<<
>>

Ритуальное обновление архаичных форм

Существовал еще один богатый источник материала для конструирования новой, «антисоветской» идентичности — дореволюционная Россия. Многие обратили свои взоры к прошлому и начали реанимировать канонические представления о людях старины.

В 1990-х это было хорошо видно по массовому, повальному выходу из КПСС и принятию многими бывшими членами партии православного вероисповедания — как будто бы они срочно обменивали один «значок легитимности» на другой.

В третьей главе я описала рождественский ужин, на который в январе 1990 г. меня пригласили знакомые. Все гости впервые в своей жизни отмечали этот религиозный праздник. У меня было ощущение, что меня пригласили просто как религиозного человека, поскольку мои знакомые знали, что я выросла в протестантской семье. Меня расспрашивали о том, как Рождество празднуется в моей церкви и в моей семье; казалось, присутствующие обретают от моих слов уверенность в важности момента и значимости религиозной практики вообще. Меня трогал их искренний интерес к религиозной жизни, но в то же время я понимала, что они всеми силами пытаются заполнить недавно появившийся в их жизни идеологический вакуум, ища для себя новые идентичности при помощи старых.

Религиозность также стала объектом коммерциализации, судя по предметам культа, которые, после благоговейных телевизионных передач и выставок в музеях, появились на рынках ремесленных изделий — в Измайловском парке, на Арбате, в киосках по городу. Всюду начали продаваться дешевые копии икон, заменив собой вездесущие статуэтки, значки, открытки и календарики с изображениями Ленина.

Однако были и более «гегемоничные» проявления этого процесса, что видно по тому, как деятели образования, вставшие перед фактом отказа государства от коммунистического воспитания в школе, немедленно и с большим энтузиазмом заменили его новым, с упором на религиозные (православные) ценности и ритуалы.

Запрещавшееся столько лет религиозное образование неожиданно вводится в некоторых государственных школах, и ведутся даже разговоры о том, чтобы повсеместно сделать его обязательной частью школьного учебного плана. Люди чувствовали, что их вынуждают переходить от коммунистической религии назад к христианской — так же, как и десятилетия назад, когда было приказано перейти от поклонения Христу к поклонению Марксу. Это, конечно, представляло большую проблему, поскольку бездумно повторяло прежнее стремление опираться на одну-единственную

зоз

идеологию, исключавшую плюрализм взглядов или религиозно-культурных идентичностей.

Однако самой неприятной стороной этого процесса инверсии и замещения было распространение этнического национализма. Советская идеология единства многонационального народа для многих индивидов и групп сменилась выдвижением на первый план своей национальной идентичности и утверждением приоритета этнических интересов внутри чрезвычайно смешанного в этническом отношении государства. Многие проявления этого процесса были положительными, например предоставление этническим меньшинствам возможности утвердить себя и оживить какие-то элементы долго подавлявшейся культурной практики, включая религиозные обычаи и обряды. Однако в последние годы национализм обнаружил и свои гораздо более темные стороны. Поднял голову антисемитизм (который и прежде не слишком пресекался): злобные антиеврейские публикации, включая старые нацистские трактаты, стали открыто продаваться на улицах. Участились и интенсифицировались проявления ненависти к так называемым «черным» — главным образом кавказцам, привозящим товары на продажу в российские города, — что привело к принятию мер, ограничивающих их деятельность. Я не могу сейчас уделить серьезное внимание этой важнейшей проблеме, обусловленной многочисленными и сложными причинами. Главная моя мысль заключается в том, что в основе многих проявлений национализма в России лежит желание отмежеваться от советского интернационализма (см.

работу Urban 1994 о практике создания различных политических идентичностей в противовес советским).

Все с той же мыслью перевернуть советскую идеологию стали активно воскрешаться старомодные образы мужчин и женщин вопреки идее равенства полов. Многие мои друзья пустились фетишизировать мифическую буржуазную модель гендерных отношений — как раз ту, против которой выступала советская власть, считавшая женщин активной частью трудовых ресурсов (Lapid us 1978;Sariban 1984; Ries 1994). Всоответ-

ствии с новой моделью, женщина должна вернуться к своей «естественной» роли устроительницы дома и матери и оставить работу вне дома мужчинам. При том что для многих российских женщин этот буржуазный идеал был частью их фантазий об альтернативе знаменитой «двойной нагрузке» советской женщины, он также способствовал распространению резко антифеминистской идеологии (Ерофеев 1993) и практики. В начале 1990-х в частных беседах, в СМИ, в политических дискуссиях потоками лились заявления о том, что женщин надо в обязательном порядке вернуть к их «естественным» домашним ролям жен и матерей и что патриархальность в доме необходима для восстановления женской и семейной нравственности. Философ-феминистка Ольга Воронина пишет:

«Эта кампания началась горбачевским заявлением о необходимости вернуть женщинам их истинное, семейное предназначение. Средства массовой информации подхватили слова лидера и, по старой привычке, восприняли их как “ценное указание”. Страницы газет и журналов заполнились статьями на “женскую” тему, однако по большей части такими, где защищались патриархальные ценности. Даже “Домострой” (руководство XVI в. по ведению домашнего хозяйства), в котором, как известно, наилучшим способом воспитания жен и детей провозглашается битье, начал пропагандироваться как памятник национальной культуры» (1993: 97—98).

Восстанавливая некоторые из патриархальных ценностей, перестройка, так сказать, узаконивала сегрегацию на рабочем месте, и многие женщины, особенно молодые, были вытеснены на должности секретарш, канцелярских служащих, администраторов и прочих представителей обслуживающего персонала.

Хотя при найме на работу всегда учитывалась физическая привлекательность женщины, открыто это стало делаться именно в период перестройки (Khanga 1991). Рекламные объявления в российских газетах приглашали на работу привлекательных женщин с длинными ногами, с хорошей фигурой и «без комплексов», что означало готовность выполнять не только секретарские, но и сексуальные функции.

Плакаты с эротической тематикой появились в продаже в переходах метро и книжных киосках в 1990 г., и вскоре развился огромный рынок порнографии, полностью запрещенной в советскую эпоху, хотя и тогда кое-что продавалось из- под полы. Эта «сексуальная гласность», знак свободы от пресного, асексуального коммунизма, способствовала не столько сексуальному раскрепощению личности, сколько некоторой перестройке в гендерных отношениях, сохранивших, однако, свою иерархичность. Хотя наблюдалась значительная активизация феминистской деятельности — в 1990 г. прошла первая феминистская конференция в Москве, в том же году открылся первый Центр гендерных исследований, образовалось большое количество женских объединений, и многие издания стали печатать материалы на «женские» темы — «эти элементы, — как пишет Е. Гощило в одном своем недавнем эссе, — все же представляют собой лишь крошечные очажки революционных изменений, пока еще косметических, а не системных. Весьма скромные, изолированные друг от друга движения поглощаются контрпотоками, частью новыми и пришедшими с Запада, а частью доморощенными, существующими с незапамятных времен» (Goscilo 1993: 240).

Появление, хотя и слабого, феминистского движения, по существу, спровоцировало и «узаконило» антифеминистские выступления на многих фронтах. Официальную советскую идеологию женской эмансипации, в полной мере так и не реализованную на практике, обвинили — равно как мужчины, так и женщины — в том, что она явилась причиной многих зол советского общества, а потому от нее следовало отказаться, как и от всего остального. Так что, хотя россияне перенимали многие элементы западной жизни, идеи и практику феминистского толка они воспринимали специфическим образом и, подвергнув критике, отвергали.

В культурном и социальном хаосе, вызванном перестройкой, патриархальность утверждала себя также в качестве политической идеологии. Многие начали выступать за «твердую руку» в руководстве страной. «Пусть будет Сталин, но дайте

мне хлеба», — гласил один из плакатов на политическом митинге. Этот жутковатый мотив, хотя и не доминировал, все же был довольно заметен и стал привычным в разговорах, на митингах, в СМИ. Больше всего такое настроение характеризовало оказавшихся вдруг на обочине жизни пожилых людей и рабочих, но в более завуалированной форме оно проявлялось и в разговорах интеллигенции.

В прессе и в частном общении люди бурно осуждали Горбачева за его колебания и нерешительность, за неспособность, как им казалось, удержать в стране социальный порядок. Граждане превозносили свободу, демократизацию, децентрализацию власти, но в то же время взывали к Горбачеву, прося любой ценой обуздать преступность, прекратить этническое насилие, восстановить экономическую стабильность и предотвратить разрушение системы социальной защиты. Получалось, что в своих речах люди, сами того не подозревая, повторяли старые представления о магической силе патерналистской власти.

Литании о «полном развале» получили огромное распространение. Они говорили о безнадежности, и в них фигурировало несколько образов: настоящее представлялось в образе «тупика», а будущее — в еще более мрачной картине «гражданской войны». История периода Гражданской войны (1918— 1921) с ее массовым террором, насилием, голодом и разрухой, ставшая известной россиянам благодаря гласности, превратилась в некую «матрицу» для разговоров о будущем России. Настроение безнадежности подогревалось страшными историями о современных гражданских войнах (в то время — этнических чистках в Армении и Азербайджане), которые обсуждались в частном общении и в СМИ, и притоком в Москву тысяч беженцев из районов конфликтов. Хотя открытых гражданских столкновений в России пока еще не случилось, люди легко представляли себе их возможность и даже называли «гражданской войной» те преступления и насилие, о которых слышали и с которыми сталкивались в своем непосредственном окружении.

Единственным выходом из хаоса многим виделось «магическое», тоталитаристское руководство[54] Хаос я назвала бы воображаемым — потому что, несмотря на бурные события и огромные трудности жизни в новых социальных и экономических условиях, Москва, собственно, выглядела вполне мирно. Как пишет Льюин, «при кризисе такого масштаба поражает как раз относительное спокойствие и отсутствие массовых беспорядков, хотя, если кризис продолжится, а отчаяние населения будет расти, события могут принять куда более драматичный оборот» (Lewin 1995: 302). В обстановке растущего отчаяния тех дней только власть внушала надежду

Возродившаяся вновь фетишизация власти принимала порой очень странные формы. В третьей главе я упомянула появление на культурной сцене гипнотизера Кашпировского. То, что делал Кашпировский, В. Тэрнер называет термином orexis (Turner 1988: 91), т.е. попыткой через ритуал реконструировать социальное «я» населения и разлаженные социальные институты, не поддающиеся процедурам и инициативам рационального бюрократического планирования. Неслучайно Кашпировский появился в тот момент, когда великие мечты о разумной перестройке начали исчезать, когда либеральная интеллигенция и образованные слои буржуазии стали открыто и всерьез подумывать об эмиграции, а угроза тотального хаоса или гражданской войны становилась все более явственной. На своих сеансах, длившихся по часу, Кашпировский, не мигая, стоял перед телекамерой и внушал зрителям: «Слушая меня, вы излечитесь от всех своих болезней. Даже если вы спите, даже если вы не верите в меня, даже если вы не понимаете по-русски... моя сила подействует на вас...

Вы излечитесь от диабета, сердечных недугов, близорукости, депрессии, даже от облысения и лучевой болезни... вы бросите курить... Алкоголики излечатся от алкоголизма, а наше общество сможет вновь обрести здоровье». Люди самой разной социальной принадлежности и самых разных убеждений, в том числе многие мои образованные, либеральные друзья, садились перед телевизором, едва там появлялся знаменитый психотерапевт. На следующий день все только и говорили что о его целительной силе[55].

Однажды в булочной, в очереди в кассу, я услышала такой разговор. Молоденькая кассирша держалась рукой за щеку — чувствовалось, что ей нехорошо. «Вы что, заболели?» — спросила ее покупательница. «Нет, у меня зуб болит», — ответила девушка. «Вам надо посмотреть Кашпировского». — «Да я вчера смотрела». — «И не помогло?» — поразилась женщина. «Нет», — грустно сказала обманувшаяся в своих надеждах кассирша.

Еще один гипнотизер, Чумак, появился на телевидении примерно в это же время; он предлагал людям во время своих сеансов ставить возле телевизора сосуды с водой, продукты, косметику, обещая, что они зарядятся целительной силой. Одна моя молодая знакомая, биолог, действительно клала у телевизора свои кремы для лица, ожидая повышения их эффективности. Среди прочего Чумак говорил, что его гипноз не действует на тех, кто употребляет алкоголь, — странное слияние магии и антиалкогольной агитации.

Парадокс состоял в том, что для оздоровления страны эти ритуалы предлагали вернуть ее в состояние, при котором население было склонно всей массой реагировать на действия власти как на гипнотическую силу. На каком-то очень глубоком уровне немигающий взгляд Кашпировского с телеэкрана призывал: возвращайтесь к привычному состоянию транса,

ничего не изменится, ничего не получится, ничего не выйдет, если мы не отдадимся гипнотической власти сегодняшнего харизматического лидера. То, что Кашпировский был избран депутатом Государственной думы, свидетельствует о проницаемости границ между мистицизмом и политикой.

Даже фигура академика Андрея Сахарова попала в это царство магии. Еще при жизни он был вознесен со своего доперестроечного положения «не-личности» (как высокомерно заявила мне одна женщина в 1985 г., «он для нас не существует») на уровень символа высокой морали, и когда он умер в середине декабря 1989 г., за его гробом шли десятки тысяч людей. Это было одно из крупнейших спонтанных собраний народа в период перестройки. Вышагивая километры по глубокому мокрому снегу под ледяным дождем, люди оплакивали смерть человека, которого его инакомыслие сделало великим святым (см. Tiimarkin 1990). Известный ученый Д.С. Лихачев провозгласил Сахарова пророком, человеком XXI в. и попросил у великого современника прощения за то, что многие «из нас» были лишь пассивными защитниками прав человека. Академик Осипян назвал его «великим русским человеком» и «личностью, подобной Толстому», «подобной Ганди», и заявил, что «человечество никогда его не забудет». Он сказал, прибегая к метафоре родства, что Сахаров был «нам настоящим старшим братом». Журналистка из «Московских новостей», охваченная экстатическим чувством communitas, высказала надежду, что «это начало великого объединения: самые разные люди подходят к нам и обнимают нас».

Похороны Сахарова оказались массовым ритуалом сознательного прославления ценностей демократии и прав человека. Многочисленные ораторы и плакаты призывали людей равняться в своей жизни на Сахарова. На одном плакате, например, было написано: «Андрей Сахаров отдал свою жизнь за народ. Что отдаст народ?» И все же в этом акте прославления демократических ценностей Сахаров выступал как «единственный», кто смог бы искупить все грехи общества, — тем

зю

самым усиливалась идеологическая зависимость от исключительной, харизматической силы, силы святости.

<< | >>
Источник: И. Калинин. Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки.. 2005

Еще по теме Ритуальное обновление архаичных форм:

  1. ЧТО ТАКОЕ ДАОСИЗМ? ОПЫТ ПОСТРОЕНИЯ НОВОЙ МОДЕЛИ
  2. ТЕОЛОГИЗАЦИЯ СОВРЕМЕННОГО СИОНИЗМА
  3. 8.8. Каноническое (церковное) право
  4. ВАРИАЦИЯ ПЕРВАЯ (СТРУКТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ)
  5. Ритуальное обновление архаичных форм
  6. СЕКСУАЛИЗОВАННЫЙ МИР
  7. КИТАЙСКАЯ АЛХИМИЯ1*
  8. Глава 4. Очерк развития этнологии в России
  9. ТЕОРИЯ РИТУАЛА В ТРУДАХ ВИКТОРА ТЭРНЕРА