<<
>>

VII

Как ни радикален этот сексуализм, он вовсе не ограничивает наши знания лишь тем, что доступно непосредственному восприятию. Применение искусственных средств наблюдения, пишет Кондильяк, значительно расширило круг наблюдаемых явлений, и есть все основания считать, что в дальнейшем он будет все больше и больше расширяться.
Но мы живем на каком-то атоме и распространить наблюдения и опыты на всю Вселенную не можем; следовательно, не можем добыть исчерпывающие сведения обо всем на свете. «Тем не менее, если мы наблюдаем хорошо... мы составляем себе точные идеи о некоторых частях великого целого» («Логика», ч. I, гл. 1). «Очевидность разума», в соответствии с которой «сказать, что есть явления,— значит сказать, что есть следствия, а сказать, что есть следствия,— значит сказать, что есть причины» (Об иск. рас., кн. I, гл. 7), позволяет на основании наблюдаемых следствий приобретать достоверные знания об их ненаблюдаемых причинах.

Опираясь на закон причинности, познание выясняет зависимость наблюдаемых событий от ненаблюдаемых и открывает, «по каким законам одни из них рождаются из других» («Об искусстве рассуждения», кн. I, гл. 8). Эти открытия представляют собой достоверные знания, если выполнены все требования, предъявляемые к научным наблюдениям, если при помощи экспериментов удается проверить выводы, сделанные из этих наблюдений. Так «очевидность факта и очевидность разума содействуют друг другу в деле открытия истины» (там же, заглавие кн. II). Третья книга «Искусства рассуждения» целиком посвящена показу того, что именно этим путем «очевидность факта и очевидпость разума доказывают систему Ныотона». Человек, по словам Кондильяка, оказывается существом одновременно и невежественным, и возвышенным: «В то время как каждая вещь, по-видимому, скрывается от него, Вселенная сбрасывает перед его взором свои покровы, и он постигает систему вещей, природа которых от него ускользает» (там же, кн.

III, гл. 9).

Так этот сенсуалист приходит к мыслям, которые нельзя назвать последовательно сенсуалистическими. Таково его положение о том, что «ум видит больше того, что может видеть глаз» («Логика», ч. I, гл. 2),— положение, недвусмысленно утверждающее, что нашему познанию доступно не только то, что доступно нашим органам чувств, но и то, что им недоступно. Учение Декарта об интеллектуальной интуиции Кондильяк отверг. Неизвестно, писал он, по каким признакам можно удостовериться в том, что перед нами очевидность разума, на которую предлагает опираться Декарт (см. Тр. о сист., гл. 6). Но сам Кондильяк к очевидности чувства и очевидности факта требует присоединить очевидность разума и довольно обстоятельно разъясняет, что для приобретения истинных знаний необходимо сочетать все эти три очевидности. При этом оказывается, что «наилучшим образом доказанные истины часто противоположны тому, что мы, как полагаем, видим» (Об иск. рас., кн. У, гл. 11), и философ призывает не верить тому, что мы видим, сомневаться в том, что всегда казалось нам вне сомнений, все проверять. А проверка (не только выдвижение гипотез, но и проведение экспериментов) обязательно требует рассуждений, логическая безупречность которых всецело покоится на очевидности разума. Получается, что для приобретения истинных знаний необходимо опираться не только на чувственную интуицию, но и на интуицию интеллектуальную.

4,9

3 Кондильяк, тs і

Что же такое очевидность разума? «Очевидность разума,— утверждает Кондильяк,— покоится единственно лишь на тождестве идей» (там же, кн. I, гл. 2). Такой очевидностью обладают предложения, очевидные сами по себе, и предложения, являющиеся очевидными следствиями самоочевидных предложений. А само по себе очевидно любое тождественное предложение, т. е. предложение, которое можно свести к форме: данное нечто есть дапноо нечто (le meme est 1е тёте). Аналогичным образом характеризуется очевидность следования одних предложений из других. Предложение Б есть самоочевидное следствие предложения.

А тогда, и только тогда, когда смысл предложения Б полностью заключен в смысле предложения А; при этом смысл предложения А может быть шире смысла предложения Б, но смысл последнего ни в коем случае не может быть шире смысла предложения. А. На примере доказательства теоремы о площади треугольника Кондильяк пытается показать, что, сколько бы звеньев ни содержало в себе рассуждение, различия между ними чисто словесные. Все промежуточные звенья привлекаются лишь для того, чтобы вскрыть, обнаружить, показать самоочевидность тождества смысла первого и последнего звеньев: «Очевидность рассуждения заключается исключительно в тождестве» (там же, кн. I, гл. 1). Выявление этого тождества Кондильяк также называет «анализом».

Придавая такое значение очевидным предложениям и очевидным следствиям из них, философ явно следует за Декартом. В целом же его интерпретация самоочевидных истин, рассуждений и доказательств воспроизводит мысли Лейбница. Последний давал «истинам разума» (verites de raison) «название тождественных, так как они, по-видимому, повторяют только то же самое, не сообщая нам ничего нового» 34. Эти истины типа «А есть А» Лейбниц считал самоочевидными, поскольку их доставляет «интуитивное познание», имеющее место тогда, «когда дух замечает соответствие двух идей непосредственно по ним самим» 35. А о «демонстративном познании» Лейбниц писал: «Часто дух не может соединить между собою, сравнить или непосредственно приложить друг к другу идеи, и это заставляет его пользоваться для открытия искомого согласия или несогласия другими, посредствующими (одной или несколькими), идеями. Это называют рассуждением», и «каждый шаг, делаемый разумом при доказательстве, представляет интуитивное познание или простую очевидность» 36.

Разумеется, в начале цепи предложений, образующих доказательство, Кондильяк ставит предложение, выражающее идею, удостоверенную «очевидностью факта», т. е. наблюдением, чувственным опытом. Декарт и Лейбниц усматривают источник идей, образующих фундамент демонстративного познания, не в опыте, а в самом разуме.

В этом кардинальном вопросе позиция автора «Трактата об ощущениях» диаметрально противоположна позиции Декарта и Лейбница.

Могут возразить, пишет Кондильяк: если рассуждение выявляет лишь тождество смысла исходного предложения, всех промежуточных предложений и заключения, не означает ли это бессодержательность, бесполезность рассуждения? Ведь если здесь констатируется лишь тождество, это нас ни на шаг не продвигает, мы остаемся на том же месте, с какого начали. Как известно, и Лейбниц предвидел возможность такого возражения: «что мы тратим время на составление пустых предложений и что все тождественные истины ничего не стоят» 37. Чтобы показать несостоятельность этого возражения, Лейбниц указывает на решающую роль принципа тождества при доказательстве второй, третьей и четвертой фигур силлогизма и аксиом математики. Аргументация великого немецкого философа здесь остается всецело в рамках чистой логики, в пределах самого мышления.

Иначе аргументирует Кондильяк. Перед нами, пишет оп, на первый взгляд противоречие. С одной стороны, мы посредством цепи предложений, образующих рассуждение о вещи, переходим от одного ее свойства к другому, затем к третьему и т. д., т. е. обнаруживаем в этой вещи ряд различных свойств. С другой стороны, раз все предложения, входящие в состав рассуждения, тождественны по своему смыслу, то рассмотренные в нем различные свойства на деле представляют собой одно и то же свойство. «Как же мы различаем первое, второе, третье и т. д. свойства?» (Яз. исч., кн.1, гл. 12). Чтобы ответить на этот вопрос, философ обращается к рассмотрению самих изучаемых нами вещей. Одно свойство вещи в различных отношениях обладает различными сторонами. Все они в самой вещи неотделимы друг от друга, образуя единое свойство вещи. Но все их сразу мы постичь не можем, нам приходится рассматривать их по очереди одну за другой (см. там же).

51

3*

Таким образом, различные предложения, образующие рассуждение,— это, по мнению Кондильяка, результат абстрагирующей деятельности мысли, выделяющей отдельные стороны объективно существующего свойства и рассматривающей их одну после другой как различные свойства.

Познавательная ценность принципа тояедества с этой точки зрения заключается в том, что, выявляя тождественность смысла предложений, входящих в рассуж- дение, мы узнаем, что различные стороны свойства, кажущиеся самостоятельными и выступающие в нашем мышлении одна за другой, в действительности сосуществуют одновременно, неотделимы друг от друга и представляют одно-единое свойство. У Кондильяка в противоположность Лейбницу роль тождества в познании получает материалистическое истолкование.

Признавая взаимосвязь всех отраслей математики и рассматривая любое математическое доказательство как цепь предложений, лишь повторяющих в различных выражениях смысл исходного предложения, Кондильяк не останавливается перед тем, чтобы заявить: вся математика, эта обширнейшая научная дисциплина, заключена в идее, выражаемой одиим-единственным словом (см. Об иск. рас., кн. I, гл. 2). Эту рационалистическую концепцию, гипертрофирующую роль тождества в познании, Кондильяк распространяет даже на все наши знания. Он заявляет, что, если бы нам удалось открыть все вообще истины, обнаружилось бы, что они образуют цепь тождественных предложений, и «мы увидели бы, что все истины сводятся к одной-единственной истине. Таким образом, если существуют истины, очевидность которых от нас ускользает, то это происходит потому, что мы не в состоянии обнаружить их тождественность с другими истинами, которые мы знаем со всей очевидностью» (там же, кн. III, гл. 11).

Еще более выпукло эти, по сути дела рационалистические, взгляды выражены в двух последних произведениях философа, где он, исходя из положений о происхождении, развитии и роли языка, выдвигает и разрабатывает ряд важных идей, часть которых содержалась уже в первом его труде.

Это прежде всего идея о роли анализа в возникновении и развитии языка. Рано или поздно, пишет философ, первобытный человек должен был заметить, что понять, знаками каких эмоций являются те или иные действия (телодвижения) других людей, ему удается, лишь расчленив эти действия; следовательно, если он хочет, чтобы другие его поняли, он должен расчленять на части и свои действия.

В результате у первобытного человека возникла привычка производить друг за другом те части его действий, которые при естественном поведении совершаются одновременно. Когда человек, для того чтобы его поняли другие и чтобы самому себя понимать, расчленяет свои дей- ствия, он тем самым расчленяет идеи, знаками которых являются эти действия, и образует и новые знаки, и новые идеи. Так язык действия (язык жестов) становится «аналитическим методом» («Логика», ч. II, гл. 2).

Позднее определенные телодвижения становятся знаками не только эмоций человека, его состояний и желаний, но и различных окружающих его явлений. И здесь расчленение идеи объекта совершается лишь при помощи расчленения действия, служащего знаком этой идеи. И так же дело обстоит в более поздние эпохи, когда на смену языку жестов приходит звуковой язык.

Так как каждая вещь сходна в каких-то отношениях со множеством других вещей, то новые идеи, полученные в результате дальнейших расчленений вещей, оказываются сходными с ранее выработанными идеями. Опираясь на сходство вещей, люди применяют ко вновь полученной идее знак ранее полученной сходной с ней идеи или создают новый знак по аналогии со знаком ранее полученной сходной идеи. Таков, по Кондильяку, естественный путь возникновения новых значений знаков, тот способ, которому «учит нас сама природа»: «Слово совершенно естественно становится зпаком идеи, когда эта идея аналогична той идее, которую оно обозначало первоначально, и тогда говорят, что это слово употребляется в широком смысле» (Яз. исч., ч. I, гл. 3). Наши мысли о предметах тем точнее соответствуют предметам нашей мысли, чем точнее мы соблюдаем при создании системы словесных знаков аналогию. Ведь в наших идеях (неотделимых от обозначающих их слов) содержится знание об отношениях, существующих в реальной действительности, и точность «аналогии знаков» заключается в том, что она воспроизводит эти реальные отношения. Таким образом, формирование знаний совпадает с формированием свойственной людям знаковой системы — языка, а «развитие наук зависит исключительно от развития языков» (там же, ч. II, гл. 7). С этой точки зрения все содержание научных знаний образовалось посредством построения языка, в котором осуществляются анализ первых идей, доставляемых нам непосредственно контактом с действительностью — наблюдением и экспериментом, и соединение результатов анализа. Это соединение совершается на основе аналогий, которые способствуют построению точного языка и точного знания в той мере, в какой они следуют природе (см. там же, Предмет этого сочинения) . Языковые выражения первобытного человека, следовавшего при их создании лишь «указаниям природы» и проверявшего все свои знания опытом, довольно верно воспроизводили отношения сходства, существующие в самой природе. Так как любая вещь находится в различных отношениях сходства со многими другими вещами, то «одна вещь может быть выражена многими способами», многими предложениями; различные предложения «представляют одну и ту же вещь в различных отношениях» (там же). Не наш произвол, а «отношения, в которых мы рассматриваем вещь, определяют выбор, который мы должны сделать», между различными предложениями: для определенного отношения пригодно из множества предложений лишь одно (см. там же).

Не только язык первобытных людей, где аналогия определялась реально существующими отношениями, но и позднее возникшие языки, где часто допускались неточные, не соответствующие действительности аналогии, имеют своей основой аналогии, не зависящие от нашей прихоти. В наилучшим образом построенном языке вовсе отсутствует какой бы то ни было произвол. Такова алгебра; поскольку в ней соблюдается наибольшая аналогия, а следовательно, и наибольшая точность, она представляет «единственный хорошо построенный язык: в нем, по-видимому, ничто не произвольно» (там же).

Точность математического знания, строгость доказательств в математике всегда привлекали к себе внимание философа. Но в «Опыте...» эти черты математики рассматривались как ее особенность, отличающая ее от прочих наук. Позднее, разрабатывая свое учение о знании как языке, Кондильяк приходит к выводу, что точность знания в математике всецело обусловлена точностью языка, применяемого при исчислении, а так как всякое рассуждение есть исчисление, то точный язык, а следовательно, и точное знание достижимы в прочих науках так же, как и в математике (см. «Логика», кн. II, гл. 7). Исследованию того, как этого достичь, посвящен последний труд Кондильяка — «Язык исчислений», в самом начале которого (вслед за указанием на то, что точный язык математики — это алгебра) говорится: «Посмотрим же, как аналогия строит нашу речь в этой науке, и мы узнаем, как она должна строить нашу речь в других науках» (Яз. исч. Предмет этого сочинения).

Действия, которые человек совершает руками, в том числе его действия, направленные на окружающие его вещи,— вот что в этой работе рассматривается как решающий фактор, приведший к возникновению математики. Первоначально, говорится там, человек манипулировал своими пальцами, растопыривал их, сжимал в кулак (по одному и все вместе). В процессе этого манипулирования он незаметно для себя и совершенно непреднамеренно стал считать пальцы, образовав идеи чисел от единицы до десятка, а также идеи сложения, вычитания, умножения, деления. Затем, прибегая к аналогии, человек обнаруживает применимость этих идей к камешкам, деревьям, людям и вообще ко «всем объектам Вселенной». Но если мы рассматриваем данные идеи «как применимые ко всему, мы их не относим ни к какой вещи в отдельности, мы их рассматриваем сами по себе, и мы их отделяем от всех объектов, к которым их можно применить» (там же$ кн. I, гл. 4).

Здесь Кондильяк вновь неоднократно высказывает свою мысль, что наши практические действия всегда предшествуют теоретическим построениям и обусловливают их. Мы сначала практически оперируем множествами конкретных материальных объектов (пальцами, камешками и т. д.), а затем мысленно обособляем их друг от друга и отдельно рассматриваем аналогичные особенности отношений, обнаруженные во всех этих множествах, отвлекаясь от прочих особенностей этих объектов. Все вообще математические понятия, как бы сложны они ни были, суть, по Кондильяку, лишь различные преобразования понятий чисел первого десятка и понятий сложения, вычитания, умножения и деления. Таким образом, все абстракции, которыми оперирует математика, отвлечены от отношений, реально существующих во всевозможных множествах материальных объектов. Эти понятия фиксируют сходство, имеющееся между множествами, во всем прочем несходными.

Правда, ссылаясь на то, что мы не можем себе представить «два вообще» или «три вообще», Кондильяк пишет тут же, что у нас «в уме» лишь имена, лишь слова «два», «три» и т. д., потому что таких вещей, как «два» или «три», в природе не существует. Но в устах Кондильяка эти номиналистические заявления означают лишь, что свойства отношений, выраженные словами «два», «три», в реальной действительности не существуют отдельно от вещей, и это, разумеется, верно. Но то, что это свойства отношений реальных вещей, что именно в вещах объек^ тивного мира мы их обнаруживаем,— в этом Кондильяк не сомневается. Об идеях чисел он говорит: «Мы эти идеи первоначально заметили в самих объектах, и только в них мы и могли их заметить. Сначала мы их усмотрели в пальцах по мере того, как мы замечали последовательный порядок, в каком они растопыриваются и сжимаются. В дальнейшем мы их усмотрели во всех объектах по мере того, как мы их присчитывали и отсчитывали так же, как мы присчитывали и отсчитывали пальцы» (там же, кн. I, гл. 4).

При решении конкретных арифметических задач, пишет философ, ряд отношений (больше, меньше, равно, сложить, разделить и т. д.) мы выражаем не словами, а уелов^ ными знаками. А пользуясь словами, обозначающими числа, мы в арифметике при вычислении отвлекаемся от реальных предметов. Когда надо, например, разделить сто книг между десятью работниками, мы, вычисляя, действуем лишь с числами 100 и 10; вовсе не думая ни о работниках, ни о книгах; о них мы вспоминаем лишь, когда результат получен. Таким образом, занимаемся ли мы исчислением, пользуясь только словесным языком, сочетаем ли мы словесные выражения с условными знаками (как это делается в арифметике) или же заменяем все слова условными знаками (как это делается в алгебре),—во всех случаях мы фактически производим одни и те же операции и приходим к одним и тем же результатам. Но — и эта мысль развивается в «Языке исчислений» обстоятельно — помимо того, что исчисление при помощи одних только условных знаков гораздо легче и точнее устанавливает тождественность или аналогичность выражений, «язык алгебры» обладает также рядом других существенных преимуществ.

Когда мы при вычислении пользуемся словесным языком, нам необходимо держать в уме большое количество всевозможных сведений. Это требует от нас таких усилий, которые нередко превосходят возможности нашей памяти. В итоге допускаются ошибки, обнаружить которые в большом количестве словесных выражений, образующих математическое рассуждение, очень трудно. Когда же мы вычисляем, пользуясь буквенными обозначениями алгебры, нам достаточно знать, что а, в, с и т. д. — это какие-то количества; никаких знаний ни о конкретных предметах, ни о конкретных числах здесь не требуется. К нашей памятп при этом предъявляются минимальные требования, а исчисление сводится к выполнению лишь тех действий, какие предусмотрены самими знаками: «плюс», «минус» и т. д. Это очень простые действия, не требующие усилий; легко проследить всю цепь таких действий, из которых складывается более или менее сложное вычисление, и тем самым избежать ошибок, связанных с пропуском какого- нибудь звена в этой цепи.

Но выигрыш от применения условных знаков этим не ограничивается. Введение символики в математику принесло с собой еще «одно преимущество, которого не могли предвидеть: преимущество, заключающееся в том, что решение одной проблемы дает при этом решение всех подобных ей проблем» (там же, кн. I, гл. 16). И еще: использование при вычислениях символики, освобождающее от необходимости задумываться над тем, к каким конкретным объектам и величинам эти вычисления применимы, приводит к тому, что решение поставленных перед нами задач «отыскивается механически» (там же). Но суть вычислительных действий, производятся ли они на словесном языке или на языке условных знаков, символов, одна и та же; символика лишь выявляет эту суть вычислений, освобождая ее от всего, что ее заслоняет. Следовательно, чисто механический характер присущ самим исчислениям, самой математике; алгебраический язык лишь обнажает этот ее характер, делает его ясным для нас.

Не совпадает ли здесь позиция Кондильяка с точкой зрения логических позитивистов, утверждающих, что математики «имеют дело только с лишенными смысла формулами, которыми манипулируют в соответствии с данными формальными правилами»38, а последние вполне произвольны; что, согласно известному изречению Б. Рассела, мы не знаем ни того, о чем мы в математике говорим, ни того, что мы там, собственно, утверждаем, и поэтому, как пишет Шлик, дедуктивно построенная система математических истин «нигде не стоит на почве действительности, а свободно парит, подобно Солнечной системе, неся в самой себе гарантию своей устойчивости» 39?

Суть позиции Кондильяка по этому вопросу сводится к следующему. В математике мы выявляем определенные свойства отношений, присущих множествам всевозможных реальных вещей, отношений, имеющих помимо этих свойств много других характеристик. Мы мысленно рассматриваем данные свойства сами по себе, отвлекаясь от всех прочих свойств, от которых они в реальных вещах неотделимы. Так как математические идеи, говорит философ, представляют результат абстрагирования одних сторон реальных объектов от других их сторон, они и называются абстрактными идеями. Но это не значит, разумеется, что математические символы вовсе лишены смысла или что мы придаем им произвольный смысл. Обозначаемые этими символами математические идеи, считает Кондильяк, мы не выдумали, а усмотрели в самих реально существующих вещах, и именно поэтому мы можем успешно применять результаты вычислений к этим вещам.

Не всегда пользуясь выражениями, которыми здесь изложены данные взгляды, философ, по существу, излагает именно эту точку зрения.

^ Что касается правил, по которым мы оперируем символами, Кондильяк пишет: когда мы вычисляем (или вообще— рассуждаем), нам кажется, будто «наш ум ведет себя при этом так, как ему угодно, и мы не чувствуем, что им руководят. Между тем ум действует хорошо лишь тогда, когда подчиняется законам, которые предписывает ему природа. В самом деле, воспроизводит ли память длинный ряд идей, или алгебра ставит их все сразу перед глазами ?;;(алгебраические знаки, значит, не лишены смысла: они обозначают идеи. — 5. Б.), рассуждать, как и исчислять, означает всегда управлять своим умом в соответствии с данными методами, в соответствии с методами, следовать которым или не следовать не есть дело произвола» (Яз. исч., кн. I, гл. 16). Полагать, что мы вольны избрать любые правила рассуждения, какие пожелаем,— значит глубоко заблуждаться насчет возможностей нашей свободы воли. Как видим, это не позитивистское, а материалистическое понимание данной проблемы.

И математическое исчисление, говорит Кондильяк, и любое рассуждение — это цепь логических операций, совершаемых по одним и тем же правилам; и тут, и там мы фиксируем внимание только на одних свойствах предметных отношений, отвлекаясь от всех других их характеристик, пользуясь абстрактными общими идеями; и тут, и там точность знаний, получаемых в результате рассуждения, зависит от точности применяемого языка, а предельно точным является искусственный язык строго однозначных символов, позволяющий к тому же получать решения, имеющие силу для целого класса аналогичных задач: «Исчислять — значит рассуждать, а рассуждать — значит исчислять» (там же). Искусственный язык символов и механическое оперирование ими по тем я^е правилам, по каким производятся математические вычисления, применимы во всех науках. О чем бы я ни рассуждал, пишет Кондильяк, «слова для меня то же, что цифры или буквы для математика, который вычисляет» (там же). Поэтому любую научную проблему, любую философскую проблему можно решить посредством исчисления. Ведь и рассуждения любого ученого, и «рассуждения метафизика — это механические операции, подобные вычислениям математика» (там же). «Если операция является механической в одном случае,— говорит Кондильяк,— почему она не будет механической в другом случае? И почему она но будет механической и тогда, когда решается какая-нибудь метафизическая проблема?» (там же). Здесь Кондильяк воспроизводит мысль Лейбница, который писал, что распространение применяющих символику логических исчислений на все области, использование их для решения любых вопросов создает такое положение, что, «если между людьми возникают споры, требуется лишь сказать без дальних околичностей: «Посчитаем!», чтобы увидеть, кто прав» 40.

Именно этим путем, путем освобождения смысла знаков от всего, кроме того, что в данном рассуждении исследуется, путем последовательного упрощения знаков, совершенствуются методы рассуждения, приводящие нас к открытиям. Именно этим путем «мы идем от известного к неизвестному, как мы идем ко всем открытиям, какие мы способны делать» (там же).

Здесь, как мы видим, речь идет об огромпых познавательных возможностях, таящихся в осуществляемом при помощи точного искусственного языка исследований тех или иных конкретных областей посредством исчислений, в которых мы отвлекаемся от отличительных особенностей каждой из этих областей, т. е. посредством неинтерпре- тированных исчислений. Таким образом, Кондильяк усмотрел и высоко оценил познавательную роль формализации, на которую первым указал Лейбниц41, но подлинное значение которой было осознано учеными только в текущем столетии. Лишь в наше время успехи математической логики позволили перейти к сознательному и успешному применению формализации в самых различных научных областях.

Вместе с тем лишь в наше время удалось строго доказать невозможность полной формализации не только всего мышления, но и отдельных областей знания, в том числе и математики (теорема Гёделя). Утверждая, что исчисление может заменить содержательные рассуждения во всех науках и в философии, Кондильяк, разумеется, глубоко заблуждался — это было иллюзией, которой трудно было избежать в век, когда господствовал односторонний, метафизический образ мышления.

Ко другие его логические идеи, изложенные выше, были, как показало дальнейшее развитие науки, чрезвычайно плодотворными. Это относится также к высказываниям Кондильяка о том, что всякое мышление, поскольку оно всегда оперирует абстракциями и неотделимо от языка, пользуется в какой-то степени «алгеброй», которая, взятая в этом смысле, возникла вместе с мышлением и языком задолго до того, как были изобретены искусственные языки; что важными этапами в развитии и совершенствовании формализации явилось сначала создание письменности, а позднее развитие математики вообще, изобретение и применение алгебраической символики в особенности. Высказывая и отстаивая изложенные выше логические идеи, Кондильяк, несомненно, следовал за Лейбницем, отдельные работы которого были ему известны.

Здесь необходимо указать на два обстоятельства. Во-первых, идеи относительно возможностей применения формализации, высказанные Лейбницем, не встрети- ли отклика у философов и ученых ни в XVII, ни в XVIII, ни в значительной части XIX в.; в их глазах это были выдумки, лишенные всякого научного смысла. Кондильяк — единственный философ, понявший значение этих идей за сто с лишним лет до того, как они получили признание, и — что особенно примечательно — мыслителем, который еще в XVIII в. показал методологическую и эвристическую эффективность формализации, тем самым вскрывая силу абстрактного мышления, важность выполняемой им роли в познании,— оказался сенсуалист. За Кондильяком прочно укрепилась репутация непримиримого противника рационализма. Этим, по-видимому, объясняется, что историки философии обычно игнорировали тот факт, что этот сенсуалист сумел заметить и по достоинству оценить доступные нам лишь на ступени рационального познания логические средства, значения которых не видели философы, особенно высоко ставившие могущество абстрактного мышления, в том числе и такие выдающиеся умы, как Гегель.

Во-вторых, трактовка исчислений у Кондильяка существенно отличается от лейбницевской. По Лейбницу, первые звенья логических исчислений, приводящих к достоверному знанию,— это не данные опыта, а идеи и истины, которые прирождены нам в качестве «потенций». Логический анализ превращает эти заложенные в уме возможности в действительность. Достоверное знание, с этой точки зрения, имеет своим источником не внешний мир, не бытие, а разум, сознание. Кондильяк же считает, что фундамент формализованного рассуждения, приводящего нас к достоверным знаниям, образуют суждения, доставляемые нам чувственным опытом — воздействием внешних предметов на нас и нашим воздействием на эти предметы. Отношения, о которых сообщает этот опыт,— это реально существующие отношения между вещами объективного мира. Здесь в основу интерпретации логического исчисления кладется убеждение в том, что все наши знания — опытного происхождения, что логический анализ лишь выявляет, делает ясным для нас то содержание, которое вложила в наши чувственные восприятия объективная действительность. Эта точка зрения противоположна лейбницевской не только потому, что она эмпиристская и сенсуалистическая, но и потому, что, по сути дела, она является материалистической.

Выше отмечалось, что в произведениях Кондильяка соседствуют: требования держаться только фактов, только опыта и построение умозрительных «мысленных экспериментов»; острая критика «духа систем» и попытка построить истинную систему; резко выраженные нападки на материализм и лея^ащая в основе построений философа материалистическая позиция; постоянно повторяемый номиналистический тезис, что объективно существует лишь единичное, и обстоятельное выяснение того, что общео в нашем знании выражает общее в самой реальной действительности; утверждения, несущие на себе печать агностицизма, и проникнутая гносеологическим оптимизмом убежденность в познавательном могуществе человека, в его способности постичь отношения, связи, законы объективного мира; рассуждения о статуе, на которых лежит печать созерцательной трактовки познания как пассивного отражения, и многочисленные высказывания о решающей роли практической деятельности людей и в процессе приобретения ими знаний, и в процессе проверки истинности этих знаний. Но, пожалуй, больше всего оригинальность Кондильяка как мыслителя проявилась в присущем лишь ему своеобразном сочетании эмпиристской, сенсу- алистской гносеологической позиции с тем ценным, что он нашел и усвоил в учениях великих рационалистов XVII в. Выпячивая одни стороны мировоззрения этого мыслителя, игнорируя или недооценивая другие его стороны, буржуазные историки философии давали подчас диаметрально противоположные интерпретации его учения, адекватная оценка которого требует понимания органически присущей ему двойственности. Говоря о значении Кондильяка в истории философии, надо подчеркнуть, что рационалистические моменты, ярко выраженные в его философии, сыграли немалую роль в складывании той особенности мировоззрения «философов», в силу которой они называли свой век «веком Разума». Вместе с тем в формировании их взглядов большую роль сыграла развитая в трудах Кондильяка аргументация в обоснование чувственного и опытного происхождения всех знании и содержащиеся в этих трудах материалистические идеи. Существенно сказались на развитии философии мысли Кондильяка о первостепенном значении материальной деятельности людей, направленной на удовлетворение их потребностей, в формировании абстрактного мышления и в познании вообще, о том4 что практика предшествует теории, обусловливает ее создание и определяет ее характер.

Философское наследие этого мыслителя явилось сильным оружием в деле сокрушения феодально-абсолютистского образа мышления и утверждения новой, буржуазной идеологии. После революции 1789 г. труды Кондильяка были положены в основу философского образования во Франции, и лишь с победой реакции, отмечает Маркс, «Кондильяка вытеснила из французских школ... эклекти- ческая философия» 42.

Место Кондильяка в истории философии определяется также и тем, что, предвосхитив некоторые современные представления о значении искусственных языков в науке и ныне широко применяемого в различных областях знания «алгебраического» построения теорий, он оказался единственным философом (и в XVIII в., и в XIX в.), но только поддержавшим эти логические идеи Лейбница, но и попытавшимся дать им материалистическое истолкование.

В. Богуславский

42 Я. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, с. 144.

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 1. Мысль - 338 с.. 1980

Еще по теме VII:

  1. Арабо-мусульманская культура складывается в VII—X вв.
  2. 7.2. Индия (VII – XVIII вв.)
  3. ГЛАВА VII. ПРАВОВЫЕ НОРМЫ ТЮРКСКИХ ПЛЕМЕН (311)
  4. КНИГА VII
  5. ГЛАВА VII СУД
  6. Поздний курганный период (V VII іш,)
  7. Феодальная Япония VII в. -середина XIX
  8. Глава 2 Становление феодальных отношений (VII—ІХвв.)
  9. VII. ЯЗЫК И СТИЛЬ МАССОВЫХ КОММУНИКАЦИЙ
  10. Глава VII ГРАЖДАНСКОЕ ПРАВО
  11. ГЛАВА VII ГЕОЛОГО-ТЕХНИЧЕСКАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ ПРИ СООРУЖЕНИИ ВОДОЗАБОРНЫХ СКВАЖИН
  12. Розділ VII ДИСЦИПЛІНАРНА ТА МАТЕРІАЛЬНА ВІДПОВІДАЛЬНІСТЬ ПРАЦІВНИКІВ
  13. VII ДВА ПУТИ СПАСЕНИЯ