<<
>>

глава вторая В КОТОРОЙ ТО, ЧТО БЫЛО ДОКАЗАНО В ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ, ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ ФАКТАМИ

§ 13. «В Шартре один молодой человек двадцати трех-двадцати четырех лет, сын ремесленника, глухой и немой от рождения, внезапно начал говорить, к великому удивлению всего города. От него узнали, что за три или четыре месяца до этого он услышал звон колоколов и был крайне изумлен этим новым и неизвестным ощущением.
Затем у него вытекло из левого уха нечто вроде воды, и он полностью стал слышать обоими ушами. Три или четыре месяца он только слушал, не произнося вслух ни одного слова, привыкая повторять совсем тихо слова, которые он слышал, и прочно усваивая произношение слов и идеи, связанные с ними. Наконец, он счел себя в состоянии нарушить молчание и заявил, что будет говорить, хотя еще несовершенно. Тотчас же ловкие теологи стали спрашивать у него о его прошлом состоянии, и главные их вопросы касались бога, души, нравственных или безнравственных поступков. По-видимому, до понимания всего этого его мысли не доходили. И хотя он был сыном католических родителей, посещал мессу, был научен креститься и становиться на колени с видом человека, который молится, он никогда не связывал с этим никакого помысла (intention) и не понимал того, что с этим связывают другие. Он не понимал достаточно ясно, что такое смерть, и никогда о ней не думал. Он вел чисто животную жизнь, целиком занятый чувственно воспринимаемыми и наличными предметами и немногими идеями, которые он получал при помощи глаз. Он даже не извлекал из сравнения этих идей всего того, что, казалось бы, он мог бы из него извлечь. Не потому, что у него от природы не было ума; но ум человека, лишенного общения с другими, имеет столь мало поводов для упражнения и столь мало развит, что он мыслит лишь постольку, поскольку его с необходимостью заставляют внешние предметы. Величайший источник человеческих идей заключается во взаимном общении людей» 44.

§ 14. Этот факт был сообщен в ученых записках академии наук 70. Было бы желательно, чтобы этого молодого человека спросили о немногих идеях, которые у него были до того, как он заговорил, о первых идеях, которые он приобрел, когда к нему вернулся слух, о содействии, которое ему оказывали либо внешние предметы, либо те речи, которые он слышал, либо его собственное размышление при образовании новых идей; одним словом, о всем том, что могло стать поводом для развития его ума. Опыт действует на нас со столь ранних лет, что не удивительно, что иногда он выдает себя за самое природу. Здесь, напротив, он действовал столь поздно, что было бы легко избегнуть этого заблуждения. Но теологи хотели обнаружить у этого человека мысли, заложенные в него от природы, и, хотя эти теологи и были весьма искусными, они не узнали, какие мысли были у него от природы и какие приобрел он из опыта. Восполнить это мы можем лишь предположениями.

§ 15. Я полагаю, что в течение двадцати трех лет этот молодой человек был почти в таком состоянии, в каком, как я изобразил, бывает душа, когда, не распоряжаясь еще своим вниманием, она обращает его на предметы не по своему выбору, а в зависимости от того, как ее увлекает сила, с которой они на нее действуют.

Правда, будучи воспитан среди людей, он получал от них помощь, благодаря которой он связывал некоторый из своих идей со знаками. Несомненно, он мог жестами давать знать о своих главных потребностях и о вещах, которые могли: бы их удовлетворить. Но так как у него не было названий для обозначения тех предметов, которые не имели столь близкого отношения к нему, и так как он был мало заинтересован, в том, чтобы воснолнить это при помощи чего-нибудь Другого, и не получал извне никакой помощи* то он думал о них лишь тогда, когда действительно имел восприятие [таких предметов]. Его внимание, которое привлекали исключительно сильные ощущения, прекращалось вместе с этими ощущениями. При таких условиях совсем не прибегают к созерцанию, а тем более к памяти.

§ 16. Иногда наше сознание, разделенное между многими восприятиями, воздействующими на нас с почти одинаковой силой, столь слабо, что не оставляет у нас никакого воспоминания о том, что мы испытали. С трудом ощущаем мы в этом случае, что существуем: дни пролетают как мгновения, и мы не делаем различия между ними; мы получаем тысячи раз одно и то же восприятие, не замечая, что оно у нас уже было. Человек, который благодаря употреблению знаков усвоил множество идей и сделал их привычными для себя, не может долго пребывать в такого рода летаргии. Чем больше запас его идей, тем больше основания полагать, что какая- нибудь из них будет иметь случай пробудиться, привлечь его внимание и вытащить его из этого забытья. Следовав тельно, чем меньше имеется идей, тем более обычной должна быть эта летаргия. Судите теперь, могла ли часто прибегать к вниманию, воспоминанию и размышлению душа этого молодого человека из Шартра в течение два-? дцати трех лет, на протяжении которых он был глух и нем.

§ 17. Если совершение этих главных действий души было столь ограничено, то насколько больше было ограничено совершение других ее действий? Неспособный фиксировать и точно определять идеи, которые он получал через органы чувств, этот человек, не сочетавший идеи и не расчленявший их, не умел составлять себе понятия по своему усмотрению. Так как он не имел достаточно удобных знаков для сравнения своих самых обиходных идей, ему лишь редко случалось строить суждения. Вероятно даже, что в течение первых двадцати трех лет своей жизни он не построил вовсе ни одного рассуждения. Рассуждать — это значит строить суждения и связывать их, обращая внимание на зависимость их друг от друга. А сей молодой человек не мог этого сделать, поскольку он не пользовался союзами или частицами, выражающими отношения между различными частями речи*

Таким образом, естественно, что он не извлекал из сравнения своих идей всего того, что, казалось бы, он мог ив него извлечь. Его размышление, предметом которого были лишь сильные или новые ощущения, совсем не влияло на большинство его поступков и весьма мало влияло на остальные его поступки. Он руководствовался только привычкой и подражанием, в особенности в делах, имевших отдаленное отношение к его потребностям. Так, например, делая то, что требовала от него набожность его родителей, он никогда не задумывался о мотивах, побуждающих совершать эти поступки, и не знал, что с ними должен быть связан какой-то умысел. Быть может дая^е, что подражание осуществлялось более точно именно потому, что ему совсем не сопутствовало размышление, так как у человека, мало размышляющего, рассеянность должна встречаться реже.

§ 18. Чтобы знать, что такое жизнь, достаточно, по- видимому, существовать и ощущать себя. Однако, рискуя высказать парадокс, я утверждаю, что этот молодой человек едва ли обладал идеей жизни. Для существа, которое не размышляет, для нас самих в те моменты, когда мы, хотя и в бодрствующем состоянии, лишь, так сказать, прозябаем, ощущения являются только ощущениями и становятся идеями только тогда, когда размышление побуждает нас рассматривать их как образы каких-то вещей45. Правда, ощущения руководили этим молодым человеком в поисках того, что было полезно для сохранения его жизни, и отдаляли его от того, что могло бы ему нанести вред; но он следовал в этом за впечатлением, не размышляя о том, что такое сохранить себя или позволить себя уничтожить. Доказательством истинности выдвигаемого мною здесь мнения служит то, что он не знал достаточно отчетливо, что такое смерть. Если бы он знал, что такое жизнь, разве он пе увидел бы столь же отчетливо, как и мы, что смерть есть не что иное, как утрата жизни 71?

§ 19. Мы видим в этом молодом человеке некоторые слабые следы действий души; но если исключить восприятие, сознание, внимание, воспоминание и воображение, когда они еще совсем не в нашей власти, то нельзя будет найти никаких признаков других действий души в ком- нибудь, кто был лишен всякого общения с людьми и кто, имея здоровые и правильно устроенные органы, вырос, например, среди медведей. Почти не имея воспоминания, он часто будет испытывать одно и то же состояние, не узнавая, что оно у него уже было. Не обладая памятью, он не будет иметь никакого знака, который заменил бы вещь в ее отсутствие. Так как у него есть только воображение, которым он не может по своему усмотрению распоряжаться, то его восприятия будут пробуждаться лишь непроизвольно, поскольку случай предоставит ему предмет, с которым были бы связаны некоторые обстоятельства. Наконец, лишенный размышления, он будет иметь впечатления, вызванные в его органах чувств вещами, и будет подчиняться им лишь инстинктивно. Он будет подражать во всем медведям, издавать крики, более или менее сходные с их криками, и передвигаться на четвереныгах. Мы так сильно склонны к подражанию, что, быть может, даже Декарт, оказавшись на месте человека, выросшего среди медведей, не попытался бы ходить только на двух ногах.

§ 20. Как, скажут мне, разве необходимость заботиться о своих нуждах и удовлетворять свои страсти не достаточна для развертывания всех действий его души?!

Я отвечу: нет; потому что, поскольку человек будет жить без всякого общения с остальными людьми, у него не будет повода связывать свои идеи с условными знаками. У него не будет памяти; стало быть, его воображение не будет в его власти; из этого следует, что он будет совершенно неспособен к размышлению.

§ 21. Между тем его воображение будет иметь одно преимущество перед нашим: оно будет напоминать ему вещи гораздо более ярко. Нам так удобно вызывать наши идеи при помощи памяти, что наше воображение редко деятельно. У того же человека, поскольку воображение заменяет у него все другие действия души, оно будет работать так же часто, как удовлетворяются его потребности, и оно будет пробуждать восприятия с большей силой. Это может быть подтверждено примером со слепыми, у которых обычно более тонкое чувство осязания, чем у нас; для объяснения этого можно привести тот же довод.

§ 22, Но этот человек сам никогда не будет распоря- жаться действиями своей души. Чтобы понять это, посмотрим, при каких обстоятельствах могут совершаться эти действия.

Предположим, что чудовище, которое он видел пожирающим других животных или от которого животные, среди которых он живет, научили его спасаться бегством, подходит к нему; вид этого чудовища привлекает его внимание, пробуждает чувство страха, связанное с идеей чудовища, и располагает его к бегству. Он спасается от этого врага, но дрожь, которой охвачено все его тело, некоторое время сохраняет в нем данную идею; это и есть созерцание; несколько позже случай приводит его к тому же самому месту; идея места пробуждает идею чудовища, с которой она была связана; это и есть воображение. Наконец, поскольку он считает себя тем же самым существом, которое уже находилось в этом месте, в нем есть еще и воспоминание. Из этого видно, что совершение этих действий зависит от некоторого стечения обстоятельств, воздействующих на человека особым образом, и он должен, следовательно, прекратить эти действия, как только исчезнут эти обстоятельства. Когда страх этого человека пройдет — если предположить, что он не вернется на то же самое место или что он возвратится туда, лишь когда идея этого места больше не будет связана с идеей чудовища,— мы не найдем в нем ничего, что было бы способно напомнить ему о том, что он видел. Мы можем пробуждать наши идеи лишь постольку, поскольку они связаны с какими-то знаками; его же идеи связаны только с обстоятельствами, которые их породили; значит, припоминать их он моя^ет лишь тогда, когда он снова окажется в тех же самых условиях. От этого-то и зависит совершение действий его души. Он не властен, повторяю, управлять ими самостоятельно; он может только подчиняться впечатлению, которое вызывают у него предметы; и не следует ожидать, что он проявит какие-нибудь признаки разума. § 23. То, что я утверждаю, пс просто предположения. В лесах, прилегающих к Литве и России, в 1694 г. был найден мальчик лет десяти, который жил среди медведей. Он не проявлял никаких признаков разума, ходил на четвереньках, не говорил ни на каком языке, издавал звуки, ни чем не похожие на человеческие. Прошло много времени, прежде чем он смог произнести несколько слов, причем ужасно их коверкал. Как только он смог говорить, его спросили о его первоначальном состоянии; но он смог об этом вспомнить не более, чем мы вспоминаем о том, что с нами произошло в колыбели 72.

§ 24. Этот факт полностью доказывает истинность того, что я сказал о переходе от одних действий души к другим, все более сложным. Можно было легко предвидеть, что этот ребенок не должен был вспомнить свое первоначальное состояние. Он мог иметь о нем некоторые воспоминания в тот момент, когда из него выходил; но это воспоминание, вызванное исключительно вниманием, уделяемым редко и никогда не подкрепляемым размышлением, было настолько слабо, что следы его стерлись в промежутке между моментом, когда он начал создавать себе идеи, и моментом, когда ему можно было задавать вопросы. Если для того, чтобы исчерпать все гипотезы, предположить, что он еще помнил время, когда жил в лесу, то он никогда не смог бы представить это себе иначе, как благодаря восприятиям, которые он вспомнил бы. Эти восприятия могли бы быть лишь немногочисленными; совсем не вспоминая о тех восприятиях, которые им предшествовали, следовали за ними или были ими прерваны, он не смог бы вовсе представить себе последовательность отдельных отрезков того времени. В результате оказалось бы, что он никогда не подозревал бы, что эта последовательность имела начало, и он видел бы в ней лишь мгновение. Одним словом, смутное воспоминание о его первоначальном состоянии привело бы его в еамешательство, он вообразил бы, что существовал всегда, и смог бы себе представить свою мнимую вечность только как один миг. Так, я не сомневаюсь, что он был очень удивлен, когда ему сказали, что он начал существовать, и что он также был удивлен, когда присовокупили, что он прошел через различные ступени роста. Неспособный до этого к размышлению, он не смог бы никогда заметить столь трудно различимые изменения, и он, естественно, был бы склонен думать, что всегда был таким, каким он оказался в момент, когда его побудили поразмыслить о самом себе.

§ 25. Знаменитый секретарь академии наук47 очень хорошо заметил, что самый большой источник человеческих идей заключается во взаимном общении людей. Ко-

'* Соавог, in Evang, m^d, art 15, pag. 133 et eq. *G

m.

гда эта истина будет раскрыта, она окончательно подтвердит все, что я только что сказал.

Я различал три вида знаков: случайные знаки, естественные знаки и институционные знаки. Ребенок, выросший среди медведей, пользуется лишь первыми. Правда, ему нельзя отказать в естественных криках для выражения той или иной страсти; по как может он предположить, что они годятся быть знаками ощущений, которые он испытывает? Если бы он жил с другими людьми, он так часто слышал бы, как они издают возгласы, подобные тем, какие вырываются у него, что рано или поздно связал бы эти возгласы с чувствами, которые они должны выражать. Медведи не могут предоставить ему случай это заметить: их рев не имеет достаточного сходства с человеческим голосом. Благодаря общению между собой эти животные, вероятно, связывают со своими криками восприятия, знаками которых они являются,— то, чего этот ребенок не умел делать. Таким образом, вести себя согласно впечатлению от естественных криков этим животным помогает то, что не может помочь этому ребенку, и, вероятно, внимание, воспоминание и воображение работают у них больше, чем у него; поэтпм и ограничиваются все действия их души

Так как люди могут создавать себе знаки, лишь поскольку они живут вместе, то из этого следует, что источник их идей, когда их ум начинает формироваться, находится исключительно в их взаимном общении. Я говорю когда их ум начинает формироваться, потому что очевидно, что, когда он достигает определенной степени развития, он научается искусству создавать себе знаки и может приобретать идеи без всякой посторонней помощи.

Нечего возражать мне, что до этого общения ум уже имеет идеи, поскольку у него есть восприятия: ведь восприятия, которые никогда не были предметом размышле- ния, не являются идеями в собственном смысле. Они лишь впечатления, вызываемые в душе, и, чтобы стать идеями, они должны рассматриваться как образы.

§ 26. Мне кажется, что бесполезно что-либо прибавлять к этим примерам или к объяснениям, которые им даны: они весьма ясно подтверждают, что действия ума развиваются в большей или в меньшей степени в зависимости от того, насколько широко употребляются знаки.

Однако здесь обнаруживается трудность; дело в том, что если наш ум фиксирует свои идеи только при помощи знаков, то наши рассуждения зачастую рискуют касаться лишь слов; а это должно привести нас ко множеству за- блуяэдений.

Я утверждаю, что достоверность математики устраняет это затруднение. Если только мы как можно точнее определим наши простые идеи, связанные с каждым знаком, и при необходимости сможем их анализировать, то мы наверняка ошибемся не больше, чем математики, когда они пользуются своими цифрами. Правда, это возражение показывает, что нужно поступать с большой осмотрительностью, чтобы не ввязываться, как многие философы, в споры о словах и не запутываться в бесполезных и вздорных вопросах; но этим оно лишь подтверждает то, что я отметил.

§ 27. Здесь можно наблюдать, как медленно добирается ум до познания истины. Локк поясняет это примером, который мне кажется любопытным.

Хотя необходимость знаков для идей чисел не ускользнула от его внимания, однако он не говорит о ней как человек, твердо убежденный в том, что он выдвигает. Без знаков, говорит он, при помощи которых мы различаем каждую сумму единиц, едва ли сможем мы пользоваться числами, особенно в очень сложных сочетаниях*.

Он отметил, что названия необходимы для идей-архетипов, но он не уловил истинной причины этого. «Так как связь между независимыми частями этих сложных идей,—говорит он,—устанавливается умом, то их единство, не имеющее своего особого основания в природе, вновь прекратилось бы, если бы не было чего-то как бы скрепляющего его» 73. Это рассуждение в том виде, в каком он его высказал, должно помешать ему увидеть не- обходимость знаков для понятий субстанций, ибо из того, что эти понятия имеют основание в природе, заключали, что соединение их простых идей сохранялось бы в уме и без помощи слов.

Совсем немного надо, чтобы задержать поступательное движение [мысли]самых великих гениев; для этого достаточно, как это здесь видно, не замеченного ими незначительного промаха, допущенного в момент, когда они отстаивают истину. Это-то и помешало Локку обнаружить, сколь необходимы знаки для совершения действий души. Он полагает, что ум строит мысленные (mentales) предложения, в которых он соединяет или разделяет идеи, без вмешательства слов 74. Он даже утверждает, что лучший путь для достижения знания — рассматривать идеи сами по себе; но он отмечает, что это делается очень редко, поскольку, говорит он, мы имеем обыкновение пользоваться звуками вместо идей После всего, что я сказал, мне незачем останавливаться на том, чтобы показать, насколько все это не очень точно.

Г-н Вольф замечает, что любая деятельность разума у человека, не пользующегося институционными знаками, чрезвычайно затруднена. В качестве примера он приводит два факта, которые я только что сообщил 75, но не объясняет их. К тому же ему совершенно была неизвестна абсолютная необходимость знаков, так же как и способ, каким они содействуют переходу от одних действий души к другим, все более сложным.

Что касается картезианцев и мальбраншистов, они были столь далеки от этого открытия, что больше удалиться от него невозможно. Как можно предположить необходимость знаков, если считать вместе с Декартом, что идеи врождены, или вместе с Мальбраншем, что все вещи мы видим в боге?

<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения в трех томах. Том 1. Мысль - 338 с.. 1980
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме глава вторая В КОТОРОЙ ТО, ЧТО БЫЛО ДОКАЗАНО В ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ, ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ ФАКТАМИ:

  1. ГЛАВА II РАССУЖДЕНИЯ О МЕТОДЕ, ИЗЛОЖЕННОМ В ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ
  2. Параграф III О том, что Лейбниц не доказал, что монады обладают восприятиями
  3. ЕГИПЕТ: СВАДЬБЫ, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО
  4. Параграф III О положениях, которые Спиноза собирается доказать в первой части своей «Этики»
  5. Саммерс А.. Дело Романовых, или Расстрел, которого не было, 2011
  6. ПРОСТРАННАЯ ЛЕТОПИСНАЯ ПОВЕСТЬ О КУЛИКОВСКОЙ БИТВЕ, О ПОБОИЩЕ, КОТОРОЕ БЫЛО НА ДОНУ, И О ТОМ, КАК КНЯЗЬ ВЕЛИКИЙ БИЛСЯ С ОРДОЮ
  7. О ТОМ, ЧТО Г-Н ДЕ БЮФФОН, ПРИНИМАЯ ГИПОТЕЗУ, СОГЛАСНО КОТОРОЙ ЖИВОТНЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ЧИСТО МАТЕРИАЛЬНЫМИ СУЩЕСТВАМИ, НЕ МОЖЕТ ОБЪЯСНИТЬ НАЛИЧИЯ У НИХ ОЩУЩЕНИЙ, КОТОРЫЕ ОН ИМ ПРИПИСЫВАЕТ
  8. ГЛАВА VIII О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ВСПОМНИЛ БЫ, ЧТО ОН СТАЛ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СВОИМИ ОРГАНАМИ ЧУВСТВ
  9. Глава L. О военном совете и скорорсшительном суде, который дальняго отлагательства не терпит, и что при том надобно примечать 1.
  10. Практическое задание по главе «Что такое новость»
  11. «Сегодня я знаю, что Хайдеггер был одним из наиболее великих людей, с которым мне довелось говорить. Считаю ли я, что он прав? - Могу ли я? Ведь единственное, что я о нем знаю: импульс к философствованию был получен им не от интеллектуального тщеславия, и не из какой-либо теории, но рождался каждый день из его собственного переживания». Макс Хоркхаймер оХайдеггере
  12. ГЛАВА XI ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПРЕДЫДУЩИХ ГЛАВ
  13. 1. Понятие о дидактике и ее исследование в педагогике В главе о сущности и общих закономерностях воспитания показано, что важнейшим
  14. Глава 12 А сколько колонн-то было?
  15. ГЛАВА VII ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПРЕДЫДУЩИХ ГЛАВ
  16. ВТОРАЯ ЧАСТЬ ОБ ОСЯЗАНИИ, ИЛИ ЕДИНСТВЕННОМ ОЩУЩЕНИИ, КОТОРОЕ САМО ПО СЕБЕ СУДИТ О ВНЕШНИХ ПРЕДМЕТАХ
  17. ГЛАВА III ОБ ОЩУЩЕНИЯХ, КОТОРЫЕ ПРИПИСЫВАЮТСЯ ОСЯЗАНИЮ И КОТОРЫЕ НЕ ДАЮТ, ОДНАКО, НИКАКОЙ ИДЕИ ПРОТЯЖЕНИЯ 17