<<
>>

ВВЕДЕНИЕ

Этнография начинается, пишут американские антропологи К. Бэссо и Г. Селби, «с целенаправленной попытки выявить и описать те символические средства, которыми члены общества пользуются для осмысления и истолкования своего опыта» (Basso and Selby 197б: 3).

Интерпретативная традиция в антропологии требует от исследователя раскрытия самих основ тех процессов, посредством которых представители одного и того же сообщества понимают и передают друг другу смысл явлений повседневной действительности; обнаружения первоэлементов тех систем — ритуальных, дискурсивных или же систем общественной практики, — которые выражают присущую данному сообществу «особую манеру воображения реальности» (Geertz 1983: 173).

В основе своей строящееся на личном общении, на наблюдении за жизнью отдельных людей и их взаимодействием в

разного рода малых группах, на внимании к способам, с помощью которых люди описывают свой мир, этнографическое исследование представляет собой «ремесленную работу по обнаружению обобщенных принципов за локальными фактами» (Geertz 1983; 167). Мост между «локальными фактами» и «обобщенными принципами» является герменевтическим мостом. Для его наведения требуется совершать многократное челночное движение между отдельными нитями значений и делать это, пока не станет видимым некий узор. Хотя для этого «узора» есть общепринятое название — культура, этот термин подобен стенографическому значку, отображающему, но не раскрывающему понятие о многосложных, зыбких, переменчивых системах кодов и символов, которыми люди пользуются для индивидуального или коллективного самовыражения и самоутверждения.

Впервые я приехала в Россию в 1985 г., и первым человеком, с которым мне довелось говорить, была моя соседка по купе в транссибирском экспрессе, мчавшем на запад, в Москву, — Дуся. Еще красивая в свои шестьдесят с небольшим, синеглазая и золотоволосая Дуся направлялась из Якутска, в котором жила, в небольшую деревеньку в четырех часах езды к северу от Красноярска — путешествие в три с половиной тысячи километров в один конец, которое она, с пересадками, на поездах и автобусах, проделывала за неделю.

В той деревушке в 1944 г. была похоронена ее мать, и сейчас Дуся совершала свое ежегодное паломничество на могилу. Она везла с собой связку искусственных цветов и собиралась дать денег кладбищенскому сторожу, чтобы тот присматривал за могилой; после этого ей предстоял обратный путь в Якутск. Дуся много расспрашивала меня об Америке и других странах, но в рассказах о себе была сдержанна, от вопросов о политике и жизни в СССР уклонялась. Наш разговор о Советском Союзе вращался, в основном, вокруг разнообразия сибирской погоды.

В 1995 г. первым, у кого я, находясь в командировке в Ярославле, взяла интервью, оказался глава местной преступной

группировки. Один знакомый пригласил меня на обед в компании с неким «бизнесменом» по имени Алеша. Этот красивый мужчина лет тридцати потряс меня своим ответом на вопрос, каким бизнесом он занимается. «Я бандит», — сказал он с улыбкой, наслаждаясь произведенным эффектом. За обедом он охотно делился знаниями о мафии в «новой России» и развлекал меня рассказами о своей последней «отсидке». Остаток дня Алеша пригласил меня провести, объезжая вместе с ним на машине его «клиентов», среди которых были и прежние партийные боссы, ныне — члены деловой элиты Ярославля.

Эти две встречи, разделенные десятью годами и тысячами километров (и буквально, и символически), иллюстрируют тот род общения, на основе которого сделано мое этнографическое исследование. Конечно, эти, как и все другие, знакомства много значат для меня лично — как встречи с запоминающимися людьми, — но они весьма значимы и в этнографическом плане; их можно «расшифровать» или истолковать с разных точек зрения — это двери, ведущие в лабиринты множества систем: ценностных, идеологических, смысловых, систем личностных самоопределений и образов жизни. Скрытность Дуси в 1985 г. и Алешина бравада в 1995-м говорят о многом: о различиях в поведении мужчин и женщин, о влиянии событий прошлого на современность, о несхожести личных пристрастий и способов существования, о роли государства в жизни отдельной личности, об огромных изменениях, произошедших в обществе за это революционное десятилетие.

По таким встречам можно судить и о специфике (или, может быть, странности?) этнографической работы. В том, в какой точке общественной системы — особенно в такой огромной стране, как Россия, — оказывается исследователь, неизбежно присутствует какая-то степень случайности. С Дусей и Алешей я познакомилась при совершенно разных обстоятельствах: с первой — просто потому, что мы оказались попутчицами в поезде, второй же был звеном в цепочке знакомых между собой людей (друг приятеля одного из родственников

моего близкого друга), которые знали о моем желании встретиться с представителями деловых кругов

За то время, что я пробыла в России (а работала я, главным образом, в Москве, хотя выезжала и в другие места и одно лето провела в Ярославле), я не раз оказывалась перед проблемой выбора темы и оптимального способа для сбора соответствующего материала, я специально искала контактов с такими людьми, которые, как я считала, могут поделиться важными для меня догадками или же экспертными знаниями по интересовавшим меня вопросам. Но в конце концов получилось так, что значительную долю материала для этнографического исследования предоставили мне встречи с теми, самыми разными, людьми, с которыми меня просто свел случай. Целью анализа и результатом интерпретации рассказов, которые я слушала, разговоров, в которых я участвовала, наблюдений, которые я делала, стало выявление в них определенных закономерностей. параллелей, повторов, часто встречающихся сопоставлений и противопоставлений, расхожих фраз, распространенных аргументов и т.п. Беседа и любой другой культурный обмен, безусловно, представляют собой неповторимый опыт человеческого общения, но этот опыт наполнен и определенным культурным смыслом, который либо взаимопонятен для общающихся, либо для каждого из собеседников — свой, и тогда возможны расхождения в понимании и представлении вещей, в поведении людей по отношению друг к другу.

Для данной книги я отобрала некоторые из наблюдений и историй, накопленных, главным образом, за девять московских месяцев 1989—1990 гг.

Представляя их, я хочу сказать, что это не бессистемные, единичные явления, а типичные для заключительных лет перестройки примеры самовыражения россиян Все эти тексты неизбежно несут на себе отпечаток определенной культуры, как бы эфемерны и личностны они ни были или как бы на их авторов ни влияло мое присутствие

Я не ставлю своей целью всестороннее социологическое изучение процесса изменений в культуре и способах человеческого самовыражения в России во время и после перестройки Даже если бы подобное исследование было возможно, его результаты устарели бы еще до его завершения. Моя цель иная — на материале повседневных разговоров и практик показать, как в узловые, пусть подчас и разделенные целыми эпохами, моменты истории судьбы россиян перекликаются между собой; из обыденных разговоров я хочу извлечь и сформулировать те социальные и идеологические ориентиры, которым говорящие следуют и которые они сами воспроизводят.

Моя основная теоретическая посылка состоит в том, что спонтанное речевое общение (разговор) является главным механизмом, посредством которого формируются и поддерживаются во времени идеологические и культурные установки. Я считаю, что речевой, дискурсивный мир не просто отражает мир более «зримого» социального действия, но и участвует в построении последнего; таким образом, в разговоре в форме повествования или даже в форме мифа «запечатаны» модели осмысливания действительности и ценностные системы, которые, образуя своего рода «формулы» жизни данного сообщества, направляют и формируют жизнь его отдельных членов («модели жизни и модели для жизни» — Geertz, 1973: 93; Rosaldo, 1986: 134). Рассказы, истории, анекдоты, шутки, сетования, которые можно было слышать в Москве в годы перестройки, являлись не только и не просто реакцией на текущие события; они были — и я надеюсь это показать — «типичны» и потому составляли существенный элемент самих событий. Говорение — во всех видах и формах — есть ключевая составляющая производства социальных парадигм и практики и воспроизводства того, что часто называют «русскостью»

Разумеется, есть бесчисленное множество способов «быть русскими», что видно хотя бы по тому, как вели себя упомяну

тые Дуся и Алеша; грандиозные же социальные сдвиги последних лет отозвались разнообразными и поразительными изменениями в сфере практик, отвечающих за культурную идентичность.

Однако существуют отчетливые и неподвластные быстрым переменам семиотические коды, которые выступают одним из важнейших механизмов дискурсивного воспроизводства культуры и которые могут быть выявлены и изучены.

Это не означает, что такие коды представляют собой социальные или культурные детерминанты; как выразился Дмитрий Шалин во введении к своему сборнику блестящих и тонких очерков по русской культуре, «хотя механизмы человеческого понимания образуют систему, эта система никогда не бывает полностью свободна от непоследовательности и противоречивости» (Shalin, 1996:5). Я считаю, что эта мысль должна прозвучать еще сильнее: семиотические или дискурсивные коды, называемые в совокупности «культурой», всегда, на многих уровнях и различным образом оспариваются, испытывают взаимное сопротивление и даже противодействие. В России за время, прошедшее с 1985 г., дискурсивные формы «проверялись на прочность», в их системах наблюдались глубочайшие сдвиги, и этот факт означает, что любая попытка представить читателю современную российскую «речевую действительность» может оказаться в какой-то степени «этно- исторической» уже к моменту своей публикации.

Но сколь бы сильно реформы ни изменили Россию, важно осознавать, что многим системам социальных институтов, видам общественной практики и дискурсивным моделям присущи долговечность и прочность. Поэтому я и пытаюсь рассмотреть такие теоретические вопросы, как взаимосвязь неизменности и переменчивости, диалектика социального воспроизводства и революционных преобразований. То, как люди справляются с этими процессами, также является предметом изучения. Меня поразило, как замечательно мои русские друзья и знакомые выдерживали натиск обрушившихся на них общественных трансформаций, как спокойно они

адаптировались к менявшимся обстоятельствам и учились действовать по-новому, как естественно в их разговоры и рассказы входил непривычный материал, отражавший реалии переходного периода. В этой книге я хочу высказать предположение, что переживать все эти революционные перемены людям в значительной степени помогает постоянный обмен рассказами о происходящих изменениях.

Кроме того, я пытаюсь выявить в этих речевых действиях некие обязательные нарративные конвенции, которые, по моему убеждению, и обеспечивают российскому сообществу определенную степень культурной (а возможно, и психологической) преемственности в условиях массированной, капитальной социально-политической реструктуризации.

И все же анализ представленных здесь примеров из речевой практики не является моей конечной целью. Помимо интерпретации самих рассказов я пытаюсь показать, какой сложной, динамичной и подчас парадоксальной оказалась в российской перестроечной действительности роль некоторых речевых жанров. Многие разговоры, в которых я участвовала, и услышанные мной истории прямо или косвенно касались проблемы структуры и функционирования власти в российском (советском) обществе, а также той пропасти, что разделяет граждан, облеченных властью, и граждан, властью не обладающих. Однако — что я и надеюсь доказать — некоторым образом данная логика власти и безвластности в России воспроизводится и поддерживается этими самыми жалобами и рассказами, несущими заряд отрицательного отношения к власти.

Экзистенциальный вопрос, подвигнувший меня на исследование, — тот же, что без конца задавали себе сами москвичи: почему российский опыт столь богат страданиями и неудачами? В книге сделана попытка подойти одним из возможных путей к разгадке этой глубочайшего (и возможно, неразрешимого) вопроса: может быть, само постоянное воспроизведение подобных риторических вопросов как раз и способству

ет поддержанию социальных и культурных условий и институтов, ответственных за неизбывное российское неблагополучие? Таким образом, перед вами интерпретация некоторых культурных текстов, опирающаяся на изучение таких проблем, как социальная структура России, отношения власти, способы сопротивления и воспроизводства социально-культурных форм, трудности демократизации, а также парадоксы и потенциал социальных трансформаций.

<< | >>
Источник: И. Калинин. Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки.. 2005

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Введение
  2. Введение, начинающееся с цитаты
  3. 7.1. ВВЕДЕНИЕ
  4. Введение
  5. [ВВЕДЕНИЕ]
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение Предмет и задачи теории прав человека
  8. РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ ЧАСТИ ПЕРВОЙ ГРАЖДАНСКОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  9. РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ ЧАСТИ ТРЕТЬЕЙ ГРАЖДАНСКОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  10. ВВЕДЕНИЕ,
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИИ. БОРЬБА ЗАВВЕДЕНИЕ КОНСТИТУЦИИ
  15. Раздел II ИСТОРИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕВ ПСИХОЛОГИЮ
  16. Раздел III ЭВОЛЮЦИОННОЕ ВВЕДЕНИЕВ ПСИХОЛОГИЮ
  17. Введение
  18. Понкин И.В. Анализ ситуации, связанной с исполнением решения Президента Российской Федерации Д.А. Медведева о введении изучения в школах основ религиозной культуры
  19. Введение. Мировое хозяйство — глобальная географическая система