<<
>>

Ритуальная инверсия и утопические образы Запада

Вместе с отрицанием всего советского пришло возвеличивание всего, на чем прежде стояло позорное клеймо «капиталистический Запад». Советские СМИ регулярно выставляли напоказ примеры жестокости, несправедливости и противоречивости капиталистической системы, перестройка поменя

ла минус на плюс- теперь показывали бедных в США, которым оказывается медицинская помощь, и тут же — русских матерей, горько жалующихся, что их тяжело больные дети не могут получить ни лекарств, ни необходимого лечения.

Мифические картины Запада (такие же односторонние, какими были прежние демонстрации «ада» западной жизни) стали орудием в атаке на мифологию социализма.

Я поняла это по многочисленным разговорам со своими друзьями и знакомыми: говоря о проблемах советского общества, они часто спрашивали меня, существуют ли аналогичные проблемы в США. Сколько я ни старалась объяснить противоречия и сложности американского общества и проиллюстрировать их жизненными историями, я так и не смогла добиться настоящего понимания — меня как будто не слышали. Популярное мифотворчество на тему западного изобилия приняло форму некоего идеологического барьера (Eagleton 1991: 194), который перекрывал путь для адекватного восприятия моих слов. Это явление, конечно, было не ново: и до перестройки в СССР бытовал мифический образ Запада, но он существовал больше в анекдотах, слухах и диссидентских разговорах. Однако в период гласности этот образ приобрел почти официальный, защищенный от критики статус. Ритуальная инверсия потребовала смены советской идеологии на диаметрально противоположную. Ключевым моментом здесь является то, что речь идет именно о новой идеологии — т.е. вещи столь же мистифицирующей, сколь и ее советские предшественники. И в частных беседах, и в публичном общении происходило, таким образом, «некритическое восприятие западных моделей, основанное на недостаточном их знании, и почти механический переход на позиции, противоположные принятым в предшествующий период» (Lewin 1995: 303).

Эту смену идеологической модели можно было наблюдать и в политике, и в экономике, но мне как этнографу она была заметнее в сфере самоидентифицирования граждан. В то время как стабильные советские идентичности — на уровне индивидуальности, группы и нации — критиковались и поверга-

ЯПП

лись в прах, возникали новые образы (королева красоты, валютная проститутка, бизнесмен, мафиозный босс) Неудивительно, что эти новые идентичности были смоделированы в соответствии с архетипом американских «плохих парней», давно эксплуатировавшимся советской пропагандой в качестве эмблемы капиталистического зла. Получилось, что вместо «борьбы со злом», о которой мечтал Горбачев, гласность, сама того не желая, способствовала принятию образа «зла» в качестве эмблемы «добра» или, по крайней мере, свободы. Привлекательность мафии для молодых российских мужчин (и некоторых женщин) во время и после перестройки, с сопутствующим ей расцветом преступности и мафиозной активности, отчасти объясняется, мне кажется, той скоростью, с какой прежний образ советского человека лишался своей социальной значимости, а противоположные ему образы наполнялись положительным содержанием и достоинством.

Разумеется, самой значительной инновацией в сфере построения идентичности была реабилитация образа человека, начинающего делать свой бизнес — в какой бы то ни было форме и с любой степенью законности. Власти предержащие в массовом порядке покидали ряды коммунистической партии и переделывались в капиталистических предпринимателей, причем многие тайно или открыто переводили собственность своих бывших предприятий в свою частную собственность. Кооперативное движение 1988 г. дало начало быстрому росту класса бизнесменов, ставшего во главе либеральных экономических реформ. Мелкая торговля из нелегальной подпольной деятельности на черном рынке стала профессией для многих молодых людей. Мафия, конгломерат самых разных деятелей в хозяйственной сфере, резко усилила контроль над определенными секторами экономики, а ее присутствие и влияние стало очень заметным.

Хоть мафию и осуждали за жестокость, за ней все-таки шла некая ковбойская слава: «крутые парни» и их дерзкие и опасные дела ассоциировались с чем-то вроде переднего края капиталистического п редпри ни мател ьства.

Идеи капитализма — иные из которых уже считались весьма проблематичными на Западе — были приняты «оптом» Внедрение рыночных отношений во все сектора экономики многими рассматривалось как панацея, а социалистические идеалы стали казаться лишь долго насаждавшимся пропагандистским вздором. Захлестнутые потоком утопических картинок «западного образа жизни», люди возмечтали разбогатеть в одночасье и, прельстившись на рекламу, с готовностью вкладывали свои денежки во всякого рода сомнительные предприятия, в финансовые пирамиды (вроде печально известной МММ), которые во множестве процветали в начале 1990-х. К тому же, эти операции стали магическим решением проблемы инфляции и вопроса о том, что делать с быстро обесценивающимися деньгами.

И однако, несмотря на все это, парадигма мистической бедности, о которой я подробно говорила выше, осталась для очень многих ведущей идеологией осмысления жизни. Она позволяла людям трактовать свое экономическое положение (и его ухудшение) как знак собственной высокой нравственности в условиях социальных и экономических трансформаций, которые они не могли контролировать и в которых не могли участвовать.

<< | >>
Источник: И. Калинин. Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки.. 2005

Еще по теме Ритуальная инверсия и утопические образы Запада:

  1. МОДЕРНИЗМ И ПОСТМОДЕРНИЗМ В КУЛЬТУРЕ.
  2. Ритуальная инверсия и утопические образы Запада