<<
>>

РЕЗЮМЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Локк различает два источника наших идей: чувства и рефлексию. Правильнее было бы принять только один источник их как потому, что рефлексия является в основе своей лишь тем же ощущением, так и потому, что она является не столько источником идей, сколько каналом, по которому они вытекают из ощущений. Сколь несущественной ни кажется эта ошибка, она вносит значительную неясность в его систему, ибо она мешает ему развить ее принципы.
Поэтому названный философ ограничивается указанием, что душа воспринимает, мыслит, сомневается, верит, рассуждает, познает, желает, размышляет; что мы убеждены в существовании этих операций, ибо мы находим их в себе самих, и что они содействуют развитию наших знаний. Но он не счел необходимым вскрыть их первопричину и происхождение; он не подозревал, что они, может быть, являются лишь приобретенными привычками. По-видимому, он считал их чем-то врожденным человеку, утверждая только, что они совершенствуются благодаря упражнению. В 1746 г. я сделал попытку объяснить происхождение способностей души. Попытка эта, показавшаяся новой, имела некоторый успех; но она была обязана им моей туманной манере изложения. Действительно, такова судьба открытий и таково влияние их на человеческий разум: ясное изложение делает их столь простыми, что читатель, читая вещи, о существовании которых он никогда не подозревал, думает в то же время, что он не узнал ничего нового. Вот в чем заключается недостаток «Трактата об ощущениях». Встретив в начале книги утверждение о том, что суждение, размышление, страсти — одним словом, все душевные операции — суть не что иное, как само ощущение в его различных превращениях, читатель готов был видеть в нем какой-то лишенный и тени доказательства парадокс; но лишь только он дочитал книгу до конца, как у него возник соблазн сказать: это совершенно простая, всем известная истина. Многие читатели поддались этому соблазну. Эта истина — главная тема первой части «Трактата об ощущениях».
Но так как ее можно доказать, рассматривая сразу все наши чувства, то я не стану обособлять их в данный момент, и это даст нам возможность представить эту истину с новой точки зрения. Если человек переживает одновременно множество ощущений одинаковой или почти одинаковой степени яркости, то он есть только ощущающее животное; опыт убеждает нас в этом случае, что обилие впечатлений лишает дух всякой активности. Но оставим лишь одно ощущение или даже, не устраняя целиком прочих ощущений, уменьшим только их интенсивность; тотчас же дух устремляется на сохранившее свою яркость ощущение, и это ощущение становится вниманием, причем нет нужды предполагать в душе что-либо еще. Я, например, бываю недостаточно внимателен или даже совершенно невнимателен к тому, что я вижу, если мою душу осаждают со всех сторон мои чувства, но ощущения зрения становятся вниманием, лишь только воздействию предметов начнут подвергаться одни только мои глаза. Однако испытываемые мною впечатления могут быть тогда столь обширными, разнообразными и многочисленными, что я замечаю множество вещей, не уделяя внимания ни одной из них; но лишь только я остановлю свой взор на каком-либо одном предмете, как специфические ощущения, испытываемые мною от него, становятся моим вниманием по отношению к нему. Таким образом, какое-либо ощущение становится вниманием либо потому, что оно одно имеется налицо, либо потому, что оно сильнее всех прочих ощущений. Пусть какое-нибудь новое ощущение сделается более ярким, чем первое, и оно в свою очередь станет вниманием. Но чем сильнее первое ощущение, тем дольше сохраняется произведенное им впечатление. Это доказывается опытом. Таким образом, наша способность ощущения распределяется между тем ощущением, которое мы испытали ранее, и тем, которое мы испытываем в данный момент; мы замечаем их одновременно, но замечаем различным образом: первое кажется нам прошедшим ощущением, второе — настоящим. Заметить или испытывать оба этих ощущения — одно и то же; но это чувство получает название ощущения, когда органы чувств испытывают впечатление в настоящий момент, и оно получает название памяти43, когда это ощущение, не имеющее места в данный момент, представляется нам как ощущение, имевшее место в прошлом.
Таким образом, память есть лишь превращенное ощущение. Благодаря этому мы оказываемся способными к двум шшщам внимания: одно функционирует благодаря памяти, а. другое — благодаря органам чувств. 385 13 Кондильяк, т. 2 .Раз существует двоякого рода внимание, то имеет место ервнение, ибо быть внимательным к двум идеям или сравнивать их — это одно и то же. Но нельзя сравнивать их, ,;Не замечая между ними какого-нибудь различия или сходства; замечать подобные отношения — значит судить. Следовательно, акты сравнения и суждения представляют собой просто внимание: так ощущение становится последовательно вниманием, сравнением, суждением. У сравниваемых нами предметов имеется множество отношений либо потому, что производимые ими на нас впечатления совершенно различны, либо потому, что эти впечатления отличаются друг от друга лишь по степени, либо потому, что, будучи сходными, они различно комбинируются в каждом из предметов. В этом случае внимание, которое мы им уделяем, охватывает сначала все вызываемые ими ощущения. Но так как внимание рассеивается, то наши сравнения оказываются туманными, улавливаемые нами отношения — расплывчатыми, а суждения наши — несовершенными или ненадежными; поэтому мы вынуждены переносить свое внимание с одного предмета на другой, рассматривая в отдельности их качества. Составив себе, например, суждение об их цвете, мы начинаем затем судить об их фигуре, чтобы перейти потом к суждению об их величине, и, рассмотрев таким образом все вызываемые ими в нас ощущения, мы находим с помощью ряда сравнений и суждений существующие между ними отношения; в итоге мы составляем идеи о каждом из этих предметов. Такого рода процесс внимания подобен свету, отражающемуся (qui reflechit) от одного тела на другое, освещая их оба, и я называю его размышлением (reflexion). Ощущение, бывшее прежде вниманием, сравнением, суждением, становится теперь размышлением. Этого достаточно, чтобы дать представление о том, каким образом анализируются способности разума в «Трактате об ощущениях», и чтобы показать, что не просто страсть к обобщениям заставила меня вывести их все из одного источника.
Это теория, возникшая как бы самопроизвольно, что лишь придает ей больше прочности. Я прибавлю только несколько слов, чтобы объяснить также возникновение способностей воли. Нам иногда особенно трудно объяснить наиболее привычные нам ощущения. Примером этого является то, что мы называем желанием. Мальбранш определяет его как «движение души» 44, и, говоря это, он повторяет ходячее мнение. Философы очень часто принимают какую-нибудь метафору за точное понятие. Впрочем, Локка нельзя упрекнуть в этом, но, намереваясь определить желание, он смешал его с вызывающей его причиной. «Мы называем желанием, — говорит он,— беспокойство, испытываемое человеком из-за отсутствия некоторой вещи, которая доставила бы ему удовольствие, если бы она имелась налицо». Мы скоро убедимся, что желание есть нечто отличное от этого беспокойства. Безразличные ощущения получаются лишь в результате сравнения; само по себе каждое ощущение приятно либо неприятно; чувствовать себя и не чувствовать себя хорошо или плохо — это диаметрально противоположные выражения. Следовательно, именно удовольствие или страдание, поглощая нашу способность ощущения, вызывают то внимание, из которого вытекают память и суждения. Таким образом, мы можем чувствовать себя плохо или хуже, чем мы чувствовали себя раньше, лишь в результате сравнения состояния, в котором мы находимся, с состояниями, которые мы уже испытали. Чем настойчивее мы проводим это сравнение, тем сильнее испытываем беспокойство, заставляющее нас думать, что для нас важно изменить свое состояние: мы испытываем потребность в чем-то лучшем. Вскоре память напоминает нам о предмете, который, по нашему мнению, способен содействовать нашему счастью, и мгновенно деятельность всех наших способностей устремляется к этому предмету. Эту деятельность способности мы и называем желанием. Действительно, что мы делаем, когда мы испытываем желания? Мы думаем, что нам необходимо пользование некоторым благом. Тотчас же наше размышление начинает заниматься исключительно этим предметом.
Если он имеется налицо, мы устремляем на него свой взор, мы протягиваем руки, чтобы схватить его. Если его нет налицо, воображение воспроизводит его и ярко рисует удовольствие от пользования им. Таким образом, желание есть не что иное, как деятельность тех самых способностей, которые мы приписываем разуму; устремляясь к предмету под влиянием беспокойства, причиняемого его отсутствием, она направляет на него также деятельность телесных способностей. Но из желания рождаются страсти, любовь, ненависть, надежда, страх, воля. Следовательно, все это есть также превращенное ощущение. 387 13* j. Подробнее все эти вещи изложены в «Трактате об ощущениях». В этом труде объясняется, как при переходе от одной потребности к другой, от одного желания к другому формируется воображение, зарождаются страсти, а душа с каждым мгновением приобретает больше активности и поднимается от знания к знанию. Автор старался, особенно в первой части, доказать влияние удовольствия и страдания. Принцип этот он не упускает из виду на протяжении всей книги; он никогда не предполагает никакой операции в душе статуи, никакого движения в ее теле, не указав определяющего их мотива. В этой же, первой, части рассматриваются в отдельности и вместе ощущения обоняния, слуха, вкуса и зрения и прежде всего устанавливается тезис, что ощущения эти сами по себе не дают нам никакого знания о внешних вещах. Если философы высказывались в противоположном смысле, если в своем заблуждении они предполагали, будто одно лишь обоняние способно управлять движениями животных 45, то это объясняется тем, что они не проанализировали ощущений и приняли за действие одного ощущения результат действий нескольких ощущений. Существо, которое обладало бы только обонянием, чувствовало бы в испытываемых им ощущениях только себя. Если преподнести ему издающие запах тела, то оно будет испытывать ощущение своего существования, а если не преподнести их ему, то оно не будет ощущать себя. Оно существует для себя лишь благодаря запахам, лишь в запахах; оно считает себя — и не может не считать — самими запахами. Нетрудно признать эту истину, поскольку речь идет лишь об обонянии и слухе.
Но привычка судить при помощи зрения о величинах, фигурах, положениях и расстояниях так сильна, что мы не представляем себе, что было время, когда мы открывали глаза и не видели так, как видим теперь. Нетрудно было избегнуть ошибочных рассуждений, порождаемых в этом вопросе предрассудками, поскольку я сам впал в такие ошибки в «Опыте о происхождении человеческих знаний». Автор не счел нужным ответить на них в «Трактате об ощущениях», ибо это потребовало бы углубления в утомительные для проницательных читателей частности. Автор полагал, что его рассуждения относительно обоняния и слуха могут устранить все заблуждения; связанные с вопросом о зрении. Действительно, для этого достаточно рассуждать последовательным образом; впрш чем, это нелегкое требование, когда приходится бороться с предрассудками. . ; ^ Если обоняние и слух не дают никакой идеи о внешних: предметах, то это объясняется тем, что сами по себе они только модифицируют душу и не показывают ей ничего вовне. То же самое относится к зрению: конец луча, упирающийся в сетчатку, вызывает ощущение, но само по еебе это ощущение не относится к другому концу луча 46; оно остается в глазу, оно не выходит за пределы его, и глаз в этом случае находится в таком же положении, как и рука, которая, совершая свое первое прикосновение, схватила бы конец палки. Ведь очевидно, что эта рука знала бы только тот конец, который она держит; она не могла бы еще открыть ничего другого в своем ощущении. Восьмая глава второй части «Трактата об ощущениях» была написана для того, чтобы показать, насколько правильно это сравнение, и чтобы подготовить читателя к тому, что оставалось сказать о зрении. Но могут сказать, что глаз не должен учиться у осязания различению цветов. Следовательно, сам по себе он видит по крайней мере величины и фигуры. Если, например, ему показать красный шар на белом фоне, то он различит границы шара. Различит! Вот слово, во всем значении которого не дают себе отчета. Способность различения не есть нечто врожденное. Наш опыт показывает, что она совершенствуется; но если она совершенствуется, то, значит, она имела начало. Таким образом, не следует думать, будто мы различаем сразу же, как только что-нибудь видим. Если, например, показывая вам какую-нибудь картину, ее закрыли бы в то же самое мгновение покрывалом, то вы не могли бы сказать, что вы увидели. Почему? Потому что вы видели, не различая. Какой-нибудь художник сумел бы различить в этой картине больше подробностей, чем мы с вами, потому что его глаза более опытны. Но хотя мы различаем на картине меньше, чем он, мы все же различаем больше, чем ребенок, который никогда не видел картин и глаза которого менее опытны, чем наши глаза. Переходя таким образом от лиц, различающих больше, к лицам, различающим меньше, мы убедимся, что начать различать что-нибудь можно лишь постольку, поскольку смотрят глазами, которые начинают разбираться в вещах. Словом, я утверждаю, что глаз по своей природе видит вее вещи, производящие на него некоторое впечатление, но я прибавляю к этому, что он различает лишь постольку, поскольку он научается смотреть; мы докажем, что для различения даже самой простой фигуры недостаточно просто видеть ее. Вообще невозможно, говорят далее, объяснить, как могло бы осязание научить глаз видеть, если бы сам глаз был абсолютно не способен обойтись без помощи осязания; и это одно из соображений, заставляющих думать, что гл#& видит сам собой величины и фигуры 97. Эта трудность будет разобрана в третьей части. Наконец, последняя задача первой части — показать сферу действия и границу различения ощущений, о которых в ней говорится. В ней показано, как у статуи, обладающей только чувством обоняния, возникают частные идеи, абстрактные идеи, идеи чисел; какого рода частные и общие истины она знает; какие понятия она составляет о возможном и невозможном и как она судит о времени на основании последовательности своих ощущений. В ней говорится о ее сне, о ее сновидениях, о ее я и доказывается, что в своем единственном ощущении она обладает зародышем всех наших способностей. Отсюда автор переходит к ощущениям слуха, вкуса, зрения. Предоставив читателю применить к ним соображения, высказанные по поводу обоняния, автор останавливается лишь на том, что специфически свойственно им; если же он позволяет себе некоторые повторения, то для того, чтобы напомнить о принципах, которые при периодическом указании на них облегчают понимание всей теории. С меня достаточно ограничиться указанием на эти частности, ибо они подробно развиты в ряде рассуждений, о которых краткое извлечение может дать лишь весьма несовершенное представление.
<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения. Том 2. с.. 1980

Еще по теме РЕЗЮМЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ:

  1. ФИЛОСОФИЯ КОНДИЛЬЯКА И ФРАНЦУЗСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ
  2. РЕЗЮМЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
  3. РЕЗЮМЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ
  4. РЕЗЮМЕ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ
  5. РЕЗЮМЕ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ
  6. Резюме
  7. Резюме
  8. Резюме
  9. Резюме
  10. ОЦЕНКА КЛИЕНТА - РЕЗЮМЕ
  11. Часть I. Восемнадцатый век
  12. Бронзовый век западной части Евро
  13. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В ПЕРВОЙ «ПОЛОВИНЕ V в.