<<
>>

О НЕКОТОРЫХ СУЖДЕНИЯХ, БЕЗ ОСНОВАНИЯ ПРИПИСЫВАЕМЫХ ДУШЕ, ИЛИ РАЗРЕШЕНИЕ ОДНОЙ ПРОБЛЕМЫ МЕТАФИЗИКИ

§ 1. Я полагаю, что до сих пор я не приписывал душе ни одного действия, которое каждый не мог бы заметить в самом себе; но философы, для того чтобы объяснить явления видения, предположили, что мы строим некоторые суждения, никак не осознаваемые нами.

Это мнение столь общепринято, что его принял Локк, наиболее осмотрительный из всех. Вот что он говорит:

«Что касается восприятия, то нужно заметить дальше, что идеи, получаемые от ощущения, часто у взрослых, без того чтобы они замечали это, изменяются суждением. Когда мы ставим перед глазами одноцветный круглый шар, например золотой, алебастровый или янтарный, то очевидно, что им запечатлевается в нашем уме идея плоского, различно оттененного круга, с различными степенями света и яркости, воспринимаемых нашими глазами. Но так как мы привыкли к восприятию того, в каком виде обыкновенно показываются нам выпуклые тела и какие перемены в отражениях света производит чувственно воспринимаемое различие в форме тел, то суждение в силу привычки тотчас же заменяет видимость знанием ее источника. Так что из того, что на деле есть множество различных теней или окрасок, составляющих очертание, суждение устанавливает, что это есть признак формы, и строит для себя восприятие выпуклой формы и единообразной окраски, тогда как идея, получаемая нами от этого, есть разноцветная плоскость, что очевидно в живописи. Я с этой целью включаю здесь проблему... ученого...

г-на Молинё,..55: «Представим себе слепорожденного, уже взрослого и научившегося посредством осязания отличать куб от шара из одного и того же металла и почти одной и той же величины, так что, ощупав тот и другой, он может сказать, который куб и который шар. Предположим теперь, что куб и шар находятся на столе, а слепой прозрел. Спрашивается, может ли он теперь одним зрением, без прикосновения к ним, различить их и сказать, который шар и который куб?» На что остроумный и рассудительный исследователь отвечает так: «Нет. Ибо хотя он и знает по опыту, как действуют на осязание шар и куб, но он еще не узнал из опыта, что то, что таким или иным образом действует на его осязание, должно таким или иным образом действовать и на его зрение или что выступающий угол в кубе, неровно давивший на его руку, покажется его глазу таким, как он есть в кубе». Я согласен с ответом, который дает на свою проблему этот мыслящий джентльмен... Я тоже думаю, что слепой, прозрев, сразу не может сказать с достоверностью, который шар и который куб, если он только видит их, хотя бы он мог безошибочно назвать их при помощи осязания и верно различить благодаря разнице в форме»*.

§ 2. Все это рассуждение предполагает, что образ, рисующийся в глазу при виде шара, есть не что иное, как плоский круг, различно освещенный и окрашенный, ,что верно. Но оно еще предполагает — и это мне кажется ошибочным,— что впечатление, вызываемое в силу этого ;В душе, дает нам только восприятие круга, так что, если мы видим шар выпуклой фигуры, то это происходит поэтому, что, приобретя благодаря опыту осязания идею этой фигуры и зная, какого рода образ производит она в нас через зрение, мы приучились вопреки тому, что нам сообщает образ, считать ее выпуклой,— суждение, которое — я пользуюсь выражением, употребляемым Локком несколько позже,— изменяет идею ощущения и представляет ее нам иной, чем она есть сама по себе.

§ 3.

В числе этих предположений Локк выдвигает без доказательства предположение, будто ощущение души представляет собой только образ, который мы можем нарисовать в своем глазу, и ничего больше. Что касается меня, то, когда я смотрю на шар, я вижу нечто другое, чем плоский круг,— опыт, на который, мне кажется, с

Кн. II, гл, 9, § 85б. моей стороны вполне естественно будет полагаться. Есть, кроме того, много оснований не соглашаться с суждениями, к которым прибегает этот философ. Сначала он предполагает, что мы знаем, какого рода образы производят в нас выпуклые тела и какие изменения наступают при размышлении о свете в зависимости от различия чувственно воспринимаемых форм тел,— знание, которого совсем не имеет большинство людей, хотя они видят формы таким же образом, что и философы. Во-вторых, как бы мы ни соединяли эти суждения со зрением, мы никогда не спутаем их с ним вопреки предположению Локка; но мы увидели бы их так, а судили бы о них иначе.

Я вижу барельеф, я знаю — не сомневаясь в этом,— что он едва выступает над плоской поверхностью, я прикоснулся к нему; однако это знание, неоднократно полученный опыт и все суждения, которые я могу на этот счет сделать, отнюдь не мешают мне видеть выпуклые формы. Почему сохраняется эта видимость? Почему суждение, способное показать мне вещи совсем не такими, каковы они в идее, которую дают мне о них мои ощущения, не способно показать мне их сообразно с этой идеей? Точно так же можно рассуждать о том, что здание, о котором мы знаем и судим, что оно квадратное, видится нам издалека круглым, и о тысяче других подобных примеров.

§ 4. В-третьих, доводом, которого одного было бы достаточно, чтобы опровергнуть это мнение Локка, служит то, что невозможно заставить нас осознать такого рода суждения. Напрасно было бы ссылаться на то, что в душе, как кажется, происходит много вещей, которых мы не знаем. Потому что, как я сказал в другом месте80, верно, конечно, что мы вполне можем забывать эти суждения мгновение спустя после того, как мы их построили; но когда мы делаем их предметом нашего размышления, осознание их становится столь ярким, что мы больше не можем в нем сомневаться. § 5. Следуя мнению Локка и всем его выводам, нужно было бы рассуждать о расстояниях, положениях, ве^ личинах и протяясенности так, как он рассуяэдал о фигурах. Таким образом, можно было бы сказать: «Конечно, когда мы смотрим на обширную равнину, идея, запечатлевающаяся в нашем уме при виде ее, представляет гот- скую поверхность, неодинаково оттененную и окрашенную, с различной степенью освещенности, воспринимаемой нашими глазами. Но так как мы, основываясь на своем опыте, привыкли различать, какого рода образы вызывают обычно в нас тела, неодинаково расположенные, неодинаково отдаленные, неодинаковой величины и протяженности, и какие перемены в отражении света происходят в зависимости от различия в расстоянии, положении, величине и протяженности,— то мы тотчас же заменяем то, что нам видится, самой причиной образов, которые мы видим, делая это на основании суждения, которое опыт сделал для нас обычным; так что, присоединяя к тому, что мы видим, суждение (которое мы смешиваем с тем, что видим), мы создаем себе идеи различных положений, расстояний, величин и протяженностей, хотя в сущности наши глаза представляют нам только плоскость, различные участки которой неодинаково оттенены и неодинаково окрашены».

Такое толкование рассуждения Локка тем более правильно, что все идеи положения, расстояния, величины и протяженности, которые зрение дает нам о равнине, в миниатюре содержатся в восприятии различных частей шара. Однако наш философ не принял этих выводов. Требуя при обсуждении поставленной им проблемы, чтобы шар и куб были приблизительно одинаковой величины, он в достаточной мере дает понять, что зрение может без помощи какого-либо суждения дать нам различные идеи величины. Здесь, однако, противоречие, ибо нельзя понять, как можно иметь идеи величины, не имея идей фигур.

§ 6. Другие не отказались признать эти выводы. Г-н де Вольтер, знаменитый благодаря множеству своих сочинений, излагает 81 и одобряет мнение доктора Беркли 57, утверждавшего, что ни положения, ни расстояния, ни величины, ни фигуры не различил бы слепорожденный, глаза которого внезапно увидели бы свет.

§ 7. Я смотрю, говорит он, с большого расстояния через маленькое отверстие на человека, стоящего на крыше; отдаленность и плохое освещение мешают мне сначала различить, человек ли это; предмет мне наймется очень маленьким, я думаю, что вижу статую высотой не больше двух футов; предмет движется, и я решаю, что это человек, и с этого момента он мне кажется обычной величины.

§ 8. Я признаю, если угодно, это соображение и вывод, который из него делают; но это далеко еще не доказывает тезиса доктора Беркли. Здесь перед нами внезапный переход от первого суждения ко второму, совершенно противополояшому. Что-то побуждает рассматривать предмет с большим вниманием; это приводит к тому, что у рассматриваемого предмета обнаруживают рост, обычный для человека. Это пристальное внимание производит, вероятно, некоторое изменение в мозгу, а оно вызывает изменение в глазах; это-то и заставляет видеть человека ростом около пяти футов. Здесь перед нами частный случай, и суждение, которое нам приходится строить при подобных обстоятельствах, таково, что нельзя отрицать, что оно осознано. Почему же не допустить, что дело обстоит так во всяком другом случае, если мы всегда строим, как это и предполагается, подобные суждения?

Когда человек, находившийся лишь в четырех шагах от меня, удаляется на восемь, образ, возникающий в глубине моих глаз, будет вдвое меньше. Почему же я про- должаю его видеть почти того же роста? Вы в первый раз увидите его, возразят мне, вдвое более крупным, но связь, которую опыт установил в вашем мозгу между идеей человека и идеей роста в пять-шесть футов, заставляет вас с помощью внезапного суждения вообразить человека такого роста и в самом деле видеть, что он обладает таким ростом. Это, признаюсь, нечто такое, чего я бы не мог утверждать на основе своего собственного опыта. Может ли первое восприятие исчезнуть так быстро, а суждение заменить его так внезапно, что нельзя будет заметить переход от одного к другому, когда на него обращено все наше внимание? К тому же пусть этот человек удалится на шестнадцать шагов, на тридцать два, на шестьдесят четыре и так далее; почему он мне кажется уменьшающимся постепенно, до тех пор, пока я полностью не перестану его видеть? Если восприятие внешнего вида есть следствие суждения, при помощи которого я связал идею человека с идеей роста в пять-шесть футов, то либо этот человек должен внезапно исчезнуть с моих глаз, либо, когда он удалится от меня на некоторое расстояние, я должен продолжать видеть его того же роста, [какого он мне представлялся вблизи]. Почему он будет уменьшаться быстрее в моих глазах, чем в глазах другого, [от которого он не будет удаляться], хотя мы обладаем одинаковым опытом? Наконец, пусть укажут, в какой точке расстояния [между мной и фигурой человека, которую я вижу], это суждение должно начать терять свою силу.

§ 9. Те, с кем я спорю, сравнивают чувство зрения с чувством слуха и на основании второго делают заключение о первом. Звуки, говорят они, воздействуют на ухо; мы слышим звуки, и ничего больше. От вйдения приходят в движение глаза; мы видим цвета, и ничего больше. Тот, кто первый раз в своей жизни услышал бы грохот пушки, не смог бы судить, стреляют ли из этой пушки на расстоянии одного лье или тридцати шагов. Только опыт мог его приучить судить о расстоянии между ним и местом, откуда доносится грохот. Точно так же обстоит дело и в отношении лучей света, исходящих от какого-то предмета; они вовсе не сообщают нам, где находится этот предмет.

§ 10. Слух сам по себе не создан для того, чтобы давать нам идею расстояния, и, даже если придать ему в помощь опыт, идея, которую он дает о расстоянии, еще самая несовершенная из всех. Бывают случаи, когда почти то же самое происходит со зрением. Если я смотрю через отверстие на отдаленный предмет, не замечая тех предметов, которые отделяют меня от него, то получаю лишь весьма несовершенное представление о его отдаленности. Тогда я вспоминаю знания, которыми я обязан опыту, и решаю, что этот предмет находится на большем или меньшем расстоянии в зависимости от того, насколько выше или ниже своей обычной величины он мне кажется. Вот, стало быть, случай, когда необходимо присоединять к чувству зрения суждение так же, как и к чувству слуха; но заметьте, что это делается осознанно и что, присовокупив суждение к ощущению, мы — так же как и до этого — познаем расстояния лишь весьма несо* вершенно. Я открываю свое окно и замечаю какого-то человека в конце улицы; я вижу, что он находится далеко от меня,— до того, как я еще построил какое-то суждение. Действительно, насколько он удален от меня, показывают мне наиболее точно не те лучи света, которые идут от него, а те, которые идут от предметов, находящихся между мною и этим человеком. Естественно, что вид этих предметов дает мне какую-то идею расстояния, на кото-* ром я нахожусь от этого человека; нельзя даже допустить, чтобы я не имел этой идеи всякий раз, как я воспринимаю эти предметы.

§ 11. Вы ошибаетесь, скажут мне. Внезапные, почти одинаковые (у всех) суждения о расстояниях, величинах, положениях, которые в определенном возрасте строит ваша душа, заставляют вас думать, что стбит лишь открыть глаза и вы увидите [все объекты] именно такими, какими вы их видите. Это не так, здесь нужна помощь других чувств. Если бы вы обладали лишь зрением, то у вас не было бы никакого способа познать протяжен* ность.

§ 12. Что бы я воспринимал, если б обладал только врением? Математическую точку? Нет, конечно. Несомненно, я видел бы свет и цвета. Но не изображают ли свет и цвета с необходимостью различные расстояния, различные величины, различные положения? Я смотрю перед собой вверх, вниз, вправо, влево; я вижу свет, разлитый во всех направлениях, и множество цветов, которые, конечно, не сосредоточены в одной точке; мне больше ничего не требуется. Здесь [во всем, что я вижу], я нахожу независимо от всякого суждения, без помощи других чувств, идею пространства со всеми его измерениями.

Предположим, что глаз одушевлен; да будет мне позволено это предполоячение, каким бы странным оно ни казалось. По мнению доктора Беркли, этот глаз видел бы свет, окрашенный в различные цвета; но он не воспринимал бы ни протяженности, ни величины, ни расстояния, ни фигуры. Таким образом, он привык бы считать, что вся природа не более как математическая точка. Пусть данный глаз принадлежал бы человеческому телу, душа которого давно усвоила привычку строить это суждение; несомненно сочтут,, что эта душа могла бы составить себе идеи величин, расстояний, положений и фигур лишь при помощи приобретенных ею [других] чувств, [кроме зрения]. Ничего подобного: привычные для пео внезаппые й одинаковые суждения, которые она [до этого] всегда строила, изменят идеи этих новых ощущений; это произойдет так, как если бы она прикоснулась к телам и убедилась, что они не имеют ни протяженности, НЕ положения, ни величины, ни фигуры,

§ 13. Было бы любопытно открыть законы, которым следует бог, когда обогащает пас различными ощущена- ями зрения; ощущениями, которые не только лучше, чем все другие, уведомляют нас об отношении вещей к нашим потребностям и к сохранению нашего существования, но еще и возвещают нам гораздо более явно порядок, красоту и величие Вселенной. Как бы важно ни было это исследование, я предоставляю его другим. Мне достаточно, чтобы те, кто пожелает открыть глаза, согласились бы, что они воспринимают свет, цвета, протяженность, величины и т. д. Я не иду дальше, потому что именно здесь начинается очевидное знание.

§ 14. Рассмотрим в свою очередь, что случилось бы со слепорожденным, которому было бы дано чувство зрения.

Этот слепой составил себе идеи протяженности, величины и т. д., размышляя о различных ощущениях, которые он испытывает, прикасаясь к телам. Он берет палку и ощущает, что все ее части имеют одно и то же направление; отсюда он выводит идею прямой линии. Он прикасается к другой палке, части которой имеют различные направления, так что, если их продолжить, они привели бы к различным точкам; отсюда он выводит идею кривой линии. От этого он переходит к идеям угла, куба, шара и к идеям всевозможных фигур. Таково происхождение идей, которые он имеет о протяженности. Но но следует думать, что, как только он, прозрев, открывает глаза, он уже наслаждается зрелищем, создаваемым во всей природе этой восхитительной смесыо света и цвета. Это сокровище, скрытое в новых ощущениях, которые он испытывает; только размышление может ему открыть его и дать ему истинное наслаждение. Когда мы сами устремляем взгляд на очень слояшую картину, которую мы видим всю в целом, мы еще не составляем о ней никакой определенной идеи. Чтобы видеть ее как следует, мы должны внимательно рассмотреть одну за другой все ее части. Что за картину представляет Вселенная глазам, которые видят свет в первый раз!

П7

7 Коядальяк, т\ і

Я перехожу к моменту, когда этот человек уже в состоянии поразмыслить о том, что воздействует на его зрение. Несомненно, все видимое им не представляет собой всего лишь одну точку. Значит; он воспринимает протяженность в длину, ширину и глубину. Подвергая анализу эту протяженность, он составит себе идеи плоскости, линии, точки и всяких фигур — идеи, которые будут подобны идеям, полученным им через осязаше, так как, из каких бы чувств протяженность ни приходила в наше со-> знание, она не может быть представлена двумя различными способами. Вижу ли я круг и линейку или прикасаюсь к ним — идея круга всегда представляет лишь кривую линию, а идея линейки — прямую. Таким образом, этот слепорожденный будет отличать по внешнему виду шар от куба, поскольку он распознает в них те же самые идеи, которые он себе составил о них путем осязания.

Однако можно было бы побудить его отказаться от своих суждений, поставив перед ним следующее затруднение. Это тело, сказали бы ему, кажется вам на вид шаром, а другое — кубом; но на каком основании вы уверены в том, что первое — то самое, что дало вам на ощупь идею шара, а второе — идею куба? Кто сказал вам, что эти тела должны иметь на ощупь ту же самую фигуру, которую они имеют на вид? Откуда вам известно» что то, что кажется вашим глазам шаром, не есть куб, когда вы коснетесь его рукой? Кто может вам также сказать, что здесь перед вами нечто подобное телу, которое вы при прикосновении сочтете кубом или шаром? Доказать это было бы затруднительно, и я считаю, что только опыт мог бы дать на это ответ; но не в этом заключается тезис Локка и доктора Беркли.

§ 15, Признаюсь, мне осталось разрешить затруднение отнюдь не малое, а именно известен опыт, по-видимому целиком противоположный мнению, которое я только что высказал. Вот как он описывается г-ном де Вольтером (его описание проиграло бы, если передать его своими словами):

«Когда в 1729 году г-н Числьден, один из тех знаменитых хирургов, которые соединяют искусство руки с величайшей просвещенностью ума, представил себе, что можно вернуть зрение слепорожденному, сняв у него то, что называется катарактой, образовавшейся на глазах слепорожденного, как подозревал этот хирург, еще в момент рождения, он предложил произвести операцию по удалению этой катаракты. Слепой с трудом согласился на это. Оц не очень представлял себе, что чувство зрения может намного увеличить его радости. Если бы не желание научиться читать и писать, которое удалось внушить ему, у него вовсе не было бы желания видеть... Как бы то ни было, но операция была сделана и прошла успешно. Этот молодой человек около четырнадцати лет от роду увидел свет в первый раз. То, что он испытал, подтвердило все то, что так хорошо предвидели Локк и Беркли. Он долгое время не различал ни величины, ни расстояния, ни положения, ни даже фигур. Предмет величиной в одип дюйм, поставленный перед его глазом и заслонивший от него дом, казался ему таким же большим, как дом. Все, что он видел, сначала ему казалось находящимся на его глазах и прикасающимся к ним, подобно тому как объекты осязания прикасаются к коже. Он не мог ни отличить то, что он считал круглым при помощи своих рук, от того, что он считал имеющим углы, ни различить своими глазами, действительно ли было вверху или внизу то, что его руки ощущали как находящееся вверху или внизу. Он был настолько далек от понимания величин, что после того, как он, наконец, постиг дри помощи зрения, что его дом больше, чем его комната, он не понимал, каким образом зрение может дать эту идею. Лишь по прошествии двух месяцев всего изведанного им на собственном опыте он сумел заметить, ЧТО картины изображают твердые тела, и, когда после этого долгого нащупывания в себе нового ощущения он почувствовал, что на картинах нарисованы тела, а не только поверхности, он прикоснулся к ним рукой и был удивлен, что вовсе не нашел своими руками этих твердых тел, изображения которых он начал замечать. Он спрашивал, откуда происходит обман — от чувства осязания или от чувства зрения 82»58.

§ 16. Некоторые размышления о том, что происходит в глазу при наличии света, могут объяснить этот факт.

7 л

17Э

Хотя мы еще очень далеки от знания всего механизма глаза, нам все же известно, что роговица более или менее выпукла, что в зависимости от того, больше ли света отражают предметы или меньше, зрачок суживается или расширяется, чтобы дать проход меньшему количеству лучей или чтобы принять большее их количество; предполагают, что имеется вместилище водянистой жидкости, для того чтобы зрачок последовательно принимал различные формы. У нас нет сомнения, что хрусталик выдвигается вперед или подается назад, чтобы лучи света собирались точно на сетчатке 83; что тонкие волокна сетчатки движутся и колеблются с удивительным разнообразием; что это движение передается в мозг другим, более тонким частям, упругость которых еще более поразительна. Наконец, мышцы, служащие для поворачивания глаз к предмету, на котором хотят остановить взор, сжимают глазное яблоко и этим надавливанием более или менее изменяют его форму.

Глаз и все его части не только должны поддаваться этим движениям, всем этим формам и множеству изменений, которые мы не знаем, с невообразимой быстротой; нужно еще, чтобы все эти перемены совершались строго согласованно друг с другом, чтобы все помогало производить одно и то же действие. Если бы, например, роговица была бы излишне выпукла или выпукла слишком мало в отношении положения и формы других частей глаза, то все предметы казались бы нам неясными, перевернутыми и мы не различали бы, действительно ли находится вверху или внизу то, что наши руки ощущали бы как находящееся вверху или внизу. В этом можно убедиться, пользуясь подзорной трубой, форма которой не соответствовала бы форме глаза.

Если для подчинения действию света части глаза беспрестанно изменяются столь разнообразно и с такой большой быстротой, то это может происходить лишь постольку, поскольку долгое упражнение сделало управляющий ими механизм более гибким и более податливым. Этого не было в случае с молодым человеком, у которого сняли катаракту. Его глаза, четырнадцать лет не получавшие применения, сопротивлялись действию предметов. Роговица была излишне выпуклой или слишком мало выпуклой в отношении положения других частей. Хрусталик, ставший как бы неподвижным, всегда собирал лучи по эту или по ту сторону сетчатки, или если он менял положение, то никогда при этом не оказывался в том месте, где ему следовало бы находиться. Ему требовалось многодневное упражнение, чтобы заставить действовать совместно механизмы, ставшие за столь длительное время такими негибкими. Вот почему этот молодой человек действовал ощупью в течение двух месяцев. Если он и обязан был чем-то осязанию, то лишь тем, что усилия, предпринимавшиеся им, чтобы увидеть в предметах идеи, которые он себе составил о них, ощупывая их, давали ему повод больше упражнять орган зрения. Если предположить, что он переставал бы пользоваться руками каждый раз, когда открывал при свете глаза, то, несомненно, он получил бы при помощи одного лкшь зрения те же идеи, правда гораздо медленнее.

Те, кто наблюдал этого слепорожденного в момент, когда ему сияли катаракту, надеялись увидеть подтверждение мнения, в пользу которого они были раньше настроены. Когда же они столкнулись с тем, что слепорожденный воспринимает предметы столь несовершенно, ОШЇ |и не подозревали, что этому можно было бы дать другие : объяснения, а не те, которые выдвинули Локк и Беркли. йТаким образом, вывод, что глаза без помощи других органов чувств мало пригодны для того, чтобы доставлять &ам идеи протяженности, фигуры, положения и т. д., был Йля них чем-то непреложным.

То, что дало основание этому [моему] мнению, которое, несомненно, показалось необычным многим читателям,— это, с одной стороны, желание давать всему, [что я принимаю], объяснение, а с другой — неполнота зпа- 1ннй законов оптики. Можно сколько угодно измерять Углы, образуемые лучами света в глубине глаз, но это не Йаст нам возможности установить, что они находятся в соответствии с тем способом, каким мы видим предметы. Но я не считаю, что это [различие между изображением te глубине глаз и тем способом, каким мы видим предме- г <гы], позволяет мне признать существование суждений,' которые никто не может осознать59. Я дум&л, что в сочинении, где я намерен представить материалы наших знаний, я должен сделать для себя законом не формулировать ничего такого, что не было бы неоспоримо и что каждый не смог бы при малейшем размышлении заметить i в самом себе»

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 1. Мысль - 338 с.. 1980

Еще по теме О НЕКОТОРЫХ СУЖДЕНИЯХ, БЕЗ ОСНОВАНИЯ ПРИПИСЫВАЕМЫХ ДУШЕ, ИЛИ РАЗРЕШЕНИЕ ОДНОЙ ПРОБЛЕМЫ МЕТАФИЗИКИ:

  1. D. Модальность суждений, или суждения, соотносящие понятие с наличным бытием
  2. В. Количество суждения или суждения рефлексии
  3. С. Отношение суждения, или суждения необходимости
  4. § 1. Вера без онтологии: метафизика веры в русском кантианстве
  5. ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЭВЕНКОВ О ДУШЕ И ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ АНИМИЗМА
  6. ФИЛОСОФСКО-ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ МЕЖКУЛЬТУРНОГО ДИАЛОГА: ПРОБЛЕМА РЕФЛЕКСИВНЫХ ОСНОВАНИЙ Мякчило С.А.
  7. Раздел второй. Сколько видов насчитывает суждение на основании количества
  8. Раздел третий. На сколько видов делится суждение на основании качества
  9. Раздел первый. На какие виды делится суждение на основании материи и формы
  10. V. РАЗБОР НЕКОТОРЫХ СУЖДЕНИЙ О ЗАКОНЕ ЦЕЙЗИНГА1 J917.XI.23. Сергеев) Пос(ад}.
  11. Лавриненко Игорь Андреевич. РАЗРЕШЕНИЕ, ИДЕНТИФИКАЦИЯ И АНАЛИЗ ПЕРЕКРЫВАЮЩИХСЯ ПОЛОС ПОГЛОЩЕНИЯ ХРОМОФОРОВ НЕКОТОРЫХ ПРОСТЫХ И СЛОЖНЫХ БЕЛКОВ В ДИАПАЗОНЕ ДЛИН ВОЛН 240-320 НМ, 2015