<<
>>

глава четырнадцатая О ПРОИСХОЖДЕНИИ БАСНИ, ПРИТЧИ И ЗАГАДКИ С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ НЕКОТОРЫХ ПОДРОБНОСТЕЙ ОБ УПОТРЕБЛЕНИИ СИМВОЛОВ И МЕТАФОР *

§ 138. Из всего сказанного очевидно, что при возникновении языков люди оказались перед лицом необходимости соединять язык жестов с языком членораздельных звуков и разговаривать лишь при помощи чувственных образов.
К тому же знания, самые обыкновенные в настоящее время, были для них столь мудрены, ЧТО МОГЛИ оказаться доступными лишь в тех случаях, когда были близки к тому, что можно воспринять чувствами. Наконец, так как употребление союзов не было известно, то было еще невозможно прибегать к рассуждениям. Например, тем, кто хотел доказать, насколько полезно подчиняться законам или следовать советам более сведущих людей, проще всего было в подробностях изобразить события; сообщение о происшествии, которое они, согласно своим взглядам, определяли как вредное или благоприятное, имело двоякое назначение — разъяснять и убеждать. Таково происхождение притчи или басни. Понятно, что главной целью басни было наставление и что, следовательно, ее сюжеты были заимствованы из наиболее привычных событий, аналогия с которыми была совершенно явной; сначала эти сюжеты заимствовались из того, что происходит среди людей, потом — из того, что случается среди зверей, а вскоре — из того, что имеет меето среди растений; наконец, склонность к утонченности, имевшая во все времена своих приверженцев, побуждала черпать сюжеты из самых отдаленных источников. Люди изучали свойства самых необычных вещей, чтобы с привлечением их делать тонкие и прозрачные намеки, так что басня постепенно превращалась в притчу и наконец стала столь таинственной, что превратилась в загадку. Стало привычным прибегать к загадкам, тем более что мудрецы или те, кто выдавал себя за такового, считали, что должны скрывать от черни часть своих знаний. По этой причине язык, придуманный для ясности, превратился в нечто таинственное. Ничто лучше не может дать представления о вкусах первых веков, чем люди, которые не имеют даже поверхностного знания букв: им нравится все иносказательное и метафорическое, как бы оно ни было непонятно; они ЕЄ подозревают, что в подобных случаях нужно делать некоторый отбор [, выделяя то, что сохранило значение, и отбрасывая то, что его утратило].

§ 139.

Была еще другая причина, способствовавшая тому, что слог становился все более образным,— употребление иероглифов. Притча и иероглифы — эти два способа сообщения наших мыслей — должны были непременно влиять друг на друга 119. Было естественно, говоря о вещи, пользоваться названием иероглифического знака, который был ее символом, как при возникновении иероглифов было естественно рисовать образы, пользование которыми стало привычным в языке. Поэтому мы находим, «с одной стороны, что в иероглифическом письме солнце, луна и звезды служили для изображения государств, империи, королей, королев и вельмож; что затмение и угасание этих светил означали мирские бедствия; что пожар и наводнение изображали опустошение, произведенное войной или голодом; что растения и животные, в частности, указывали на качества людей, и т. д. С другой же стороны, мы видим, что прорицатели дают королям и империям имена небесных светил; что беды и ниспровержение королей и империй изображались в виде затмения и угасания этих светил; что падающие звезды означали падение вельмож; что гром и бурные ветры обозначали вторжения врагов; что львы, медведи, леопарды, козлы и очень высокие деревья обозначали военачальников, завоевателей и основателей империй. Одним словом, пророческий слог — это, по-видимому, говорящий иероглиф».

§ 140. По мере того как письменность упрощалась, слог также становился более простым. Забывая значение иероглифов, люди постепенно переставали употреблять многие символы и метафоры; но потребовались века, чтобы это изменение сделалось заметным. Слог древних азиатов был чрезвычайно образным; можно даже найти следы влияния иероглифов в греческом и латинском языках 120; и у китайцев, которые все еще пользуются знаками, сходными с иероглифами, речь насыщена аллегориями, сравнениями и метафорами.

§ 141. Наконец, после всех этих перемен иносказания стали использоваться для украшения речи, когда люди приобрели достаточно точные и обширные познания в области искусства и науки, чтобы извлечь из них образы, которые, не нанося никогда ущерба ясности, были настолько привлекательны, благородны и возвышенны, насколько этого требовала тема.

В дальнейшем языки могли только проиграть от перемен, которым они подвергались. Как раз те времена, когда казалось, что языки приобретают величайшие красоты, были, кек обнаружилось* эпохами их упадка. Позднее стало ясно, как в эти эпохи образы и метафоры настолько нагромождались и перегружали слог украшениями, что само содержание речи казалось не больше чем каким-то дополнением. Когда это время наступало, упадок языка можно было задержать, но нельзя было его предотвратить. В сфере нравственного, так же как и в сфере материального, в какой- то момент достигается высший расцвет, после которого неизбежен упадок.

Так символы и метафоры, сначала изобретенные в силу необходимости, затем избранные для того, чтобы служить таинствам, сделались украшением речи, когда возникла возможность употреблять их сознательно; так, прийдя в упадок, языки подвергались первым ударам из-за того, что ими стали злоупотреблять.

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 1. Мысль - 338 с.. 1980

Еще по теме глава четырнадцатая О ПРОИСХОЖДЕНИИ БАСНИ, ПРИТЧИ И ЗАГАДКИ С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ НЕКОТОРЫХ ПОДРОБНОСТЕЙ ОБ УПОТРЕБЛЕНИИ СИМВОЛОВ И МЕТАФОР *:

  1. глава четырнадцатая О ПРОИСХОЖДЕНИИ БАСНИ, ПРИТЧИ И ЗАГАДКИ С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ НЕКОТОРЫХ ПОДРОБНОСТЕЙ ОБ УПОТРЕБЛЕНИИ СИМВОЛОВ И МЕТАФОР *