<<
>>

ГЛАВА XV ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ ЗНАКОВ СЧЕТА, ИЛИ ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ ЦИФР

Ценность всему придает простота. Сам гений является не чем иным, как простым умом, хотя люди об этом не подозревают. Поэтому редко бывает, ^ чтобы мы стремились к простоте. Если нам ее показывают, мы все удивляемся, что не начали с нее, и тем не менее с нее-то мы никогда не начинаем.
Невежество все усложняет. Я различаю два вида невежества — невежество эпохи варварства и невежество просвещенной эпохи.

Невежество эпохи варварства — это состояние тупости, в котором человек, неспособный обучаться на своем собственном опыте, живший без правил, без изобретений, без искусств, был движим лишь своими предрассудками и не умел наблюдать причин, которые приводили его в движение. Сколько народов, казалось, было обречено коснеть в этом невежестве! Сколько потребовалось времени, чтобы нам самим вырваться из него, до некоторой степени вопреки самим себе! Наконец мы из него вышли и оказались в невежестве просвещенной, или менее тупой, эпохи; но мы тупы еще во многих отношениях.

В самом деле, если мы обладаем знаниями, то не знаем, каким образом мы их приобрели; мы не умеем наблюдать ни начальных оснований, ни способностей, а предпочитаем мнить себя гениями, вдохновенными свыше, нежели здравомыслящими людьми, которые обучаются естественным образом благодаря наблюдению и опыту. В варварскую эпоху ничто нас не удивляло; в нашу просвещенную эпоху мы удивляем сами себя и хотим удивлять других.

Однако мания отличаться странностями коверкает лучшие умы, так как, чем больше люди отдаляются от простоты, тем больше они отдаляются от истины; тогда правила кажутся нам путами, мы не хотим им подчиняться и поступаем так, словно их вовсе нет.

Кажется, что мы хотели свести всё к этим грубым временам, когда в своем поведении люди руководствовались лишь обычаями, которые вводили их в заблуждение. Мы не видим, что просвещение могло распространяться лишь постольку* поскольку мы создавали себе методы наблюдения, речи, письма, рассуждения.

Мы предпочитаем представлять себе науки как путь, который мы уже преодолели, так что находимся у завершающего этот путь барьера, ибо, согласно этому способу мышления, мы хотя и не обучались, но считаем себя образованными, а это-то и есть крайний предел невежества просвещенной эпохи.

Бежать по пути наук нам не следует; мы скорее созданы для того, чтобы нас по нему вели, как детей, которые учатся ходить и руки которых постоянно нуждаются в опоре. Итак, я предупреждаю, что буду прост до того, что стану даже, если это потребуется, ходить, прибегая к помощи рук.

Если языки являются методами применения аналогии, как я доказал в другом месте 10, то наибольшая простота сообщит наибольшее совершенство; и мы увидим, что благодаря этой простоте они естественно направят нас на путь открытий.

В счете разные разряды единиц образуют десятичную прогрессию, т. е. прогрессию, в которой каждый разряд содержит десять раз тот разряд, который ему непосредственно предшествует; десять есть удесятерение одного, сто — десяти и т. д.

Представим себе язык, созданный по этому образцу; наименования, данные в нем числам, обозначают эту десятеричную прогрессию так же явно, как и сам счет. Нужно, чтобы в этом языке, после того как сказали десять плюс девять, говорили две десятки; после того как сказали два десять плюс девять, говорили бы три десятки и так далее.

Как я уже говорил, этот язык, вероятно, существовал. В самом деле, когда начинали считать с помощью названий, было естественно следовать в этом языке той же аналогии, какой следовали в счете на пальцах. Только эта аналогия могла руководить людьми, которые говорили для того, чтобы их поняли, и они не могли по своему произволу уклоняться от нее или с ней согласовываться.

361

12 Кондильяк, т. 3

Если бы народ, говорящий на этом языке, позаимствовал для счета знаки у народа, чей язык, будучи совершенно другим, не обладал бы такой же простотой, то он настолько слабее почувствовал бы эту аналогию, насколько знаки, которые он принял, были бы для него более чуждыми.

Искусство исчислять стало бы для него занятием, в котором ему пришлось бы всему учиться; и он прилагал бы много усилий, чтобы свыкнуться со сложным методом, в то время как он сам мог бы найти более простой метод. Несомненно, народы просвещаются, передавая друг другу свои знания; но они просвещались бы еще более, если бы, вместо того чтобы принимать в науках и искусствах один и тот же язык, создавали его сами по аналогии со своим языком. Нередко иностранные слова бывают плохо поняты. Не зная их первого значения, спорят об этих словах, думая, что спорят о вещах, и полагают, что обучаются, когда составляют себе ложные или смутные идеи. Вот почему история всех известных эпох показывает нам народы в состоянии худшем, чем невежество. Этим эпохам предшествовали времена, о которых не сохранилось никакого предания, когда человек был невежественным; но тогда он еще не создал для себя искусства говорить вздор, и природа могла по крайней мере его обучать и обучала.

Я повторяю: нужно, чтобы каждый народ говорил об искусствах и науках, как он говорил бы о них, если бы сам их изобрел. В самом деле, если бы народ, о котором мы ведем речь, вместо того чтобы заимствовать для исчисления чужие знания, изобретал их сам, он придумал бы их по аналогии со своим языком и, следовательно, искал бы их в самой аналогии со счетом. Увидев тогда, что для того, чтобы выразить десять, ему достаточно загнуть мизинец и держать разогнутым безымянный палец, он заметил бы, что для того, чтобы выразить то же самое число при помощи знаков, ему нужно было лишь скопировать те знаки, какие дает ему его рука. Таким образом, 1 представлял бы разогнутый палец, 0, который мы называем ноль, представлял бы согнутый палец; и эти два знака, расположенные в виде 10, означали бы десять. Тогда существовала бы большая аналогия между счетом с помощью знаков и счетом с помощью пальцев, так как один был бы копией другого; и в них обоих числа увеличивались бы одинаково в десятикратной прогрессии: 1, 10, 100, один, десять, сто.

Это открытие совершилось бы само собой и не потребовало бы больших исследований, так как было бы достаточно наблюдать, как считают при помощи названий и при помощи пальцев. Но теперь, когда наши языки скрывают от нас начало всего и учат нас говорить лишь вздор, мы удивляемся тому, что их создали. Мы думаем, будто больше ценим изобретателей, когда показываем, что понимаем, какую ценность они представляют; и мы тем более восхищаемся ими.

Мы узнали от арабов, арабы от индийцев, а индийцы, быть может, от какого-нибудь другого народа, десять знаков — 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, ноль 11. Вероятно, их изображали, комбинируя различным образом знак единицы 1, но их первоначальная форма не сохранилась.

Эти знаки называются цифрами, а искусство применять их в исчислении — арифметикой. Своей простоте они обязаны преимуществами, которые нам покажет их применение. Здесь достаточно отметить, что их преимущество перед камешками состоит в том, что они ускоряют действия, которые замедлялись из-за необходимости считать, сколько камешков в каждом ряду.

Все знают римские цифры, и каждый может проверить, насколько они менее удобны. Это объясняется тем, что они не имеют достаточной аналогии с тем способом, которым ведется счет. По-видимому, когда их придумывали, искали знания не столько для счета, сколько для сокращения выражения сделанного подсчета.

Греки исчисляли при помощи букв своего алфавита, применяя их тремя способами; это доказывает, что они не знали, какой из них лучший; если бы они остановили свой выбор на лучшем, у них был бы только один способ.

Греки и римляне, как и мы, верили во вдохновенных свыше гениев. Вот почему римляне ничего не изобрели, а греки, которые были созданы для открытий, их не сделали.

Хотя первоначальные языки и были ограничены, они были созданы лучше, чем наши, и их преимущество заключалось в том, что они ясно показывали происхождение полученных знаний. Они направляли на путь открытий. Народы-изобретатели, размышляя над своим языком, видели в аналогии, каким образом они обучались и как могли бы обучиться еще. Но где и когда существовали эти народы?

Арифметика, которой мы пользуемся, в Европе не является очень древней: она стала известна здесь лишь с конца десятого столетия. Европейцы не были способны сделать это открытие, потому что ни в какие времена язык, на котором они говорили, не привел бы к этому.

Следовательно, для того чтобы изобретать, нужны лучшие методы, нужно, чтобы язык, на котором говорят, сам был хорошим методом, или, по крайней мере, нужно знать его недостатки и уметь их восполнять; от этого-то и преуспевают лишь с помощью отменной метафизики. Но, к сожалению, когда языки сложны, усложняется и метафизика; однако наибольшая простота, достичь которой способны столь немногие умы, составила бы все ее совершенство, как она составляет всю ее трудность.

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 3. Мысль - 338 с.. 1983

Еще по теме ГЛАВА XV ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ ЗНАКОВ СЧЕТА, ИЛИ ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ ЦИФР:

  1. § 3. Распоряжение исключительным правом на изобретение, полезную модель или промышленный образец (статьи 1365 - 1369)
  2. § 4. Изобретение, полезная модель и промышленный образец, созданные в связи с выполнением служебного задания или при выполнении работ по договору (статьи 1370 - 1373)
  3. § 1. Понятие изобретения
  4. Введение патентов на изобретения.
  5. часть втора/t ВЕЛИКИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ И КРУПНЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ
  6. Изобретение ткацкого станка и керамики
  7. Цех — препятствие для изобретений.
  8. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ РАЗВИТИЕ ИНТЕЛЛЕКТА ВСЛЕДСТВИЕ ИЗОБРЕТЕНИЙ И ОТКРЫТИЙ
  9. 2. ИЗОБРЕТЕНИЕ ПИСЬМЕННОСТИ. ПРОТОПИСЬМЕННЫЙ ПЕРИОД
  10. § 4. Пути к изобретению философских понятий
  11. § 7. Особенности правовой охраны и использования секретных изобретений (статьи 1401 - 1405) 1.
  12. Свойства и принципы функционирования знаков и знаковых систем
  13. Глава четырнадцатая ПЕРЕХОД СЧЕТА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ИЗ ЖЕНСКОЙ ЛИНИИ В МУЖСКУЮ
  14. Нрасноречке старых цифр.