<<
>>

повествовательные образы России, ее женщин и мужчин

Штампы — знаки искусства. Верстовые столбы. Следуя им, жизнь, сама не замечая того, превращается в легенду и сказку.

Андрей Синявский. «Голос из хора»

Лишь продукты пропитанья вкус наш радуют подчас...

Но готовься жить заране без ветчин и без колбас!

Без кондитерских изделий!

Без капусты! Без грибов!

Без лапши! Без вермишели!

Все проходит. Будь готов.

Из стихотворения Тимура Кибирова

Однажды (в 1990 г.) за чаем в небольшой компании речь зашла о «полном развале» советского общества. Собеседники обменивались примерами нелепостей и беспорядка в российской жизни, а кульминацией разговора стала фраза писателя Володи, которую он, весело блестя глазами, произнес с характерным презрительным смешком: «Знаешь, что такое Россия, Нэнси? Это

Анти-Диснейленд». Володя был доволен своей находкой — образом страны как мифической земли, где все запрограммировано идти не так, гигантского «парка культуры», в котором в качестве главного развлечения предлагаются разнообразные неудобства, поломки и всеобщая неразбериха. Действительно, в то время казалось, что для людей самым большим, хоть и мрачным, удовольствием было вопрошать друг друга-. «Куда мы катимся?» — после чего разворачивать захватывающе-жуткие сценарии дальнейшего распада страны. Собственно, этим мы, попивая чай, и занимались, когда Володя блеснул остроумной метафорой.

Назвав Россию Анти-Диснейлендом, Володя выразил и еще одно свое ощущение: российский и американский миры в корне противоположны, потому что базируются на противостоящих друг другу культурных фикциях. Если Диснейленд есть зримое воплощение пресловутого американского процветания и убежденности в том, что жизнь может быть сплошным удовольствием, тогда Анти-Диснейленд должен быть местом, где царят бедность, тяжкий труд и уныние. Для первого подходит образ сказочного замка с башенками, для второго — мрачной, перенаселенной коммуналки, где все ругаются из-за вечно занятой ванной.

Образ Анти-Диснейленда несет в себе и намек на «выдуман- ность» российского мира, и своим, и чужим нередко кажущегося миром сказки, продуктом мифического мышления. Как написала Зара Абдуллаева, «это пространство словно заколдовано. Самые обычные дела здесь удаются с трудом, зато невероятные осуществляются легко. Причинно-следственные связи отменены, а здравый смысл не имеет цены. Поэтому “умные” зачастую оказываются в дураках, а “дураки” добиваются успеха» *.

’ Цит.: Geertz С. Popular Culture // Russian Culture at the Crossroads: Paradoxes of Post-Communist Consciousness / Ed. D. Shalin. Boulder, 1996. (Перевод Зары Абдуллаевой.)

Русские часто произносят фразу «наша сказочная жизнь». Даже об Октябрьской революции один журналист сказал- «.. сказка так долго была популярна» («Огонек». 1989, № 36, с.1). Писатели-сатирики от Салтыкова-Щедрина до Синявского сумели развернуть подобные ощущения в целые абсурдистс- ко-фантастические саги, многие из которых навевались утопическими попытками государства, всегда грандиозными и часто чудовищными, создать и упрочить фантастическую, мифическую реальность (литература задолго до 1917 г. начала пародировать эти попытки).

Но и в обычных разговорах обычных людей российская действительность подчас предстает в виде настоящей волшебной сказки. Есть масса широко бытующих образов, тем, стилистических приемов и жанровых форм, которые снабжают коллективное воображение и обыденную речь средствами создания нарративов сказочного типа, пассажей, словно принадлежащих сказке. Наполненные закодированными символами, они и становятся опорами того культурного мира, который русские называют «наша сказочная жизнь» и который они постоянно дискурсивно воспроизводят. Клиффорд Гирц имеет в виду именно эти структуры, когда в эссе «Размытые жанры» говорит о такой стороне социального действия, как «многократное исполнение — вос-произведение и вос-чув- ствование известных форм», и о «повторе формы, будто бы поставленной на сцене самими зрителями и ими же разыгранной» (Geertz 1983: 28, 30)[12].

А осью, вокруг которой все это развертывается, является создание индивидуальной и групповой идентичности. Структуры, формирующие социальный мир, принадлежат человеку; локальные миры — это, можно сказать, побочные продукты

самосозидания людей. Как пишет Барбара Мейерхофф, «одним из наиболее устойчивых, хотя и неуловимых способов познания людьми самих себя является демонстрация самих себя самим себе, производимая с помощью многочисленных форм: рассказывая самим себе о происходящем, драматизируя свои притязания через ритуалы и другие коллективные действия, делая видимыми реальные и желаемые истины о себе и о значимости своего существования посредством воображаемого и перформативного производства» (Meyerhoff 1986: 2б1)-\

Наблюдения над русским разговором сосредоточены именно на том, как творят и как представляют себя его «персонажи» — создатели и обитатели русского «Анти-Диснейленда», часто будто бы шагнувшие прямо из сказочной страны богатейшего русского фольклора.

<< | >>
Источник: И. Калинин. Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки.. 2005

Еще по теме повествовательные образы России, ее женщин и мужчин:

  1. ОБРАЩЕНИЯ, КОТОРЫМИ МЫ ПОЛЬЗУЕМСЯ
  2. § 4. Парные принципы
  3. КОСМОС ИСЛАМА
  4. «жизнь»
  5. Реализм середины XIX века
  6. Изобразительное искусство XX века. Основные направления
  7. повествовательные образы России, ее женщин и мужчин
  8. I.2. Фольклорная антропология: тело инородца
  9. 2.1. РОЛЬ И МЕСТО УСТНОГО НАРОДНОГО ТВОРЧЕСТВА В КУЛЬТУРНО-ЭТНИЧЕСКОМ СТАНОВЛЕНИИ ЛИЧНОСТИ
  10. Имя числительное
  11. Глава 3 ВОЗРОЖДЕНИЕ И АНТИЧНОСТЬ
  12. § 3. Прагматика языкового знака
  13. § 2. «Инфотейнмент», «финишинг», «эвент экшн», акции и прочее – кому угодно голову заморочат
  14. Список литературы
  15. 2.2 Любовь и семья как нравственные доминанты СМИ РПЦ
  16. Заключение