<<
>>

V

Познание того, каковы вещи реальной действительности сами по себе, какова их природа, их сущность, нам недоступно. Эта мысль в категорической форме многократно повторяется во всех сочинениях Кондильяка.

В «Трактате об ощущениях» выдвигается тезис, очень близкий к аргументации Беркли: наделенная чувствительностью статуя воспринимает только свои собственные состояния, свои модификации, свои ощущения, «она воспринимает не тела сами по себе, она воспринимает лишь свои собственные ощущения» (ч.

II, гл. 5, § 6). В таком же положении находимся и мы. Ссылаясь на такие высказывания Кондильяка, некоторые историки философии полагают, что именно его сенсуалистическая теория познания заставляет его отвернуться от материализма и отрицать не только возможность познать какие-либо свойства внешдих вещей, но и возможность решить вопрос о том, существуют ли какие-нибудь вещи вне нас. В Кон- дильяке эти ученые видят позитивиста. Так, Ж. Валь, характеризуя гносеологические взгляды Даламбера и Кондильяка, пишет: «Эти философы, в особенности Кондильяк, позитивисты»21. По словам Ж. Jlepya, Кондильяк считал, что понятия, создаваемые нами на .основе ощущений, «не представляют никакой подлинной реальности»22. «Насколько этот сенсуализм и позитивизм сам по себе мало материалистичен,— говорит Виндельбанд,— или насколь-< ко мало он претендует на материалистичность, доказывает теория познания Кондильяка» 23.

Верно, конечно, что Кондильяк не претендует на материалистичность своего учения. Но содержание его нро^ изведений, как мы видели, свидетельствует о материали- стическом характере его сенсуализма. Не случайно он с восхищением говорит о Бэконе, которого считает великим мыслителем и своим прямым предшественником. А о Гассенди Кондильяк пишет, что он «соединял здравые суждения с эрудицией» и был единственным человеком, «который видел недостатки перипатетизма лучше, чем весь его век и все предшествующие века»24.

И далее: «Опровергнув клеветнические обвинения, в течение стольких веков бесчестившие доброе имя Эпикура, Гассенди попытался воскресить атомистическую систему. Он отсек от нее противоречащие религии заблуждения. Он представил ее в новом свете с исключительной проницательностью» 25. Точка зрения Кондильяка отличается от взглядов не только Беркли, но и Юма. Даже там, где Кондильяк говорит, что мы воспринимаем лишь свои собственные состояния, свои модификации, он подчеркивает, что состояния эти вызываются воздействиями внешних предметов па наше тело. То, что они существуют объективно, и то, что вызываемые ими ощущения заставляют нас приписывать им определенные черты, не подвергается сомнению. Но при этом остается открытым вопрос: «Существуют ли эти черты в телах такими, какими они нам кажутся, или те в телах ничего подобного нет...» (Об иск. рас., кн. I, гл. 7), ибо мы, по словам философа, познаем лишь поверхность объектов, но не их внутреннюю природу. Кондильяк часто повторяет это положение: нам доступны лишь явления вещей, но не их сущность.

Этот взгляд коренным образом расходится с диалектическим пониманием, согласно которому явления какого- либо объекта — это различные его стороны, черты. Все они связаны между собой, а сам объект связан с другими объектами. Главные среди этих связей, играющие решающую роль для объекта (а значит, и для всех его сторон), называют его сущностью; они так или иначе проявляются во всех сторонах объекта, вне которого они не существуют. Таким образом, как бы различны, даже противоположны ни были явления и сущность, они не существуют друг без друга, они пребывают в одном и том же объекте, образуя органическое единство. Всякое явление существенно, т. е. в той или иной мере выражает сущность объекта. Его сущность является, т. е. находит свое выражение в явлениях, которые обязательно несут на себе печать связей, в которых они участвуют.

Такова диалектика явлений и сущности, в силу которой познание даже самых незначительных, поверхностных явлений содержит в себе в какой-то степени знание сущности, хотя бы крупицу этого знания.

Легко заметить, что сказанное относится и к противоположности между тем, как вещь выступает перед нами, и тем, что она представляет собой в действительности.

Следует также иметь в виду, что в силу бесконечной сложности любого объекта связь, главная на одном уровне этого объекта, не является главной на другом, более глубоком его уровне, и процесс познания представляет собой следующие друг за другом переходы от выяснения сущности первого порядка к раскрытию сущности второго, третьего и т. д. порядков. Ни на одном из этапов этого процесса наше знание не является исчерпывающим. Ни на одном этапе мы не познаем «самую первую сущность». Кондильяк приближается к пониманию этого, когда пишет, что нам вполне доступно познание такого свойства вещи, «о котором можно сказать, что оно причина всех прочих свойств. Это свойство может рассматриваться как сущность по отношению к качествам, которые оно объясняет» (Об иск. рас., кн. I, гл. 3). Правда, эту сущность философ называет «вторичной», потому что, даже когда она нам известна, «останутся отношения, которых мы не сможем объяснить, и останутся даже такие отношения, которых мы не сможем обнаружить» (там же). Кондильяк видит «вторичность» этой доступной нам сущности, вероятно, и в том, что она не дает исчерпывающего знания о вещи, и в том, что сама она может корениться в более'глубокой сущности; химики, например, говорит он, неправы, полагая, что им удалось узнать первые элементы вещей; ведь нет доказательства того, что сами эти элементы не представляют собой сложных образований (см. «Трактат о системах», гл. 12). Самой «первой сущности», зная которую «мы могли бы с точностью доказать все отношения» (Об иск. рас., кн. I), другими словами, сущности, постижение которой даст исчерпывающее знание о вещи, нам достичь невозможно.

То обстоятельство, пишет Кондильяк, что предсказания скептиков о принципиальной непознаваемости того, что позднее было успешно познано, не сбылись, дает все основания считать, ч^го и в дальнейшем науке удастся успешно разрешить проблемы познания, кажущиеся ныне неразрешимыми, и проникнуть в области, которые теперь пам представляются недоступными.

Он не сомневается в том, что различные стороны объектов и присущие им связи доступны нашему познанию, что знания о тех и о других могут безгранично расширяться и углубляться. Однако, исходя из положения, что между явлениями и сущностью, между тем, как мы видим вещь, и тем, какова она сама по себе, непроходимая пропасть; не видя их диалектического единства, он заключает: раз то, что нам известно, знание явлений, значит, у нас нет знания сущности. С этой точки зрения любое достижение науки может быть истолковано в духе агностицизма.

К мысли о непознаваемости сущности вещей Кондильяка приводят и другие соображения. Уже в первом своем труде он исходит из того, что в реальной действительности существует лишь единичное, лишь отдельные вещи, что роды и виды, в которые мы объединяем вещи,— это классы, создаваемые нами для нашего удобства; объективно они не существуют. Это положение повторяется во всех работах, где рассматривается соотношение единичного и общего в познании и действительности (см. Тр. об ощ., ч. IV, гл. 6, прим. к § 6; «Язык исчисления», кн. I, гл. 4 и др.).

Особенно обстоятельно развивается эта мысль в «Логике». Мир реально существующих вещей, читаем мы там, состоит только из индивидов. Поэтому первые идеи, возникающие у нас под воздействием вещей на наши органы чувств,— идеи единичных предметов. Но при попытке назвать особым словом каждый предмет память утомляется и все идеи в нашем уме перемешиваются. Чтобы избежать этого, мы, столкнувшись с новым предметом, называем его тем же словом, каким первоначально назвали единичный предмет, чем-то на него похожий, а распространяя это имя на другие сходные индивиды, мы тем самым создаем классы, роды и виды (см. ч. I, гл. 4). В идеях индивидов мы выделяем ту часть, которая встречается в каждой из них. Это и есть то, что называют общей, или абстрактной, идеей. Идея индивида есть знание о существующем вне ума единичном предмете, общая же (или абстрактная) идея не есть знание об объективной реальности, потому что вне нашего ума, в действительности, части индивидов не существуют вне индивидов, отдельно от них (см.

там же, ч. II, гл. 5).

Однако в различных работах Кондильяка обстоятельно и убедительно говорится об огромной роли, которую играют абстрактные, общие понятия в возникновении и развитии всех наших знаний: без них мы вообще «не могли бы ни о чем рассуждать» (там же, ч. И, гл. 5), Тезис — общие понятия созданы лишь для нашего удобства и вовсе не сообщают нам о природе вещей самих по себе — тем самым распространяется на все или почти все наши знания. Номинализм накладывает на многие выс^ казывания Кондильяка явственную печать агностицизма.

Но номиналистические идеи, постоянно выдвигаемые в работах философа, отлично уживаются в них с признанием того, что роды и виды «лишь способ классифициро- вать вещи в соответствии с отношениями, в которых они находятся с нами, и с отношениями, в которых они находятся между собой» (там же, ч. II, гл. 5. Подчеркнуто мною.— Б. ?.), что знание, соответствующее реальной действительности, можно получить, лишь пользуясь аналогией, потому что в объективном мире «нет вещи, которая не была бы сходна со многими другими вещами» (Яз. исч. Предмет этого сочинения), иными словами — с признанием того, что в самих вещах наличествует то самое общее, объективное существование которого отрицается номиналистами.

Конечно, не высказывания о непозпаваемости вещей, о том, что их сущность скрыта от нас, обеспечили Кон- дильяку выдающееся место в том идейном течении, благодаря которому XVIII век вошел в историю как век Просвещения. Ведь представители этого течения, придававшие огромное значение разработке методов исследования, позволяющих успешно познавать природу и общественную жизнь, были убеждены, что, если убрать с пути науки преграды, мешающие ее развитию, наука способна достичь величайших успехов в познании реальной действительности, что успехи научного знания, его распространение и широкое применение разрешат все социально- политические и моральные проблемы, стоящие перед человечеством.

Дело в том, что убедительное опровержение доводов, выдвигаемых Кондильяком в пользу учения о непознаваемости вещей, содержится в тех же самых его произ- ведениях, в которых мы находим проникнутые агностицизмом рассуждения.

Так, в «Трактате об ощущениях», где немало агностических высказываний, говорится, что есть идеи «смутные», хотя и позволяющие отличить один объект от другого, но не сообщающие об элементах, из которых они состоят, и «отчетливые» идеи, сообщающие об этих элементах, идеи величины, количественных отношений, геометрических фигур, пространственных отношений (см. ч. IV, гл. 6, § 12). Статуя заявляет: «Составляемые мною идеи о чувственно воспринимаемых вещах смутпы, и я имею лишь несовершенное знание об отношениях между ними. Но достаточно мне образовать несколько абстракций, чтобы получить отчетливые идеи и усмотреть отношения более точно» (там же, ч. IV, гл. 8, § 5). Оказывается, что нам доступно не только знание отношений вещей к нам, но и знание отношений меоісду вещами, отношений, существующих вне нас и независимо от нас. Будучи первоначально несовершенным, это знание может быть усовершенствовано: мы можем составлять на этот счет отчетливые идеи, более точно описывающие эти объективные отношения, образовав на основе первоначальных чувственных данных абстрактные понятия. Так, отчетливыми и «полными идеями мы обладаем», когда создаем абстрактные понятия об отношениях, рассматриваемых в метафизике, в этике, не говоря уж о математике (см. там же. Извлечение. Резюме четвертой части). Но что собой представляют эти абстрактные понятия, например, в математике?

Кондильяк указывает, что математические понятия о пространственных и количественных отношениях извлечены из опыта, из объективной действительности, а не из недр нашего сознания26. Наши руки так устроены, что они не могут ощупывать тело, не замечая его величины, формы, частей, из которых оно состоит. Поочередно ощупывая шары, кубы и другие тела различной величины и формы, статуя, пораженная различиями между ними, постарается «исследовать все то, чем они отличаются друг от друга, и она мало-помалу составит себе точные понятия о них» (там же, ч. II, гл. 8, § 8). «Таким образом, она приобретает идеи прямой линии, кривой линии и многих видов фигур» (там же, § 7), т. е. создает себе отдельные идеи о тех сторонах или особенностях тел, а также о тех отношениях между ними, которые в действительности самостоятельно, отдельно от тел не существуют. В каждом теле данная его особенность, данное отношение всегда соединены со множеством других его особенностей и отношений.

Исследуя свои пальцы, наблюдая их по одному, по два и т. д., статуя выясняет всевозможные количественные соотношения между ними. Затем она обнаруживает такие же соотношения и у окружающих ее тел. Поэтому статуя хорошо «знает, каким образом какая-нибудь величина может быть вдвое больше или меньше другой величины, и она отлично знает, что такое линия, треугольник, квадрат. Стало быть, в подобных случаях она обладает отчетливыми идеями. Для этого достаточно, чтобы она рассматривала величины, абстрагируясь от предметов» (там же, ч. IV, гл. 6, § 12).

Таким образом, объективное происхождение математических понятий о пространственных и количественных отношениях не подлежит для Кондильяка сомнению. Но соответствует ли содержание этих понятий, знание, зат ключенное в них, свойствам и отношениям, объективно присущим внешним телам? Другими словами: истинны ли эти понятия? На этот вопрос философ отвечает совершенно ясно: математическое суждение, высказываемое статуей, суждение, в котором она правильно оперирует математическими понятиями, «истинно и будет всегда истинным». Статуя «обладает неизменными истинами во всех тех случаях, когда она ограничивается суждениями об имеющихся у нее отчетливых и абстрактных идеях о величинах» (там же, ч. IV, гл. 6, § 13).

В «Логике» говорится, что точность знания, имеющаяся лишь там, где каждое положение строго доказано, достижима не только в математике, но и во всех науках, когда они пользуются правильным методом (см. ч. II, гл. 7). Применяя такой метод, мы получаем точные идеи о предметах любой области природы и общественной жизни, в которых отражается «порядок, существующий между самими вещами» (там же, ч. I, гл. 4).

Вместе с тем в «Логике» неоднократно утверждается, что приобретение истинного знания об отношениях, объективно существующих между вещами, оставляет нас в полном неведении о самих вещах, об их сущности (см. ч. II, гл. 5, 9; Разъяснения...). Если бы Кондильяк считал, что отношения существуют объективно так же, как материальные вещи, но пребывают вне этих вещей и являются чем-то чисто идеальным (как полагал Лейбниц), то его утверждения о познаваемости отношений и непознаваемости вещей можно было бы согласовать. Но он отвергает наличие вне нашего сознания каких бы то ни было идеальных сущностей, идеальных отношений, ничего общего с вещами не имеющих. Он постоянно повторяет, что и математические отношения, и все прочие отношения, с которыми имеет дело наше познание при изучении вещей,— это отношения самих вещей. Другое положение, неоднократно высказываемое Кондильяком: все вещи (как и различные элементы внутри каждой вещи) находятся в тех или иных отношениях друг с другом; всем вещам присущи определенный «порядок», определенная «система».

Какие выводы можно сделать из этих двух положений? 1. Раз объективно существующие отношения — это отношения самих вещей, значит, пребывая в вещах, отношения коренятся в них, в их сущности. Следовательно, любое реально существующее отношение между вещами обязательно есть проявление их природы. 2. Раз все тела в природе образуют систему, будучи связанными всевозможными отношениями, значит, о теле, игнорируя его отношения с другими телами, ничего нельзя сказать27. А отношение всегда обусловлено тем, что представляют собой причастные к этому отношению вещи,— их природой, их сущностью. Значит, коренные свойства любой вещи, ее природа, ее сущность в той или иной мере обязательно находят выражение в ее отношениях с другими вещами. «Поэтому естествознание познает тела, только рассматривая их в отношении друг к другу, в движении» 28.

Лишь мысленно, создав соответствующие понятия, можно отделить отношения от вещей. Абстрактное, метафизическое понимание этого абсолютизирует отделение первых от вторых, допуская, что эта их изолированность друг от друга реально существует. Конкретная, диалектическая трактовка этого вопроса заключается в признании того, что в реальной действительности вещи и отношения — неотделимые друг от друга стороны единого целого; что в силу этого познание вещи всегда есть в той или иной мере познание присущих ей отношений, а познание отношений всегда дает ту или иную степень постижения вещей, которым данные отношения присущи. Сделать этот вывод, с необходимостью следующий из принятых самим Кондильяком посылок, ему помешала абстрактная, рассудочная интерпретация категорий «вещь» и «отношение».

Приобретать знания о вещах, говорит Кондильяк, нас заставляют наши потребности, которые эти вещи могут удовлетворить. Рост потребностей в количественном и качественном отношении, возрастание трудности их удовлетворения — вот что определяет и объем наших знаний, и их содержание. Здесь он следует за Локком, считавшим, что наши познавательные способности «приноровлены к потребностям жизни и неплохо служат нашим целям, если только дают нам достоверное знание тех вещей, которые пригодны или непригодны нам» 29. Это, впрочем, не мешает Кондильяку вложить в уста статуи такую речь: мои ощущения не доказывают, что качества, приписываемые мною вещам, существуют вне меня, что эти качества присущи самим вещам. «Следовательно, я могла бы быть такой, какая я есть, иметь те же самые потребности, желания, страсти, даже если предметы, которых я добиваюсь или избегаю, не обладали бы ни одним из этих качеств» (Тр. об ощ., ч. IV, гл. 8, § 5). Но когда философ, рассматривая зависимость знаний от потребностей, вдается в подробности, выясняется нечто весьма отличное от этого тезиса.

Человеческое тело устроено так, что удовлетворение его потребностей обеспечивает его сохранение, а если они не удовлетворяются, человек страдает и в конце концов гибнет. В окружающей его природе множество «предметов, от которых он зависит» (там же, ч. IV, гл. 5); он должен к ним приспособиться, а не наоборот, ибо от них зависят не только его счастье и несчастье, но и его жизнь и смерть. К этим мыслям философа непосредственно примыкает его «Рассуждение о свободе».

Трактовка свободы у Кондильяка отличается от позиции многих французских материалистов XVIII в., рассматривавших свободу и необходимость односторонне, как абсолютно исключающие друг друга противоположности. Им представлялось чем-то самой собой разумеющимся, что материалистическое решение психофизической проблемы означает признание абсолютной предопределенности кая{- дой мысли человека, каждого его чувства и поступка. В этом были убеждены не только Ламетри, Гольбах, Гельвеций, но и Дидро, который в отличие от других представителей материализма XVIII в. видел, что фаталистический детерминизм вступает в противоречие с другими положениями материалистической философии, но который не подозревал, что возможен другой, не фаталистический детерминизм.

Иначе решает этот вопрос Кондильяк. Пока мы следуем лишь привычкам, пишет он, мы хотя и не поступаем против своего желания, но не выбираем своего образа действий, а лишь покоряемся обстоятельствам. Здесь нет свободы. Свобода имеет место лишь там, где налицо способность поступать так, как ты не поступаешь, и не поступать так, как ты поступаешь, т. е. там, где есть возможность выбрать тот образ действий, который представляется лучшим и ведущим к намеченной цели. Выбор этот возможен, лишь если мы в состоянии предвидеть последствия своих поступков и обдумать их, сравнив их друг с другом. «Но чтобы обдумывать, надо знать выгоды и невыгоды повиновения или сопротивления своим желаниям. Л обдумывание, как мы видели, предполагает наличие опыта и знаний. Следовательно, и свобода предполагает их» («Рассуждение о свободе», § 15). Это не значит, что свобода представляет собой ничем не обусловленный произвол: «Свобода не заключается в решениях, независимых от воздействия предметов и от всякого влияния приобретенных нами знаний. Мы неизбежно зависим от предметов в силу беспокойства, вызываемого их отсутствием, ибо мы имеем потребности; мы неизбежно руководствуемся своим опытом при выборе того, что может быть нам полезным» (там же, § 17).

Свобода заключается в способности добиться своего даже вопреки противодействующим обстоятельствам, внутренним и внешним. Как этого можно достичь, видно на примере поведения кормчего. Корабль, управляемый невеждой,— игрушка волн. Искусный же кормчий, обладающий необходимым опытом и знаниями, заставляет корабль двигаться желаемым курсом даже тогда, когда ветер этому противодействует. Не зная, чего нам опасаться и что нам благоприятствует, мы всецело во власти обстоятельств и обуревающих нас страстей. Уроки же опыта, знания, им доставляемые, позволяют нам покорять обстоятельства, подавлять свои страсти, добиваться желаемого и приобрести свободу.

Даже ощущающая статуя обладает свободой в той мере, в какой она обладает опытом и знаниями. По словам Кондильяка, знания разбивают цепи рабства, державшие статую в зависимости от предметов, необходимых для удовлетворения ее потребностей, и она обретает свободу. Степень свободы зависит от объема и глубины наших знаний. С ростом объема и точности знаний растут масштабы нашей свободы. Но свобода никогда не бывает безграничной, абсолютной. Не только потому, что знания, как бы обширны они ни были, ограничены, но и потому, что мы никогда не можем полностью освободиться от власти обстоятельств — внутренних и внешних. При сильной буре руль перестает повиноваться руке кормчего, а «сильные страсти способны отнять у нас власть над собой» (там же, § 18).

Этими своими мыслями, значительно возвышающимися над уровнем философии его века, Кондильяк предстает как предшественник немецкой классической философии, одним из важнейших достижений которой был диалектический подход к решению вопроса о соотношении свободы и необходимости.

Таким образом, признание зависимости знаний от потребностей приводит Кондильяка к мысли о зависимости и нашего самосохранения, и нашей свободы воли от достоверности наших знаний об окружающих нас вещах. Значение этих зйаний так велико, что хотя «для наилучшего использования свободы необходимы самые точные знания» (там же, § 16), но даже поведение, опирающееся на «менее точные знания», не обязательно влечет за со- бой гибельные последствия для нашей свободы и нашего существования. «Только поведение наше делается от этого менее надежным. Будем же стараться приобрести все необходимые для нашего состояния знания, чтобы наилучшим образом использовать свою свободу» (там же). Ведь сам бог лишь потому хорошо пользуется своей свободой, что знает все (см. там же).

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 1. Мысль - 338 с.. 1980

Еще по теме V: