<<
>>

ЧЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СТРАСТИ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ СТРАСТЕЙ ЖИВОТНЫХ 118

Мы достаточно показали, насколько наши познания превосходят познания животных; нам остается выяснить, чем наши страсти отличаются от их страстей. Так как животные не обладают нашей способностью размышления, нашей рассудительностью (discernement), нашим вкусом, нашей изобретательностью и так как, кроме того, они ограничены от природы небольшим числом потребностей, то, очевидно, они не могут иметь всех наших страстей. Себялюбие (amour-propre) является, несомненно, страстью, общей всем животным, и из него возникают все другие склонности. Но под этой любовью к себе не следует понимать желание самосохранения.
Чтобы возникло подобное желание, надо знать, что можешь погибнуть; но только после того, как мы были свидетелями гибели наших ближних, мы можем начать думать, что та же участь ожидает и нас. Наоборот, уже при рождении мы узнаем, что мы подвержены страданиям. Таким образом, первой целью себялюбия является устранение неприятных ощущений; этим оно и стремится к сохранению индивида. Вероятно, этим и ограничивается любовь к себе у животных. Так как они общаются друг с другом лишь при помощи подаваемых ими знаков об испытываемом ими удовольствии или страдании, то продолжающие жить не обращают больше внимания на тех, кого уже нет в живых. Кроме того, так как их желания постоянно влекут их вовне и они не способны размышлять над самими собою, то ни одно из них, увидя своих ближних в состоянии мертвой неподвижности, не может сказать себе: «Для них пришел конец, и для меня тоже настанет конец». Таким образом,, они не имеют никакого представления о смерти; они знают! жизнь лишь благодаря ощущению; они умирают, не предвидя того, что они могли бы перестать существовать, и их забота о самосохранении направлена лишь на то, чтобы избежать страдания. Наоборот, люди наблюдают друг друга во все моменты своей жизни, потому что они не ограничены лишь сообщением друг другу таких ощущений, знаками которых могут быть немногие движения или немногие нечленораздельные звуки.
Они говорят друг другу все, что они чувствуют и чего они не чувствуют. Они сообщают друг другу, как прибывает, убывает, угасает их сила. Наконец, те, кто умирает первым, говорят, что их больше нет, уже тем, что перестают говорить о своем существовании, и вскоре все начинают повторять: «Когда-нибудь и нас больше не будет». Следовательно, у человека себялюбие не есть просто желание избежать страдания, оно есть также желание самосохранения. Эта любовь к себе развивается, расширяется, меняет свой характер в зависимости от объектов желания; она принимает столько различных форм, сколько есть способов самосохранения, и каждая из этих форм представляет собой особую страсть. Бесполезно останавливаться здесь на всех этих страстях. Легко понять, каким образом в обществе многочисленность потребностей и различие условий порождают у человека страсти, к которым не способны животные. Но наше себялюбие обладает еще одной особенностью, отличающей его от себялюбия животных. Оно бывает добродетельным или порочным, потому что мы способны познать свои обязанности и возвыситься до принципов естественного закона. Любовь к себе у животных — это инстинкт, имеющий своим объектом лишь физические блага и беды. Из одного этого различия возникают для нас удовольствия и страдания, о которых не могут составить себе идей животные; действительно, добродетельные наклонности являются источником приятных ощущений, а порочные наклонности — источником неприятных ощущений. Эти ощущения часто повторяются, потому что в силу самой природы общества в нашей жизни почти нет таких моментов, когда нам не представлялся бы случай сделать какой-нибудь добродетельный или порочный поступок. Благодаря этому они сообщают душе активность, в кото- рой всё поддерживает ее и которая вскоре становится для нас потребностью. С этого момента уже невозможно более выполнить все наши желания. Наоборот, если бы нам было дано насладиться всеми предметами, к которым влекут нас наши желания, то для нас стало бы невозможным удовлетворение наиболее настоятельной из всех наших потребностей, именно потребности желать.
Наша душа потеряла бы ту активность, которая стала для нее необходимой; у нас осталась бы удручающая пустота, скука от всего, в том числе и от себя самих. Таким образом, желание есть самая настоятельная из всех наших потребностей; поэтому едва удовлетворено какое-нибудь желание, как у нас уже возникает другое. Часто мы подчиняемся одновременно нескольким желаниям, или, если это для нас невозможно, мы оставляем на другое время те из наших желаний, для которых мы не можем открыть своей души вследствие обстоятельств данного момента. Таким образом, наши страсти возобновляются, сменяют друг друга, умножаются, и мы начинаем жить лишь для того, чтобы желать, и лишь постольку, поскольку мы желаем. Знание нравственных (morales) качеств объектов есть тот принцип, который порождает из одного и того же зародыша всю эту массу страстей. Этот зародыш — именно себялюбие — одинаков у всех животных, но почва, если я отважусь так выразиться, не везде одинаково плодородна для него. В то время как нравственные качества, умножая отношения предметов к нам, непрерывно доставляют нам новые удовольствия, угрожают нам новыми страданиями, вызывают в нас бесконечное множество потребностей и благодаря этому делают нас заинтересованными во всем и связывают нас со всем, инстинкт животных, ограниченный физической стороной предметов, не только противится возникновению множества желаний, но т уменьшает число и силу ощущений, которыми могли бы, сопровождаться страсти, т. е. он лишает животных того, что должно главным образом занимать разумное существо, того, что одно лишь может составить счастье или несчастье последнего. Вот почему мы замечаем в действиях животных лишь унизительную, с нашей точки зрения, грубость. Активность их души мгновенна; она прекращается вместе с потребностями тела и возрождается вместе с ними. Животные обладают лишь какой-то заимствованной жи- зныо, которая, будучи возбуждаема только впечатлением, производимым предметами на чувства, уступает вскоре место какой-то летаргии.
Их надежды, их опасения, их любовь, ненависть, гнев, печаль, огорчения являются лишь привычками, побуждающими их действовать без размышления. Чувства эти, возбужденные физическим благом или злом, угасают, как только исчезает это благо или зло. Таким образом, животные проводят большую часть своей жизни, ничего не желая; они не могли бы представить себе ни множества наших потребностей, ни силы, с какой мы желаем одновременно столь многих вещей. Их душа приобрела привычку мало действовать; напрасно было бы стремиться насиловать их способности: им невозможно сообщить больше активности. Но человек, будучи способен придать утонченность телесным потребностям, будучи способен выработать себе потребности совершенно иного порядка, всегда имеет в своей душе источник активности, действующий сам по себе. Его жизнь принадлежит ему, он продолжает размышлять и желать даже в такие моменты, когда его тело ничего больше не требует от него. Его надежды, его опасения, его любовь, ненависть, гнев, печаль, горе — все это разумные чувства, поддерживающие активность его души и питающиеся всем тем, что могут доставить обстоятельства. Таким образом, счастье и несчастье человека радикально отличаются от счастья и несчастья животных. Последние, будучи счастливыми, когда они испытывают приятные ощущения, и несчастливыми, когда они испытывают неприятные ощущения, находят благо и зло лишь в физической стороне предметов. Но если исключить сильные страдания, то по своему значению для человека физические качества совершенно несравнимы с нравственными. Первые могут дать начало нашему счастью или несчастью, но только последние могут завершить то или другое; первые, несомненно, бывают хорошими или дурными, последние всегда лучше или хуже первых; одним словом, нравственное, являющееся первоначально лишь придатком к страстям, у человека начинает играть главную роль 119. Нашему счастью содействует в особенности та активность, которая стала для нас необходимой благодаря множеству наших потребностей.
Мы счастливы лишь постольку, поскольку мы действуем, поскольку мы упражняем свои способности; мы страдаем в случае утраты какого-нибудь блага лишь потому, что часть активности нашей души остается без предмета для себя. Привыкнув упражнять свои способности на том, что мы утратили, мы не умеем их упражнять на том, что нам осталось, и пребываем безутешными. Таким образом, наши страсти более утонченны в отношении средств, способных удовлетворить их; они требуют выбора; они учатся у разума, к которому они обращаются за советом, не проводить различия между хорошим и добродетельным, между счастьем и добродетелью, и благодаря этому главным образом они отличают нас от остальных животных. Вышеизложенное показывает, каким образом из одного желания — именно избегнуть страдания — у всех существ, способных к ощущению, возникают страсти, каким образом движения, общие нам с животными и являющиеся у них лишь действием слепого инстинкта, превращаются у нас в пороки и добродетели и каким образом наше умственное превосходство дает нам превосходство в области страстей.
<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения. Том 2. с.. 1980

Еще по теме ЧЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СТРАСТИ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ СТРАСТЕЙ ЖИВОТНЫХ 118:

  1. ЧЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СТРАСТИ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ СТРАСТЕЙ ЖИВОТНЫХ 118
  2. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  3. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМАМ 3(1) И 3(2)
  4. IX, СЛОВЕСНОЕ СЛУЖЕНИЕ (МОЛИТВА) 1918. VI.2. Ночь
  5. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  6. ЭДВАРДУ КЛЭРКУ ИЗ ЧИПЛИ, ЭСКВАЙРУ
  7. А. К. Можеева К истории развития взглядов К. Маркса на субъект исторического процесса
  8. 2. Человеческая деятельность как целесообразная
  9. 1844 г.
  10. [ИЗ ПЕРЕПИСКИ]
  11. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  12. VII. РУССО
  13. КОММЕНТАРИИ
  14. перипатетизм суфизм все школы I. Арабско-русский словар