<<
>>

ГЛАВА XIII О ГЕНИИ ТЕХ, КТО, НАМЕРЕВАЯСЬ ДОБРАТЬСЯ ДО ПРИРОДЫ ВЕЩЕЙ, СОСТАВЛЯЕТ АБСТРАКТНЫЕ СИСТЕМЫ ИЛИ НЕОСНОВАТЕЛЬНЫЕ ГИПОТЕЗЫ

Если обратить внимание на чрезмерную любознательность людей, на высокомерие, мешающее им заметить границы нашего разума, и на усвоенную ими с детства привычку рассуждать о неопределенных понятиях, то не покажется особенно удивительным великое множество абстрактных систем и неосновательных гипотез, получивших у людей восторженное признание. Опыт должен был бы раскрыть глаза на это злоупотребление. Но люди, находясь под влиянием предрассудков, считали чем-то гениальным составление подобного рода систем или воскрешение какой-нибудь давно уже забытой системы. Действительно, философы, являющиеся образцами в этой области, сделали все, чтобы создать у людей такую иллюзию.
Будучи более поэтами, чем философами, они приписывают реальность решительно чему угодно. Они касаются лишь поверхности вещей, но рисуют ее в самых ярких красках. Они ослепляют, а думают, что просвещают; они обладают лишь воображением, но их, не колеблясь, считают людьми высшего ума. Источник воображения кроется в связи между идеями, благодаря которой одни идеи оказываются поводом для пробуждения других. Если связь более сильна, то идеи пробуждаются быстрее и воображение живее; если связь охватывает большее количество идей, то идеи всплывают в большем числе и воображение обширнее. Таким образом,, воображение обязано своей живостью силе связи идеіц а своей обширностью — множеству идей, всплывающих по поводу одной какой-нибудь идеи. Благодаря тесной связи абстрактных понятий с чув~ ственными идеями, в которых они берут свое начало, воображение от природы склонно представлять их нам в чувственных образах. Поэтому-то его и называют воображением, ибо воображать — это все равно что делать ощутимым посредством образов. Таким образом, эта духовная операция получила свое название не от своей первоначальной функции пробуждать идеи, а от своей более бросающейся в глаза функции облекать их в образы, с которыми они связаны. Языки предоставляют много примеров этого рода, и они предоставили бы нам их столько же, сколько существует слов, если бы можно было добраться до их первоначальных значений. Самое большое преимущество воображения заключается в том, что оно представляет нам все идеи, имеющие какое-либо отношение к вопросу, которым мы занимаемся, и способные содействовать его развитию или стройному изложению. Таков принцип, которому дух обязан всей своей тонкостью, всей своей плодовитостью и всей своей обширностью. Но если бы вопреки нашему желанию идеи пробуждались в слишком большом количестве; если бы идеи, которые должны были быть наименее связанными, оказались связанными столь сильно, что наиболее далекие от интересующего нас вопроса представлялись бы столь же легко или легче, чем другие идеи, или если бы даже идеи оказались связанными не по своей природе, а в силу тех обстоятельств, при которых связываются между собой самые разнородные идеи, то мы стали бы отклоняться в сторону, не замечая этого; мы предположили бы отношения там, где их вовсе нет; мы приняли бы за точную идею какой-нибудь неопределенный образ, а за одну и ту же идею — диаметрально противоположные идеи. Таким образом, нужна еще другая духовная операция, чтобы направлять, задерживать, окончательно останавливать деятельность воображения и предупреждать отклонения и заблуждения, которые оно неминуемо должно вызывать Эта вторая операция есть анализ: он разлагает вещи и вскрывает все то, что воображеМЗҐпредполагает в них без всяких оснований. Люди, над которыми господствует воображение, малопригодны для философских исследований.
Привыкнув йіохо наблюдать, они тем более самоуверенны в этих вопросах. Они никогда ни в чем не сомневаются. Проблема, в которой обнаруживаются какие-либо трудности, не может представлять для них ничего привлекательного. При своей поверхности они ценят лишь поэтические красоты, рассыпая их без разбору, и речь их представляет какую-то мешанину из метафор и вычурных выражений, которых они сами часто не понимают. Наоборот, те, у которых столь слабое или столь медлительное воображение, что они слабо чувствуют связь абстрактных понятий с чувственными идеями, не способны наслаждаться той смесью, которую поэты делают из этих идей. Этим холодным умам ничто не кажется более детским, чем фикции, в которых воплощают известность, славу и заставляют двигаться или действовать столь отвлеченные существа. Их интересует лишь сущность вещей. Они любят предаваться исследованию; они решаются на что-нибудь с крайней медлительностью; они видят и все же сомневаются, и если они способны иногда разоблачать заблуждения других людей, то мало способны открывать истину, а еще менее способны представить ее в изящном виде. Таким образом, ум, страдающий от избытка или недостатка воображения, очень далек от совершенства. Для того чтобы он ни в чем не нуждался, воображение и аиализ должны умерять друг друга и уступать друг другу в зависимости от обстоятельств. Воображение должно доставлять философу поэтические красоты, не отнимая ничего от точности; анализ же должен доставлять точность поэту, не отнимая ничего от поэтических красот. Человек, у которого удачно сочетались бы обе эти операции, мог бы соединять в себе самые противоположные таланты. По мере того как все более удаляются от этой золотой середины, приближаясь к той или другой из обеих крайностей, по мере этого начинают обнаруживаться противоположные таланты с большими или меньшими недостатками. Надо было бы находиться в этой золотой середине, чтобы указать каждому человеку его место. Не станем ожидать, чтобы среди нас когда-нибудь появился столь просвещенный судья; но, если бы он даже и появился, сумели ли бы мы его узнать? Зато легко узнать умы, образующие крайности. Ясно, например, что философы, которых я критикую, не придерживаются этой золотой середины, где интеллект обнаруживается во всем своем совершенстве. Ясно также, что если они удаляются от нее, то не потому, что владеют столь полезным в науках и лишенным только поэтических красот точным анализом. Таким образом, они близки к той крайности, где царит воображение. Следовательно, они не обладают интеллектом того типа, которого требуют интересующие их вопросы. Но разве это не все равно что быть совсем лишенным ума? Хотя под гением понимают обыкновенно наивысшую степень совершенства, до которой может подняться человеческий ум, слово это употребляется в самых разнообразных смыслах, ибо каждый пользуется им в соответствии со своим способом мышления и с обширностью своего ума. Чтобы считаться у толпы гением, достаточно обладать искусством изобретать. Разумеется, это качество очень важно, но к нему следует еще прибавить точный ум, постоянно избегающий ошибок и обращающийся с истиной так, чтобы сделать ее познаваемой. Если строго придерживаться этого понятия, то не следует надеяться найти истинных гениев. Мы не созданы от природы для непогрешимости. Философы, которым дают это звание, умеют изобретать; им нельзя отказать даже в свойствах гения, когда они исследуют вопросы, которые они изображают новыми, благодаря делаемым ими при этом открытиям и тому способу, каким они их представляют.
Все, о чем рассуждают лучше других, присваивают себе. Но если они не ведут нас дальше известных уже идей, то это лишь умы, стоящие выше посредственности, люди в лучшем случае талантливые. Если они заблуждаются, то это люди с ложным направлением ума; если они переходят от заблуждения к заблуждению, нанизывая их друг на друга, создавая из них системы, то это визионеры. История философии дает примеры и тех и других. Однако когда мы приступаем к чтению этих философов, то слава, которую снискало им их воображение, предрасполагает нас в их пользу. Мы рассчитываем на то, что они сообщат нам тысячи разнообразных знаний, и, склоняясь скорее к мысли, что нам самим не хватает ума, чем к подозрению, что его недостает им, мы делаем со своей стороны^все усилия, чтобы понять их. Может быть, было бы лучше и для нас, и для истины подходить к чтению трудов с диаметрально противоположным умонастроением. Во всяком случае несомненно, что если их хотят понять, то следует хорошо различать понятия «постигать» и «воображать» и довольствоваться тем, чтобы воображать себе большинство вещей, которые, по их мнению, они представляют себе. Стремиться к большему было бы так же неразумно, как неразумно было бы, читая следующие прекрасные стихи Малерба 84: Бедняк в своей хижине, в которой его защищает соломенная 4 крыша, подчинен ее законам; И стража, бодрствующая у ворот Лувра, *не защищает от нее наших королей,— желать представить себе, каким образом стражи могут удалить смерть от трона и предохранить от нее наших королей. Мы вместе с Мале{)бом можем представить себе, что все люди смертны, но олицетворение смерти, противопоставление ей стражей — ибо они поставлены для удаления от трона всякого человека, который мог бы посягнуть на величие королей, — все это вещи, которые он, подобно нам, мог только вообразить. Этот пример тем более годится для пояснения моей мысли, что большинство заблуждений философов вытекает из отсутствия у них тщательного различения того, что воображаешь, и того, что представляешь себе, и из того, что они решили, будто они представляют себе вещи, которые в действительности находились лишь в их воображении. Таков преобладающий в их рассуждениях недостаток. Это не значит, что я намереваюсь отнять у тех, кто создает абстрактные системы, всю славу, которая им воздается. Есть такие сочинения этого рода, которые заставляют нас восхищаться ими. Они похожи на дворцы, в которых вкус, забота об удобствах, великолепие, пышность соперничали бы между собой в том, чтобы создать шедевр искусства, но которые покоились бы на столь ненадежном фундаменте, что они держались бы, по- видимому, каким-то волшебством. Архитектору, конечно, воздали бы похвалу, сильно умеряемую критикой его неблагоразумия. Мысль построить столь великолепное здание на столь шатком фундаменте считалась бы величайшим безумием, и, хотя оно было бы плодом усилий какого-нибудь высокоодаренного ума и апартаменты были бы расположены в нем в удивительном порядке, никто не был бы настолько безрассуден, чтобы поселиться в нем. Из этих соображений можно сделать вывод, что следует быть очень осторожным при чтении философов. Самое надежное средство обезопасить себя от таких систем заключается в том, чтобы исследовать, каким образом онй могли быть созданы. Пробный камень для определения заблуждения и истины заключается в следующем^ доберитесь до их происхождения, изучите, каким образом они проникли в человеческий дух, и вы сумеете прекрасно отличить их друг от друга. Критикуемые мною философы недостаточно знакомы с употреблением этого метода.
<< | >>
Источник: ЭТЬЕНН БОННО ДЕ КОНДИЛЬЯК. Сочинения. Том 2. с.. 1980

Еще по теме ГЛАВА XIII О ГЕНИИ ТЕХ, КТО, НАМЕРЕВАЯСЬ ДОБРАТЬСЯ ДО ПРИРОДЫ ВЕЩЕЙ, СОСТАВЛЯЕТ АБСТРАКТНЫЕ СИСТЕМЫ ИЛИ НЕОСНОВАТЕЛЬНЫЕ ГИПОТЕЗЫ:

  1. Сигналы тех, кто похож
  2. О тех, кто подписал приговор
  3. Изгоняйте тех, кто плохо работает
  4. кто мыслит АБСТРАКТНО?
  5. Кто мыслит абстрактно?
  6. VII. О тех, кто опозорил имя солдата В списке – 131
  7. ГЛАВА II О БЕСПОЛЕЗНОСТИ АБСТРАКТНЫХ СИСТЕМ
  8. ГЛАВА III О ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИИ АБСТРАКТНЫМИ СИСТЕМАМИ
  9. Совет для тех, кто стремится повысить свой социальный статус.
  10. ГЛАВА XIV О ТЕХ СЛУЧАЯХ, КОГДА МОЖНО СОЗДАВАТЬ СИСТЕМЫ НА ОСНОВАНИИ ПРИНЦИПОВ, УСТАНОВЛЕННЫХ ОПЫТОМ
  11. Вера есть свобода и блаженство души в себе самой. Душа, осуществляющая и объективирующая себя в этой свободе, иначе - реакция души против природы проявляется в произволе фантазии. Поэтому предметы веры необходимо противоречат природе и разуму, поскольку он представляет природу вещей.