<<
>>

ОБ АБСТРАКЦИЯХ

§ 1. Мы видим, что абстрактные понятия образуются, когда мы перестаем думать о свойствах, которыми вещи различаются, а думаем только о качествах, в которых они сходны. Если мы перестанем принимать в соображение то, в силу чего данное пространство именно таково, данное целое именно таково, то мы получим абстрактные идеи пространства и целого76.

Таким образом, идеи этого рода суть лишь названия, которые мы даем вещам, рассматриваемым как сходные; поэтому-то их и называют общими идеями.

Но этого недостаточна, чтобы знать их происхождение; нужно еще высказать важные соображения об их необходимости и о недостатках, которые им сопутствуют.

§ 2. Несомненно, они совершенно необходимы. Так как людям приходилось говорить о вещах, принимая во внимание их различия или сходства, то нужно было, чтобы они могли относить их к разным классам, различаемым посредством знаков. При помощи этого они заключают в одном-единственном слове то, чего нельзя было бы без путаницы включить в длинные рассуждения. Ярким примером этого может служить употребление терминов субстанция9 душа, тело, животное. Если мы хотим говорить о вещах лишь постольку, поскольку рассматриваем каждую из них как носитель свойств и модусов, то нам нужно только слово субстанция. Если мы намерены указать более конкретно род свойств и модусов, то мы пользуемся словом душа или словом тело. Если шв, соединяя две эти идеи, мы намерены говорить о всяком живом, которое само приводит себя в движение и следует инстинкту, то употребляем слово животное. Наконец, по мере того как мы будем присоединять к этому последнему понятию идеи, различающие разные виды животных, общепринятое употребление языка обычно предоставляет нам термины, пригодные для краткого выражения нашей мысли.

§ 3. Но следует заметить, что мы определяем роды и виды вещей» или, говоря более привычным языком, распределяем их на подчиненные друг другу классы не столько в зависимости от природы вещей, ©колько от способа, каким мы их познаем. Если бы мы имели достаточно острое зрение, чтобы обнаруживать в предметах гораздо больше свойств, мы тотчас же заметили бы разницу между вещами, которые нам кажутся наиболее сходными, и смогли бы вследствие этого подразделить их на новые классы. Например, хотя различные части одного и того же металла сходны по тем их качествам, которые мы знаем, из этого не следует, что они сходны по тем качествам, которых мы еще не знаем» Если бы мы могли подвергнуть их окончательному анализу, мы, возможно, нашли бы такую разницу между ними, какую мы теперь находим между металлами различных видов.

§ 4. Ограниченность нашего ума — вот что делает общие идеи столь необходимыми. Бог не имеет в них никакой нужды: его безграничное знание заключает в себе все индивиды, и ему не труднее думать одновременно о всех индивидах, чем думать об одном-единственном. Что касается нас, то емкость нашего ума полностью исчерпана не только тогда, когда мы думаем лишь об одном предмете, но даже когда мы рассматриваем его только с какой-то одной стороны. Следовательно, чтобы установить порядок в наших мыслях, нам приходится распределять вещи по разным классам.

§ 5. Понятия, имеющие такое происхождение, не могут не иметь изъянов; и вероятно, неосмотрительное пользование ими таит в себе опасность для нас. Вот почему философы допускали в этом вопросе ошибку, имевшую серьезные последствия: они приписывали реальность всем своим абстракциям или рассматривали их как нечто самосущее (des etres) 3l, имеющее реальное существование независимо от существования вещей 774 Вот что, я думаю, дало повод к столь нелепому мнению. § 6.

Все наши первые идеи были частными (particu- lieres); это были определенные ощущения света, цвета и т. д. или определенные действия души. И вот все эти идеи представляют (presentent) истинную реальность, потому что они, собствепно, суть лишь наше существо (etre) 51, различным образом видоизмененное; ибо мы не могли бы ничего замечать в себе, что мы не рассматривали бы как наше, как принадлежащее нашему существу или как являющееся нашим существом в том или ином состоянии, т. е. чувствующим, смотрящим и т. д.; таковы по своему происхождению все наши идеи.

Так как наш ум слишком ограничен, чтобы в одно и то же время размышлять о всех видоизменениях, которые он может претерпевать, ему приходится различать их, чтобы рассматривать их одно за другим. Основанием для различения этих видоизменений служит то, что они происходят непрерывно и следуют друг за другом в нашем существе, которое кажется нам некой основой, всегда остающейся одной и той я^е.

Несомненно, эти видоизменения, так отличаемые от существа, являющегося их носителем, больше никакой реальностью не обладают. Однако ум не может размышлять о том, что есть ничто: ведь это значило бы, собственно, не размышлять. Как же эти видоизменения, взятые абстрактно или отдельно от существа, которое претерпевает их и которое совпадает с ними лишь постольку, постольку они в нем заключены, станут предметом ума? Это происходит благодаря тому, что ум продолжает их рассматривать как нечто самосущее. Привыкнув всякий раз, когда он их рассматривает как принадлежащие ему, замечать их вместе с реальностью своего существа, от которого они в таком случае не отличаются, он сохра- няет им, насколько возможно, эту самую реальность в то самое время, когда он их отличает от нее. Он противоречит себе: с одной стороны, он рассматривает эти видоизменения без какой-либо связи со своим существом, и они представляют собой ничто; с другой стороны, поскольку ничто непостижимо, он рассматривает их как нечто и продолжает приписывать им ту же самую реальность, вместе с которой он их первоначально заметил, хотя она и не могла бы больше им соответствовать. Одним словом, когда эти абстракции суть лишь частные идеи, они связаны с идеей бытия (de l'etre), и эта связь продолжает существовать.

Какую бы ошибку ни содержало это противоречие, оно тем не менее необходимо; ибо если ум слишком ограничен, чтобы охватить сразу свое существо и его видоизменения, то нужно ведь, чтобы он их различал, образуя абстрактные идеи; и хотя благодаря этому видоизменения на самом деле теряют всю реальность, которой они обладали, нужно, чтобы он ее в них предполагал, потому что иначе он никогда не смог бы сделать их предметом своего размышления.

Эта необходимость и есть причина того, что многие философы не подозревали, что реальность абстрактных идей — плод воображения. Они видели, что мы безусловно склонны рассматривать эти идеи как нечто реальное, и этим ограничивались; и, не добравшись до причины, которая заставляет нас усматривать в них эту ложную видимость, они сделали вывод, что эти идеи действительно самосущи.

Таким образом, всем этим понятиям приписали реальность, но в большей или меньшей степени, сообразно тому, кажутся ли вещи, частичными идеями которых они являются, имеющими больше реальности или меньше. Считалось, что идеи видоизменений в меньшей степени причастны к бытию, чем идеи субстанций, а идеи конечных субстанций — в меньшей степени, чем идеи бесконечного существа*.

§ 7. Эти идеи, которым подобным обравом приписывали реальность, обладали удивительной плодовитостью.

Именно им мы обязаны счастливым открытием оккультных качеств, субстанциальных форм, интенционалъных видов или, если говорить лишь о том, что обычно для современных философов, именно им мы обязаны этими родами, видами, сущностями и различиями, которые столько же самосущи и содержатся в кажгдой субстанции, определяя ее так, что благодаря им она есть то, что она есть. Когда философы пользуются словами бытие, субстанция, сущность, род, вид, не нуячію думать, что они понимают под этим только определенные собрания простых идей, которые приходят к нам через ощущение и размышление; они хотят проникнуть дальше и видеть в каждой из них особую реальность. Если мы даже добираемся до самых мелких подробностей и обозреваем названия субстанций — тело, животное, человек, металл, золото9 серебро и т. д., то все они раскрывают перед глазами философов нечто самосущее, скрытое от остальных людей.

Доказательством того, что опи рассматривают эти слова как знаки некой реальности, служит то, что, хотя субстанция претерпела некоторое изменение, они все еще спрашивают, принадлежит ли она по-прежнему к тому же самому виду, к которому она относилась до этого изменения,— вопрос, который стал бы излишним, если бы они отнесли понятия субстанций и понятия их видов к различным собраниям простых идей. Когда они спрашивают, состоят ли лед и снег из воды; является ли урод~ ливый зародыш человеком; являются ли субстанциями бог, духи, тела или даже пустота,— очевидно, что здесь вопрос ставится не о том, соответствуют ли данные вещи простым идеям, собрания которых названы словами во- да, человек, субстанция; если бы вопрос был поставлен об этом, то он разрешился бы сам собой. Но тут речь идет о том, чтобы узнать, заключают ли в себе эти вещи определенные сущности, определенные реальности, относительно которых предполагается, что их обозначают слова вода, человек, субстанция.

§ 8. Этот предрассудок заставил всех философов думать, что нужно давать дефиниции субстанциям через ближайшее видовое отличие, наиболее подходящее для выражения их природы. Но нам надо еще дождаться от них [удовлетворительного] примера такого рода дефиниции. Подобные дефиниции всегда будут порочны из-за того, что философы не в силах познать сущности; об этом своем бессилии они не подозревают, потому что настраивают себя в пользу абстрактных идей, которым ОБИ при-» ппсывают реальность и которые затем принимают за самое сущность вещей.

§ 9. Злоупотребление абстрактными понятиями, которым приписывается реальность, обнаруживает себя еще более явно, когда философы, не довольствуясь разъяснением на свой лад природы того, что есть, хотят разъяснить природу того, чего нет. Можно было услышать их рассуждения о созданиях, исключительно лишь возможных, как о созданиях существующих; они приписывали реальность всему вплоть до небытия, из которого эти создания, [как они считают], возникли. Спрашивается: где были эти создания до того, как бог их сотворил? Ответить нетрудно, потому что это значит спросить, где они были до того, как они были, на что, мне капается, достаточно ответить, что их не было нигде.

Идея возможных созданий есть не что иное, как абстракция, которой приписали реальность, абстракция, которую мы образовали, перестав думать о существовании вещей и думая только об известных нам качествах этих вещей. При этом мы думали о протяженности, о фигуре, о движении и покое тел и перестали думать об их существовании. Вот так мы создали себе идею возможных тел, идею, которая лишает их всей их реальности, потому что полагает их небытие и, впадая в явное противоречие, сохраняет их, потому что представляет их нам как нечто имеющее протяженность, фигуру и т. д.

Не замечая этого противоречия, философы рассматривали эту идею лишь с этой последней стороны. Вследствие этого они тому, чего совсем нет, придали реальность существующего; и некоторые из них полагали, что дм удалось наглядным образом разрешить самые щекотливые вопросы творения.

§ 10. «На мой взгляд,— говорит Локк,— такой способ выражения относительно способностей привел многих к путаному понятию о стольких-то различных действующих силах в нас, которые имеют свои особые области действий и полномочия, которые повелевают, повинуются и совершают различные действия, как особые существа, что в значительной степени было причиной споров, неясностей и неуверенности в вопросах относительно их» 53.

Это опасение достойно мудрого философа; ибо почему рассматривают как весьма важные такие вопросы: принадлежит ли суждение рассудку или воле; одинаково ли активны то и другое или одинаково ли они свободны, способна ли воля к познанию или она лишь слепая способность и, наконец повелевает ли она рассудком или рассудок руководит ею и определяет ее? Если философы хотели словами рассудок и воля выразить лишь то, что душа рассматривается в отношении некоторых действий, которые она совершает или может совершать, то очевидно, что суждение, деятельность и свобода будут принадлежать рассудку или не принадлежать ему, смотря по тому, будут ли, говоря об этой способности, больше принимать во внимание эти действия или меньше. То же самое относится и к воле. В этих случаях достаточно объяснить термины, определяя путем точного анализа понятия, которые мы составляем себе о вещах. Но так как философам приходилось представлять себе душу при помощи абстракций, то они умножили ее бытие; и рассудок, и воля разделили судьбу всех абстрактных понятий. Сами эти философы, такие, как картезианцы, недвусмысленно отметившие, что рассудок и воля вовсе не являются чем-то самосущим, отличным от души, занимались всеми вопросами, которые я только что перечислил. Таким образом, они приписали этим абстрактным понятиям реальность вопреки своим намерениям и не замечая этого; дело в том, что, не зная, каким способом надо их анализировать, они были не способны познать недостатки этих понятий и, стало быть, не могли пользоваться ими со всеми необходимыми предосторожностями.

§ 11. Эти виды абстракций бесконечно затемнили все, что было написано о свободе — проблеме, при обсуждении которой множество перьев было исписано, казалось, лишь для того, чтобы ее еще больше затемнить. Рассудок, говорят некоторые философы,— это способность приобретать идеи, а воля — способность, сама по себе слепая, которую побуждают только идеи, предоставляемые ей рассудком. Замечать или не замечать идеи V отношения истинности или вероятности, имеющиеся между идеями, не зависит от рассудка. Рассудок не свободен и даже не активен, ибо он вовсе не производит в себе идеи белого и черного и с необходимостью видит, что одна из них не есть другая. Воля действует — это правда; но, будучи слепа сама по себе, она следует внушению рассудка, т. е. она определяется соответственно тому, что ей предписывает необходимая причина. Значит, она также подчинена необходимости. Но ведь если человек свободен, то лишь благодаря одной из этих способностей. Получается, что человек не свободен.

Чтобы опровергнуть все это рассуждение, достаточно заметить, что эти философы создают себе из рассудка и воли призраки, существующие лишь в их воображении. Если бы эти способности были такими, какими они их себе представляют, то, несомненно, свободы никогда бы не существовало. Я призываю их углубиться в самих себя, и я отвечу им, что, если только они захотят отказаться от этих абстрактных реальностей и анализировать свои мысли, они увидят вещи совсем иным образом. Совершенно неверно, например, будто рассудок не является ни свободным, ни активным; анализ, которому мы подвергли его, доказывает обратное. Но следует признать, что при гипотезе о врожденных идеях трудности, с какими мы встречаемся здесь, очень велики, если не вовсе непреодолимы.

§ 12. Я не знаю, сумеют ли, наконец, после того, что я только что сказал, отказаться от всех этих абстракций, которым приписывается реальность: множество доводов заставляет меня опасаться противоположного. Нужно вспомнить сказанное нами 78: названия субстанций занимают в нашем уме место, которое предметы занимают вне нас; слова являются в нем связью и опорой простых идей, так же как внешние предметы — связью и опорой качеств. Вот почему у нас всегда есть искушение отнести слова к этим предметам и думать, что они выражают самое их реальность.

Во-вторых, в другом месте 79 я отметил, что мы можем познавать все простые идеи, из которых нами были образованы понятия-архетипы. А так как сущность вещи, будучи, по мнению философов, тем, что делает ее такой, какая она есть, представляет собой следствие, которое мы могли бы вывести в подобных случаях из идей сущностей, то мы и дали им соответствующие названия. Например, название справедливость обозначает сущность справедливого, название мудрость — сущность мудрого и т. д. Быть моя^ет, это и есть одна из причин, побудивших схоластиков поверить, будто для того, чтобы получить названия, которые выражали бы сущности субстанций, надо лишь следовать языковой аналогии» Так они образовали слова телесность, животность и человечность для обозначения сущности тела, животного и человека. Так как эти термины стали для них привычными, то их очень трудно убедить в том, что они лишены смысла.

В-третьих, есть только два способа пользоваться словами: пользоваться ими после того, как мы зафиксировали в своем уме все простые идеи, которые они должны обозначать, или же после того, как предположили, что они знаки самой реальности вещей. Первый способ большей частью затруднителен, потому что обычное словоупотребление не всегда достаточно точно установлено. Поскольку люди видят вещи по-разному, соответственно приобретенному ими опыту, им трудно прийти к согласию о числе и качестве идей, выражаемых многими названиями. Впрочем, когда имеет место такое согласие, не всегда бывает легко уловить смысл какого-либо термина в его настоящем объеме; для этого потребовались бы время, опыт и размышление; но предположить в вещах ту реальность, истинными знаками которой при этом считаются слова, понимать под словами человек, оіеивотное и т. п. сущность (entite), которая определяет и отличает друг от друга эти вещи,— гораздо удобнее, чем обращать внимание на все простые идеи, образующие эту сущность. Этот путь удовлетворит сразу и наше нетерпение, и наше любопытство. Быть может, есть немного людей — даже среди тех, кто больше всего потрудился, чтобы избавиться от своих предрассудков,— у которых не было бы какой-то склонности относить все названия субстанций к неведомым реальностям. Это проявляется даже в тех случаях, где легко избежать ошибки, потому тїто мы хорошо знаем, что идеи, которым мы приписываем реальность,— это не подлинное самосущее. Я хочу сказать о самосущем из области этики, о таком, как слава, война, репутация, которым мы дали наименование самосущее только потому, что и в самых серьезных речах, и в самых обыденных беседах мы их такими себе представляем.

§ 13. Несомненно, именно это и есть один из самых распространенных источников наших заблуждений. Достаточно предположить, что слова соответствуют реальности вещи, чтобы смешать их с вещами и сделать вывод, что слова вполне разъясняют их природу. Вот почему тот, кто ставит вопрос и осведомляется, чем явля* ется такое-то или такое-то тело, собирается спросить, как $)то замечает Локк, нечто большее, чем название, и что .

тот, кто ему отвечает: это — железное, также считает, что сообщил ему нечто большее. Но нет такой гипотезы, как бы невразумительна она ни была, которую нельзя было бы защитить, пользуясь таким жаргоном. Не приходится удивляться тому, что самые различные школы имеют успех.

§ 14. Итак, весьма важно не приписывать реальности нашим абстракциям. Я знаю только один способ избежать этого затруднения, а именно допытаться, откуда берут свое начало все наши абстрактные понятия и нак они образуются. Но этот способ был неизвестен философам, и напрасно они старались восполнить его дефинициями. Причина их незнания в этом отношении — предрассудок, которого они всегда придерживались, будто следует начинать с общих идей; ибо когда отказываются начинать с частностей, невозможно объяснить само абстрактное, которое ведет от них свое происхождение; БОТ вам пример.

Определив невозмояшое через то, что содержит в себе противоречие, возможное — через то, что не содероісит его в себе, а бытие — через то, что может существовать, нельзя было дать иную дефиницию существования, кроме как дополнение возможности54; но я спрашиваю: представляет ли эта дефиниция какую-либо идею и не вправе ли мы выставить ее в смешном виде, как были подняты на смех некоторые дефиниции Аристотеля?

Если возможное — это то, что не содержит в себе противоречия, то возможность есть не-содержание противоречия. Значит, существование — это дополнение не-со- держания противоречия. Каков язык! Наблюдая лучше естественный порядок идей, можно было бы увидеть, что понятие возможности образуется только после понятия существования.

Я думаю, что такого рода дефиниции принимают только потому, что, зная определенную вещь и без дефиниции, не очень к ним присматриваются. Ум, пораженный ясностью чего-то, приписывает ее таким дефинициям и совсем не замечает, что они невразумительны. Приведенный пример показывает, насколько важно строго следовать моему методу, т. е. всегда заменять дефиниция философов анализом. Я считаю даже, что следовало бы доводить скрупулезность до того, чтобы избегать применения выражений, которыми они, по-видимому, дорожат больше всего, Злоупотребление стало столь привычным, что, как ни старайся, трудно избежать того, чтобы оно не помешало большинству читателей понять мысль. Локк является примером этого. Правда, он большей частью применял дефиниции весьма верно; но во многих местах его было бы легче понять, если бы он совсем изгнал их из своего языка; впрочем, я сужу об этом только по переводу.

Этот подробный разбор показывает, каково влияние абстрактных идей. Если незнание их изъянов сильно затемнило всю метафизику, то теперь, когда они известны, только от пас зависит их устранение.

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 1. Мысль - 338 с.. 1980

Еще по теме ОБ АБСТРАКЦИЯХ:

  1. Метод абстракции и интеллектуальная интуиция
  2. Примечание 3 [Изолирование этих абстракций]
  3. в)              Реакция обезьян на относительные признаки. Абстракция и обобщение
  4. 7. ОБРАЗОВАНИЕ СЛОЖНЫХ ИДЕЙ. ОБОБЩЕНИЯ И АБСТРАКЦИИ
  5. § 15. Условия возникновения высших и низших понятий:логическая абстракция и логическое ограничение
  6. Наличие (presence).
  7. ТЕОРИЯ ГЛАСИЕР.
  8. Г. Проблемные ситуации, задачи 1.
  9. В. Вторая потенция — потенция бесконечности, идеальности, рассматриваемая в плане формального, или отношения
  10. S 30
  11. 3. Математика - математическая наука
  12. С. ЕДИНИЧНОЕ
  13. Ь. [Вторая система правления. Система справедливости]
  14. § 11)
  15. § 4. Данные (a priori или a posteriori)и созданные понятия
  16. 8 18
  17. СИСТЕМНОСТЬ ФИЛОСОФСКИХ КАТЕГОРИЙ КАК СТУПЕНЕЙ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ Д.И. Широканов
  18. В. Всеобщее правительство
  19. Методы экономической теории.
  20. ДИССЕРТАЦИЯ "DE RATI ONE у UNA, UNIVERSALE INFINITA"4 1828