<<
>>

Конец «Рассуждения о свободе». ОТВЕТ НА ОДИН УПРЕК, СДЕЛАННЫЙ МНЕ ПО ПОВОДУ ЗАМЫСЛА «ТРАКТАТА ОБ ОЩУЩЕНИЯХ»

Мне было указано, что идея эта не нова, что она была изложена в «Письме о глухонемых», напечатанном В: 1751 г. 39 Я охотно готов признать, что автор этого письма предлагает в нем разложить (decomposer) человека, но уже задолго до того мадемуазель Ферран сообщила мне эту идею.
Некоторые лица знали даже, что это было темой трактата, над которым я тогда работал, и автору «Письма о глухонемых» это также было известно. Однако, придя к этой идее путем собственных размышлений, он вправе был считать ее принадлежащей лично ему. «Идея рассмотреть человека, который от рождения до некоторого возраста был немым, или лишить человека слова, чтобы выяснить вопрос об образовании языка, идея эта, говорит он, несколько обобщенная, побудила меня рассматривать человека, разделенного на столько различных и отдельных существ, сколько у него имеется чувств». Гораздо легче было бы объяснить это совпадение, чем ответить, почему этот вопрос не был исследован еще раньше. Ведь идея разложить человека должна была бы, казалось, возникнуть в уме всех метафизиков. Как бы то ни было, автор названного письма слишком богат собственными мыслями, чтобы его можно было заподозрить в заимствовании идей у других мыслителей. Он одинаково отличается новизной своих взглядов, тонкостью своих размышлений и оригинальностью своего стиля; и я один должен назвать себя плагиатором, если только присвоить себе идею, которую мне предоставили и из которой не пожелали сделать никакого употребления, — значит заниматься плагиатом. Впрочем, если в своих исследованиях мы занимались почти одним и тем же предметом, то мы, однако, разошлись в своих рассуждениях. Чтобы облегчить читателю возможность судить об этом, я перепишу все то, что говорит по этому вопросу автор «Письма о глухонемых». «Моя идея, — говорит он, — заключается в том, чтобы разложить, так сказать, человека и рассмотреть, что он получает от каждого из своих чувств.
Я вспоминаю, что я когда-то занимался этого рода метафизической анатомией и находил тогда, что из всех чувств зрение — самое поверхностное, слух — самое горделивое, обоняние — самое сладострастное, вкус — самое суеверное и непостоянное, осязание — самое глубокое и философское. Общество из пяти особ, каждая из которых обладала бы лишь одним чувством, было бы, по моему мнению, очень забавным обществом. Несомненно, эти люди считали бы друг друга сумасшедшими, и вы сами можете судить о правоте их. Однако это образ того, что ежеминутно происходит в мире. Мы обладаем каким-нибудь одним чувством, а судим решительно обо всем. Впрочем, по поводу этого общества из пяти особ, каждая из которых обладала бы только одним чувством, надо сделать одно любопытное замечание, а именно что благодаря легкости, с которой они умели бы абстрагировать, они могли бы все стать математиками и прекрасно понимать друг друга не только в математике; однако я возвращаюсь...» (с. 22 — 25). Вы не понимаете, говорите Вы в начале второго письма, содержащего разъяснения к первому (с. 250), каким образом при своеобразном разложении человека, разделенного на столько мыслящих частей, сколько у нас имеется чувств, могло бы случиться, что каждое чувство стало бы математиком и что между пятью чувствами образовалось бы общество, в котором говорили бы обо всем, а понимали бы друг друга только в математике. Я постараюсь объяснить этот пункт, ибо всякий раз, когда Вам трудно понять меня, я убежден, что это по моей вине. Сладострастное обоняние не может остановиться на цветах; нежный слух не может слышать звуков; проворное и быстрое зрение не может обводить взором различные предметы; непостоянный и капризный вкус не может изменять вкусов; тяжеловесное и материальное осязание не может опираться на твердые предметы так, чтобы при этом у каждого из этих наблюдателей не осталось воспоминания одного, двух, трех, четырех и т. д. различных восприятий или одного и того же восприятия, повторенного один, два, три, четыре раза, а следовательно, не осталось понятия о числах один, два, три, четыре и т.
д. Неоднократные опыты, на основании которых мы приходим к убеждению в существовании вещей или их чувственных качеств, приводят нас в то же время к абстрактному понятию чисел, и если осязание, например, скажет: «Я схватило два шара, один цилиндр», то одно из двух: либо оно не понимает того, что говорит, либо вместе с понятиями шара и цилиндра оно будет обладать и понятиями о числах один и два, которые оно сможет путем абстракции отделить от тел, к коим оно их применяло", и из которых оно создает себе предмет для размышлений и вычислений — арифметических, если символы этих числовых понятий обозначают, взятые вместе или порознь, лишь определенную совокупность единиц, и алгебраических, если, будучи более общими, они охватывают, каждое неопределенным образом, любую совокупность единиц. Но зрение, обоняние, вкус способны к такому же научному прогрессу. Таким образом, наши чувства, рассматриваемые как отдельные мыслящие существа, могли бы все подняться до самых абстрактных теорий арифметики и алгебры, достичь глубин анализа, предложить друг другу самые сложные вопросы о природе уравнений и решить их так, как если бы они были Диофантами. Может быть, устрица в своей раковине занимается этим. Как бы то ни было, отсюда следует, что чистая математика попадает в нашу душу через все чувства и что абстрактные понятия должны быть нам очень привычны. Однако так как наши потребности и наши удовольствия непрерывно уводят нас из сферы абстракций в сферу реальных вещей, то можно предположить, что наши олицетворенные чувства не могли бы вести долгой беседы, не связывая качеств вещей с абстрактным понятием чисел. Вскоре зрение стало бы испещрять свою речь и свои вычисления красками, а слух сказал бы о нем: «Вот оно уже во власти своей мании»; вкус: «Это очень жаль»; обоняние: «Оно чудесно понимает анализ»; осязание: «Но это настоящий сумасшедший, когда оно заговаривает о своих красках». То, что я говорю о зрении, вполне применимо к четырем остальным чувствам. Все они будут находить друг у друга смешные стороны, и почему бы нашим чувствам не отделять того, что они иногда соединяют? Но у них будут общими не одни только понятия о числах.
Обоняние, превратившись в математику и рассматривая цветок как некий центр, найдет закон, по которому запах ослабляется по мере уменьшения расстояния; и нет ни одного другого чувства, которое не могло бы подняться если не до вычисления, то по крайней мере до понятия о большей или меньшей интенсивности (des intensites et de remissions). Можно было бы составить довольно любопытную таблицу чувственных качеств и абстрактных понятий — как общих всем чувствам, так и свойственных только одному из них, но я не буду здесь заниматься этим. Замечу только, что, чем богаче было бы какое-нибудь чувство, тем больше было бы у него свойственных только ему понятий и тем более страяным оно показалось бы другим чувствам. Оно относилось бы к ним как к ограниченным существам; но со своей стороны эти ограниченные существа серьезно считали бы его сумасшедшим. Замечу далее, что самое глупое из них, наверное, считало бы себя самым мудрым, что какому-нибудь чувству противоречили бы только в том, что оно знало бы лучше всего; что почти всегда четыре из них нападали бы на одно: это должно дать недурное представление о суждениях толпы; что если бы образовали из наших олицетворенных чувств целый народ вместо общества из пяти особ, то этот народ неизбежно распался бы на пять сект: секту глаз, секту носов, ртов, ушей и рук; что у всех этих сект было бы одно и то же происхождение — невежество и личные интересы; что дух нетерпимости и преследования вскоре забрался бы к ним; что глаза были бы посажены в сумасшедший дом как подверженные галлюцинациям; к носам относились бы как к идиотам; ртов избегали бы как невыносимых по своим капризам и мнимой утонченности людей; уши ненавидели бы за их любопытство и надменность, а руки презирали бы за их материализм. И если бы какая-нибудь высшая сила помогала справедливым и милосердным намерениям каждой партии, то в одно мгновение весь этот народ был бы истреблен.
<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения. Том 2. с.. 1980

Еще по теме Конец «Рассуждения о свободе». ОТВЕТ НА ОДИН УПРЕК, СДЕЛАННЫЙ МНЕ ПО ПОВОДУ ЗАМЫСЛА «ТРАКТАТА ОБ ОЩУЩЕНИЯХ»:

  1. Конец «Рассуждения о свободе». ОТВЕТ НА ОДИН УПРЕК, СДЕЛАННЫЙ МНЕ ПО ПОВОДУ ЗАМЫСЛА «ТРАКТАТА ОБ ОЩУЩЕНИЯХ»
  2. АЛЕКСАНДР ГЕРЦЕН И ЕГО ФИЛОСОФСКИЕ ИСКАНИЯ
  3. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века