<<
>>

ГЛАВА О Форос

21 ИЮНЯ 1941 ГОДА в три часа дня Ева Браун — счастливая и загоревшая — выходила на берег в районе мыса Форос. Отличная спортсменка, она привыкла к холодному мелководью Балтики, и теперь Черное море покорило ее сразу же, как только она впервые вошла в его зеленоватые воды неделю назад.
Где-то там, по правую руку, была белокаменная столица русского флота Севастополь. Сегодня утром они видели ее с фюрером лишь с моря, когда лидер «Москва» с ними на борту проходил длинной, глубоко уходящей вглубь берега бухтой. В другую сторону от Фороса начиналась зона ярких, игрушечных с виду курортных поселков. А если поднять голову вверх, то в глаза сразу бросалась белизна старинной церкви Форос. И все здесь было веселым, ослепительно белым под ярким, мирным летним солнцем... Фюрер, одетый в белые рубашку и брюки из тончайшего льна, сидел в шезлонге и улыбаясь смотрел на Еву — эффектную в открытом купальнике. Впрочем, эффектной она была всегда, а вот такой естественной и радостной он видел ее очень редко. Видно было, что и Гитлер расслабился, впервые за долгие годы оказавшись в совершенно непривычном для себя состоянии... Он ощущал себя не изгоем общества, не непризнанным гением архитектуры, не одиноким мечтателем в полутьме фронтового блиндажа, не политическим борцом, всегда готовым лязгнуть зубами как волк-одиночка, и не обожаемым вождем и отцом нации... Сейчас он был просто не очень молодым, но полным сил человеком, вдруг почувствовавшим, что счастье возможно... Фюрер только вчера прилетел сюда самолетом русских ВВС из Москвы после утомительных бесед со Сталиным. Несмотря на привычку к полетам над Германией, полет через Россию ошеломил его. Он оказался событием сам по себе и совершенно не походил на германский, на европейский полет над чересполосицей полей и муравейниками островерхих городков. Серебристый, комфортабельный ПС-84 и два его двигателя были сделаны на русских заводах по американской лицензии Дугласа.
Однако американскую конструкцию русские тщательно пересчитали по своим нормам прочности, и она стала немного тяжелее, зато еще надежнее. Русские сумели перевести чужие чертежи на свою технологию, а заодно и все дюймо вые размеры — в миллиметры. Об этом перед полетом на неплохом немецком языке рассказывал фюреру красивый русский авиаконструктор с труднопроизносимой фамилией Мя- сищев. Не хвастливо, однако явно гордясь своей работой, Мяси- щев заметил: — Ваш «Фоккер» и японская «Мицубиси» тоже закупили лицензию на этот самолет, но полностью освоить технологию не смогли и всего лишь производят сборку из агрегатов, привезенных из США. Это было удивительно: русский сумел подчеркнуть свое превосходство так, что у Гитлера не возникло чувства раздражения и неприязни. Русский не хотел уязвить и обидеть. Гитлер и рад был бы разозлиться, уйти в привычное высокомерие, но не получалось! В этой странной России все получалось как-то не так. Не так, как в Европе и с европейцами. И фюрер уже начал к этому привыкать. Вот и этот русский... Видно было, что он говорил о надежности самолета не потому, что имел задание продемонстрировать достижения русской авиапромышленности. Он просто хотел, чтобы гость был уверен и не волновался в полете. Гитлер вспомнил, как в ответ произнес небрежно: — О, герр Мяси...счев! Вы напрасно пытаетесь успокоить меня. Я — старый воздушный волк... Налетал уже сотни часов. Пассажиром, конечно... И удовлетворенно отметил, что русский искренне удивился: — Сотни часов? — переспросил он и прибавил, — да у нас не всякий авиационный генерал имеет такой налет. Хотя бы пассажиром! Но еще больше удивил Гитлера шеф-пилот его самолета — полковник Голованов. Вначале Гитлер хотел, чтобы и в России он летал со своим личным пилотом, капитаном Гансом Бау- ром... Однако командующий русскими ВВС генерал Рычагов с двумя Золотыми Звездами на груди, присутствовавший при прощальном разговоре со Сталиным, покачал головой и заявил, что безопасность он гарантирует лишь при советском экипаже.
Рычагов — молодой, кряжистый парень, не очень-то владел своими чувствами и смотрел исподлобья. Впрочем, для этого была своя причина. Совсем недавно, в мае, Гитлер отдал приказ чисто в своем стиле. «Роман» с русскими был в самом разгаре, и фюрер искренне колебался — какое продолжение ему надо выбрать. Однако он, как делал уже не раз, рискнул. Майор люфтваффе Отто Кранц поднял свой «Юнкерс-52» с берлинского аэродрома Темпельхоф и, сделав посадку в Польском генерал-губернаторстве, уже с простого полевого аэродрома стартовал оттуда курсом на Москву... Через четыре часа Кранц приземлился там, где ему и приказали фюрер и Геринг — на московском Центральном аэродроме около стадиона «Динамо»... И если бы рядом с ним последние полчаса не летели как привязанные восемь русских истребителей, а представитель германского посольства уже с час не томился в нехорошем ожидании на командно-диспет- черском пункте аэродрома, генералу Рычагову явно не пришлось бы рассматривать фюрера — хотя бы даже и хмуро. Таких «проколов» не прощали ни в одном государстве, а уж тем более в России Сталина. Это понимал Гитлер, понимал и Рычагов, сознававший также, что подобный воздушный вояж мог состояться исключительно с санкции лично фюрера. Так что у молодого русского генерала действительно были причины дуться на него. Тем более, что Кранц, через неделю переданный русскими послу в Москве фон дер Шуленбургу, вернулся в Берлин с сильно попорченной физиономией. Перед тем, как выйти в Москве из самолета, он хлопнул флягу «Мартеля» и спустился на русскую «бетонку» уже сильно навеселе. Затем, строго по инструкции, вначале обратился к окружающим по-свойски и долго «не мог понять», что он не в Берлине. «Легендой-прикрытием полета было виртуозное «воздушное хулиганство»... Мол, крепко подвыпил, решил слетать из Польши в Берлин и потерял ориентировку точно на 180 градусов наоборот. Как потом узнал Кранц от этого самого Рычагова, его «вели» уже от Орши. Вели аккуратно — так, что он обнаружил сопровождение лишь на подступах к Москве, когда его «прижали» вплотную.
Рычагов же — от полноты чувств — и съездил Кранцу по морде, сказав при этом: — А Герингу доложишь, что физию разбил, когда с пьяных глаз о бетонку шваркнулся... Понял? Гитлер и Геринг, слушая Кранца и глядя на его обиженное и заклеенное лицо, не могли удержаться от смеха, а потом Герман отрывисто бросил: — Ну, Отто, ты должен простить этому русскому. Если бы ты оказался удачливее, его бы уже расстреляли. Кранц получил Рыцарский крест, а фюрер понял, что русские становятся все зубастее и бдительнее, несмотря на обширность «романа». А может быть — как раз именно поэтому... Но и это не раздражало его, а вынуждало к непривычному ходу размышлений. ВЧЕРАШНЯЯ угрюмость Рычагова тоже не раздражала, а скорее забавляла. И Гитлера все более охватывало ощущение близости крупнейшего, решающего поворота в его судьбе. Он уже давно и привычно не отделял себя от судьбы Германии. Значит, к повороту надо было готовиться и Германии? Пакт с русскими, подписанный два года назад в Москве Риббентропом, изменил многое. Фюрер знал, что в Третьем рейхе — еще по наследству от Второго рейха Вилли Первого — осталось немало сторонников концепции Бисмарка. С Россией — не воевать, а уж тем более — не воевать на два фронта. Поэтому пакт далеко не все воспринимали как тактический ход. Были и такие, которые хотели бы его закрепления. Что же выбрать? Все его существо противилось искренней дружбе с Россией. Тем более, с Россией коммунистической. Но чем больше он знакомился с этими русскими в их собственной стране, тем больше понимал, что недочеловеками тут и не пахнет. Но от стандартного европейца русские отличались сильно. Там, в Европе, где бы то ни было — от венского кафе до салона мадам Эрны Ганфштенгль или залов Мюнхенской конференции — театральность поведения окружающих представлялась не только нормальной, но и практически единственно возможной линией поведения для любого, кто занимает хоть сколько- нибудь видное общественное положение. Играли не только звезды театра и кино, не только светские красавицы и совсем уж ослепительные красавицы полусветские.
Играли финансисты и политики, играл Муссолини, играли Даладье и Чемберлен... Играли толстый Герман и даже немногословный Борман. А в России он наблюдал за генералами, министрами, странно называвшимися «наркомами», за крупными инженерами, и все они были совершенно лишены какой-либо позы. Все были тем, кем были. Даже те десятки русских попроще, которые попали в сферу его визита. Четкость обслуживания, общение нижестоящих с вышестоящими напоминали лучшие прусские образцы, но в самой этой четкости было не желание угодить, а сознание важности исполняемого дела. Эти люди не пытались изображать фальшивую восторженность. Они были вежливы, но сдержанны. Зато в них — даже в офицерах безопасности — было видно искреннее желание понять: кто же приехал к ним сейчас и ездит по стране? Враг, прикинувшийся другом, или бывший враг, решивший стать если не другом, то партнером? И все чаще внутренние реакции фюрера начинали удивлять его самого. Они становились все более простыми и человеческими. Этот второй за последние восемь месяцев его визит в Москву был неофициальным, как и первый. И он взял с собой лишь небольшой личный штат и техническую группу связи. Это тоже позволяло быть самим собой... Хотя... Гитлер мысленно усмехнулся: как раз тут-то он все менее оставался таким «самим собой», к которому привык и которого хорошо знал. Возможно, этому помогала и мысль о Еве... КОГДА Молотов во время своего очередного приезда в Берлин предложил фюреру этот недельный визит-отпуск, он вначале откровенно, не сдерживаясь, рассмеялся: — Герр Молотов, вы сами прекрасно понимаете, что ваше предложение для меня настолько же соблазнительно, насколько и не выполнимо. Я все еще под впечатлением моего первого визита в Россию, однако у меня на руках столько дел, что мое постоянное пребывание здесь абсолютно необходимо. Вы — счастливые люди... У вас проблемы мирные, а у нас здесь — война. Ведь вы ее за нас не выиграете... Или?... Гитлер многозначительно помедлил. Однако Молотов молчал, смотрел не мигая и спокойно ждал продолжения.
Гитлер вновь — теперь уже с натугой — выдавил из себя смешок и продолжил: — Или... мы ее можем выиграть вместе? Вопрос был задан прямо, и хотя рейхсканцлер всеми силами постарался придать ему шутливый характер, он явно намекал, что понимать сказанное русский может так, как ему удобнее. Можно — как шутку. Можно — как намек. Можно — как предложение... Гитлер молчал, Молчал и Молотов. Гитлер ждал. Черт побери! Бывает молчание многозначительное, бывает презрительное, бывает тупое. У Молотова молчание было молчаливым, и не более того. Гитлер сам обладал при необходимости большими запасами выдержки. И поэтому не мог не восхищаться собеседником, у которого, похоже, выдержка была просто неиссякаемой. Без какого-то определенного запаса. Непонятно откуда, у Гитлера вдруг появилась неожиданная мысль: «Может, попросить его дать мне пару уроков молчания?» Странно, но она позабавила, хотя более демонстрировать свою веселость фюрер не собирался никаким образом — ни натуральным, ни вымученным. Пауза повисла так, что еще немного — и она могла обрушить весь разговор, но тут Молотов чуть шевельнулся в кресле, как бы стирая молчание этим легким движением, и без прямой связи с вопросом, как всегда невозмутимо, ответил: — Герр канцлер, мы относимся к вашим проблемам с полным пониманием. Однако, — и тут у монолитного Молотова вдруг зажегся в глазах явно лукавый огонек, — у нас сейчас устанавливаются неплохие и даже доверительные отношения. Объем их растет, может вырастать и глубина... Молотов тоже многозначительно помолчал и продолжал: — Этим летом стоит отличная, устойчивая погода, и вы могли бы не только провести несколько дней в переговорах, но и немного отдохнуть вдали от привычной обстановки. У меня есть для вас личное письмо товарища Сталина по этому поводу... Вскрыв переданный ему Молотовым пакет, перед тем как приняться за немецкий текст, Гитлер внимательно всмотрелся в рукописный оригинал. Автограф Сталина он держал в руках впервые. Почерк был крупным, явно разборчивым, уверенным и размашистым одновременно. Фюрер невольно задержался на тексте, пытаясь уловить общий тон по зрительному впечатлению. Письмо рождало доверие, и Гитлер перевел взгляд на машинописный перевод: «Во время нашего первого знакомства, — писал Сталин, — мы говорили о том, как полезно было бы более близкое Ваше знакомство с нашей страной. Однако тогда активная фаза военных действий в Европе ограничивала Ваши возможности в этом направлении, господин рейхсканцлер. Текущий период характерен определенным затишьем. В то же время советско-германские отношения за прошедший год приобретали все больший размах, и мы могли бы их существенно разнообразить. Вячеслав Молотов, как и я, считаем, что это подходящее время для того, чтобы Вы могли приехать в Москву для новых личных наших переговоров. Летнее время дает также отличную возможность познакомиться с Подмосковьем и его архитектурными ансамблями — что, как мне кажется, было бы для Вас особенно интересным. Вячеслав Молотов имеет полномочия обговорить все конкретные детали в случае получения Вашего согласия»... Гитлер посмотрел на дату под подписью — «28 мая 1941 года»... И задумался... Похоже, русские приглашали его к новому туру, и то, что это письмо — второе личное послание Сталина — пришло почти сразу после авантюры с полетом Кранца, говорило, что тут может быть что-то серьезное... Да и непривычно обнаруженный Молотовым блеск глаз тоже чего-то да стоил. Сам тонкий психолог и актер, Гитлер умел замечать и оценивать нюансы. И тут он видел, что Молотов не играл, а просто сознательно позволил себе немного расслабиться и приоткрыть забрало непроницаемой сдержанности, которое было ему так к лицу. Молотов точно уловил тот момент, когда можно было прервать новую долгую паузу, и сказал явно заученные слова на плохом, но разборчивом немецком: — Герр канцлер, я хотел бы сказать вам несколько слов с глазу на глаз. И тут же показал на стоящий у стены небольшой диван. Заинтригованный Гитлер поднялся с места и пригласительно махнул Молотову рукой... Они подошли к дивану, и там Молотов, сидя на краешке и глядя Гитлеру прямо в глаза, негромко произнес на все том же заученном, плохом немецком: — Мы надеемся быть понятыми правильно... И искренне приглашаем к себе также фройляйн Еву Браун, которая могла бы приехать чуть раньше и отдохнуть несколько дней в Крыму на уединенной правительственной даче. Мы были бы рады в конце визита принять там и вас... Гитлер был ошеломлен, и противоречивые чувства буквально взорвали его, но он сдержался. Однако буря бушевала: эти русские бесцеремонно вторгаются в его личную жизнь?!! Что они себе позволяют? Или это намек на то, как хорошо работает русская разведка? Ведь о Еве и в Германии знают немногие. Но как же можно так неосторожно ставить на карту вообще все отношения с Германией? Или они не понимают, что рейх сегодня — это он, Гитлер?!... Когда-то Людовик XIV в окружении придворных версальских шаркунов хвастался: «Государство — это я!». Похвальба коронованного бездельника! Но ОН, фюрер, действительно обручился с Германией, и поэтому он — хозяин ее по праву сердечного выбора! Мальчики гитлерюгенда смотрят на него горящими глазами, седые генералы (пусть и далеко, далеко не все!) честно признают его превосходство, а этот чугунный «нарком!»... Но одновременно проступало и раздражало любопытство: «Почему и зачем вдруг возникла вроде бы мелкая, незначительная деталь с Евой?». И это был не экспромт, а заранее продуманная — и явно самим Сталиным — акция. В чем же ее смысл? Молотов смотрел вполне дружелюбно и с пониманием, и вдруг Гитлеру пришла в голову простая в своей невероятности мысль. Молотов и Сталин хотят дать понять Гитлеру, что он интересен им не только как лидер новой Германии, но и как человек. Что они готовы идти в своем партнерстве далеко. Он вспомнил восторженную реакцию Риббентропа, вернувшегося из Москвы в конце августа 1939 года после заключения пакта. Риббентроп тогда забыл предостережение Талейрана о том, что надо бояться первого впечатления потому, что оно искреннее. Риббентроп искренне восхищался простотой и сердечностью атмосферы в сталинском окружении. И Гитлер, так же глядя Молотову прямо в глаза, сказал: — Danke... Я приеду в Россию. И фройляйн Браун — тоже. Несмотря на то, что это было сказано по-немецки, Молотов понял и коротко по-немецки же ответил: — Gut... ГИТЛЕР вспомнил сейчас все это и удовлетворенно подумал, что не ошибся. Нынешние встречи со Сталиным действительно могут стать поворотными. Что-то наметилось уже в первый раз — когда он решился поехать по приглашению Сталина в Москву почти сразу после Дюнкерка, в ноябре 40-го. Изменения после этого произошли немалые, но свернуть вбок или даже повернуть вспять можно было в любой момент. Повернуть, а потом вновь развернуться лицом к России и... ударить! В оберкомандовермахте как начали работать над «Барбароссой» той же поздней осенью сорокового, так и работают по сей день. Собственно, уже достигнута готовность «+10 суток». Теперь же он оказывался на распутье — как тот русский витязь, изображение которого ему показывали в русской картинной галерее. Но над этим надо подумать внимательно дома. А пока что он был все еще во власти эмоциональных впечатлений — таких важных для него в его последующих рационалистических действиях. Простота и сердечность русских влияли на удивление благотворно, и эти потоки природной простоты, окружавшие не первый день, размывали настороженность всей его предыдущей жизни. Взамен же приходило ожидание... ВПРОЧЕМ, настороженность не сдавалась так просто. В Москве, накануне полета сюда, он настоял, чтобы самолет, на котором ему предстояло лететь, был проверен в полете лично Бауром. На это Рычагов тут же согласился. Баур облетал самолет вместе с Головановым и остался полностью доволен: — Прост и приятен, мой фюрер... Не знаю, каждый ли русский экземпляр так хорош, но этот послушен и надежен. Не надо мешать ему лететь, и прилетишь туда, куда и хотел... — А летчик, Ганс? — поинтересовался Гитлер. — Мой фюрер, — ответил Баур, — хотя я тоже буду в самолете, с этим пилотом у нас проблем не будет. Вылитый Геринг в молодости! Помялся и все же прибавил: — Только красивее... Когда полковник Голованов назавтра предстал перед Гитлером, тот понял, почему верный Ганс замялся... Первой же мыслью было: «Вот бы кому быть личным пилотом фюрера германского народа»... Мужественным, вырубленным лицом Голованов действительно напоминал молодого Геринга, но в нем не было ничего от гордого и хищного аса-тевтона. Он являл собой чистый нордический тип древнего викинга, нибелунга. От него веяло Вагнером. Баур был, конечно, виртуозом, но невозможно было сравнивать его — невысокого, мешковатого, полноватого — и этого статного северного красавца гвардейского роста и стати. Невольно вырвалось: — Вы откуда родом, полковник? — Из Горького... Это старинный город на Волге... Раньше назывался Нижним Новгородом. — А по национальности? — Природный русак, волгарь... Как Чкалов... Имя Чкалова для Гитлера имело особое значение. Он знал, что этот русский, прославившийся беспосадочным перелетом в Америку через Северный полюс, был любимцем Сталина. Потом он попал в тяжелую аварию, был при смерти, но выжил, и Сталин неожиданно для всех сделал его своим наркомом внутренних дел. В рейхе это был пост Гиммлера, и тот уже рассказывал фюреру о своем русском коллеге. Причем — без обычного бесстрастия. Генрих считал, что Чкалов — это серьезная проблема. Тем более, что Чкалов был почему-то заочно симпатичен Герингу — возможно, тут сказывался интерес летчика к летчику. В прошлый приезд Гитлера Чкалова в Москве не было, а на этот раз Гитлер видел Чкалова мельком и счел возможным поинтересоваться: — Вы хорошо знаете Чкалова? — Нет, не очень... Но не раз видел, как он летает. — И как же он летает? — Умно и бесстрашно... Тридцатисемилетний Голованов, шеф-пилот Гражданского воздушного флота, воевал на Халхин-Голе, летал на финском фронте. Он носил на груди значок за налет миллиона километров и выполнял особо важные полеты. Самолет же пилотировал, как и Баур — то есть совершенно незаметно для пассажиров. С Гитлером летел Гофман. Не взять фотографа в такую важнейшую поездку он не мог. И вот давний знакомый и фюрера, и Евы, сидел неподалеку и время от времени щелкал фотоаппаратом, когда в иллюминаторах самолета возникали живописные пейзажи. Самолет летел низко, всего на километровой высоте, и иногда специально снижался пониже. Русские в штатском, но со знакомой подтянутостью офицеров безопасности, поглядывали на личного фотографа фюрера искоса, однако снимать не мешали. Очевидно, маршрут был проложен так, что Канарису от занятий Гофмана ничего перепасть не могло. Посадка была одна — в Харькове, над которым Голованов по просьбе фюрера сделал пару широких кругов. Но и тут — по тому, как без колебаний, немедленно, Голованов выполнил его просьбу — было ясно, что возможность ее тоже заранее предусматривалась. И за такой осторожной предусмотрительностью, соединенной с предупредительной любезностью, чувствовался стиль Сталина. Летний Харьков даже с воздуха выглядел живописно и ярко — особенно его центр с золотыми куполами сохранившихся старинных церквей и еще одним собором, Благовещенским, — пестрым, выстроенным в псевдо-византийском стиле. Это рассказал фюреру нарком Тевосян. Он долго работал в Германии и по-немецки говорил хорошо. Тевосян был знаком с Круппом и позабавил фюрера рассказами о том, как его, Тевосяна, получившего у Круппа за темные волосы прозвище «Шварц Иван», уговаривали остаться на крупповских заводах и даже сватали роскошную блондинку. Гитлер откровенно смеялся над попытками Круппа задействовать в отношениях с русскими большевиками «фрау- фактор», а Тевосяну язвительно заметил: — А вы уже были тогда женаты? — Тогда — еще нет... — А слово «партия» по-русски какого рода? — Женского... — Ну, так и поцеловали бы свою блондинку. В Германии это не запрещено. А потом спокойно бы уехали. Или боялись, что это будет изменой партии? Тевосян комично встопорщил черные усики и шутливо признался: — Нет, боялся, что сам не замечу, как утону в белокурых волнах... После Харькова Гитлер засмеялся еще раз... Русские стюардессы — обе с соломенными коронами тяжелых волос, с бюстами валькирий и забавным немецким акцентом — вдруг начали очень слегка, но настойчиво интересоваться Гофманом и его фотоаппаратом. Им явно хотелось получить фото на память, а Гофману, давно разменявшему шестой десяток, не хотелось упустить возможность легкого флирта. Они были увлечены ка- кими-то взаимными переговорами, а фюрер ухмылялся и поглядывал на Гофмана, тающего перед славянками. Вдруг Тево- сян наклонился к Гитлеру, кивнул головой в иллюминатор и почему-то вполголоса произнес: — Герр канцлер, очевидно, вам будет интересно увидеть хотя бы сверху плотину Днепрогэса... Гитлер быстро посмотрел вниз и увидел, что они летят над землей всего в каких-то двухстах метрах. Голованов снижал машину так плавно, что этого никто не заметил — в том числе и Гофман, всегда первым бросавшийся к иллюминаторам в таких случаях. А внизу, на рейсовой скорости 220 километров в час, уже проплывала плотина, низвергавшая с высоты колоссальные массы воды, и над ней стояли облака сверкающей водяной пыли. Зрелище было редкое и величественное, а ракурс — идеальным для качественного разведснимка. Гофман, наконец, заметил, что фюрер чересчур увлеченно и заинтересованно смотрит на что-то крайне интересное там, внизу, и резко бросился к иллюминатору с возгласом: — А что это там такое? — Днепрогэс, — уже громко ответил Тевосян... Стюардессы мило улыбались в сторонке, а у Гофмана был такой растерянный вид, что Гитлер рассмеялся и прибавил: — Генрих, ты хотя и не Генрих-Птицелов, но ворону только что поймал... Да, русские умели быть гостеприимными, открытыми и скрытными одновременно. И порой обнаруживали при этом тонкое остроумие — как вот в той разыгранной по нотам сценке с Гофманом. ФЮРЕР еще раз улыбнулся, вспомнив ее, и перевел взгляд на Еву, растянувшуюся под солнцем на широком низком деревянном топчане. Она лежала с закрытыми глазами, но почувствовав его взгляд, встрепенулась и вопросительно посмотрела в ответ. — Ну, ты довольна тем, что оказалась здесь? — Да, мой фюрер! Это было чудесно, а сейчас я опять вкжу вас и это — еще чудеснее... С Евой они расстались неделю назад на Украине, в Киеве. Летать он ей не позволял, и поэтому она пересела в прицепной литерный вагон и через сутки была в Форосе. За это время они два раза разговаривали по радиотелефону — вместе с его личной группой русские обеспечили устойчивую связь со всеми абонентами в Германии и, конечно, здесь. В любой момент из любого места Гитлер мог вызвать тех, с кем хотел поговорить. За эти дни он обзвонил консулов только что восстановленных германских консульств в Киеве, Одессе, Ленинграде, Новосибирске и руководителей технических комиссий, работавших в России. Когда он говорил с Евой, то даже по телефону было слышно, что Ева довольна, и фюрер был благодарен русским за это. Такой оживленной его Ева была далеко не всегда. А Еве действительно было на редкость хорошо. В Бергхофе она жила почти безвыездно — фюрер не хотел, чтобы она мозолила Германии глаза. Тут, у русских в Крыму, она тоже была в уединении. Но ее приняли так тактично, без тени досужего любопытства, что Ева ощутила себя вольной пташкой уже в день приезда. Ее единственной спутницей, с которой познакомили еще в Киеве, была сдобная, темнорусая и круглолицая женщина, отлично говорившая на немецком. Не первой молодости, очень милая и обаятельная, она имела лицо привлекательное, волевое и назвалась Эммой. Они плавали, загорали, бродили по горам, ели крымский виноград и пили сладкие, тягучие старинные вина из подвалов «Массандры». Перед прилетом фюрера Эмма расцеловала Еву, подарила ей симпатичного плюшевого медвежонка и исчезла, когда самолет с фюрером уже заходил на посадку. Самолет зашел со стороны моря и начал снижаться вдоль берега. Еве стало страшно. Горы так близко и плотно прижимались здесь к береговой кромке, что казалось — самолет вот-вот наткнется на них. На самом деле взлетно-посадочная полоса была вписана в скалистый пейзаж трудолюбиво и безопасно. Минута, и самолет уже подруливал к Еве. Вечер прошел восхитительно. Гитлер отдался отдыху с тем большей охотой, что устал в Москве и от впечатлений, и от работы. Он пил «Нарзан» и «Березовскую», понравившиеся ему еще в первый приезд, ел русскую копченую осетрину, окрошку и много шутил с Тевосяном и Гофманом. Ранним утром они с русским наркомом, прихватив Еву и оставив Гофмана сладко спать, вышли на военном корабле в Севастополь. Гитлер редко бывал на море, а тем более — на южном — в такую прекрасную пору И он вполне оценил сдержанную яркость черноморских пейзажей, проплывавших по правому борту. Поросшие густым лесом склоны гор сменялись высокими и обрывистыми берегами. У мыса Феолент в глаза бросался треугольный обрыв темно-зеленого цвета, резко отличавшийся от ближайших скал с красноватой и серой окраской. Лидер шел средним ходом, и только когда командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский — крепыш с наголо бритой головой — пригласил фюрера и Еву на мостик, скорость резко увеличилась. Стало ясно: русские демонстрировали ходовые качества своих боевых кораблей. Матросы щеголяли белоснежной формой с синими отворотами воротников, украшенных тремя белыми полосками. Офицеры — тоже во всем белом, при кортиках и белых перчатках. Даже если рослых краснофлотцев отбирали специально для этого показательного похода, русскому флоту было чем гордиться. Уверенные, загорелые до черноты, атлетически сложенные, с зубами, производившими впечатление выданных в дополнение к форме, русские парни не напоминали молодежь Гитлерюгенда. В них не было утонченности, зато чувствовалось непоколебимое жизнелюбие. Выразительные лица германских юношей были раскованны, крупные же лица русских выражали силу и достоинство. Гитлер поймал себя на мысли: «Да... Если их столкнуть, то как бы мои волчата не разбились об этих медведей. Интересно — а как бы они смотрелись не в противоборстве, а в дополнении друг друга? Неужели Сталин все-таки прав? Но можно ли этого противоборства избежать?» ПЕРЕД Севастополем крейсер ушел мористее, а потом развернулся к берегу, и на них стали надвигаться бухты, срез далеких плоских гор слева и тонкие колонны каких-то античных развалин справа. В этих местах Англия и Франция когда-то обрели победу, но не нашли славы. Слава досталась русским. Гитлер стоял под ветром на палубе, рядом была Ева, а мысль улетала туда — к городу, где славой владели лишь русские. Бухта распахивалась широко. Но приближаясь, она сужалась, и Гитлеру показалось, что это и есть путь в Россию. Войти легко, выйти — непросто. И славы на этом пути много, да вся она — у русских. Вот сбегающие к морю марши белой лестницы и над ней — сдвоенная колоннада дорического ордера. А дальше, прямо в воде, стоит необычного вида памятник, и бритый наголо русский адмирал поясняет, что это — памятник затопленным кораблям. Но почему затопленным? Памятники ставят победителям, оглашающим свои и чужие берега грохотом победных салютов! Фюрер не выдерживает и говорит об этом адмиралу. И тот вдруг хитро улыбается и отвечает: — В Севастополе, господин рейхсканцлер, есть еще один любимый русскими моряками памятник — капитан-лейтенан- ту Казарскому, командиру брига «Меркурий». Этот бриг отбился от превосходящего врага, а потом спасся бегством. На памятнике написано: «Потомству в пример»... Октябрьский на мгновение задумался, а потом убежденно сказал: — Иногда важнее не победить, а не сдаться... И его маловыразительное скуластое лицо в один миг становится скульптурным. Стоявший рядом Тевосян задумчиво, как бы про себя, произнес: — Наш Аносов считал, что стальная пушка могла бы спасти Севастополь. Но в николаевской России, при Нессельроде и Канкрине, к нему не прислушались... Зато уроки Крымской войны учел ваш Крупп. — Да, — согласился Гитлер. — И благодаря стальной пушке Круппа мы победили французов под Седаном... Намек был прозрачным: вас французы здесь побили, а мы побили французов. Тевосян возражать не стал и даже подтвердил: — В отличие от нас под Севастополем. Потом прибавил: — А царскому правительству пришлось покупать пушки у Круппа. — Вот как? — удивился фюрер. — Это интересная деталь. Но вы говорите, адмирал, — Нессельроде, Канкрин... Это что — немцы? — Немцы... — Вам не кажется немного странным, что ваши, — Гитлер выделил это «ваши», — немцы России повредили, а наш Крупп ей помог? Тевосян улыбнулся: — Да, господин рейхсканцлер, русские немцы не всегда были полезны России. Была великая Екатерина, был и ничтожный Нессельроде... Я много думал над этим и твердо знаю одно — исторические судьбы Германии и России переплетены давно. Вопрос в том, как завязывать и развязывать эти узлы... И, помолчав, прибавил: — А делать хорошие стальные пушки мы все же потом научились и сами ... Да и броню тоже... На обратном пути время пролетело незаметно, потому что наполовину его провели за обедом в кают-компании, в конце которого адмирал Октябрьский преподнес приятный сюрприз. — По поручению товарища Сталина разрешите преподнести вам в дар на память о нашем походе и Черном море этот морской пейзаж художника Айвазовского и офицерский кортик. А фройляйн просим принять вот этот скромный подарок. Адмирал взял из рук затянутого в белое лейтенанта белоснежный комплект русской матросской формы с золотыми нашивками на маленьких квадратных погончиках, нарядной бескозыркой и широким кожаным ремнем с горящей золотом бляхой, украшенной якорем. Ева растерялась, но быстро справилась с волнением и вопросительно посмотрела на фюрера. Тот снисходительно кивнул и ответил за Еву: — Не хотите ли вы, герр адмирал, намекнуть этим на то, что отныне я буду находиться в плену у русских моряков даже в стенах собственного дома? — Нет, герр рейхсканцлер, скорее это означает, что русские моряки всегда готовы быть рядом с вами! О-о! С этими русскими надо было держать ухо востро! Адмиралы Сталина были точны и остроумны даже в таких деталях. А за быстротой ответа угадывалась все та же сталинская воля. И все-таки игры за этим не чувствовалось. Это был очередной жест, демонстрация доброй воли... Пустяковая иллюстрация к серьезным разговорам, о которых надо было думать, но не сейчас. Сейчас хотелось воспринимать лишь внешнюю, видимую сторону вещей, а анализ отложить на потом. Уже в Форосе Ева, дурачась, начала переодеваться в подаренный костюм, и только тут обнаружила и торжествующе сообщила фюреру, что он сделан из тонкого льна, а воротник — по виду такой же, как и у загорелых краснофлотцев, сплетен из красивого плотного кружева. Последним сюрпризом оказалась бляха. Она не только отливала золотом, но и была сделана из него. * * * ДЕНЬ пролетел незаметно и клонился к закату. Время не чувствовалось. Его не хотелось узнавать, отсчитывать, измерять. И лишь по инерции Гитлер вяло поинтересовался у Евы: — А какое у нас завтра число? — Двадцать второе, — немного удивленно ответила Ева. — Как быстро время-то летит... Почти закончился июнь. Не верится, что через день мы будем снова в Бергхофе...
<< | >>
Источник: Кремлёв С.. Россия и Германия: Вместе или порознь?: СССР Сталина и рейх Гитлера. — 360, [24] с.:. 2004

Еще по теме ГЛАВА О Форос:

  1. 1. 4. Текст из сочинения Константина Багрянородного «Об управлении государством» Глава 9-я. О Руссах, приезжающих из России на однодеревках в Константинополь
  2. 25. «Парад суверенитетов» и распад СССР
  3. Делосский морской союз. Каллиев мир.
  4. Глава VIII ВИЗАНТИЙСКИЕ МИССИИ XI в.
  5. День девятый.Балчых-кую-Байдарская долина.
  6. ГЛАВА О Форос
  7. ГЛАВА 3 Имперское измерение
  8. ГЛАВА 4 Ненадежная дань
  9. Агония
  10. Духота
  11. «О времена! О нравы!»
  12. ГЛАВА 80 МИХАИЛ ГОРБАЧЕВ. ВРЕМЯ РЕФОРМ И КРИЗИСОВ
  13. 3. Соотношение Эллинского союза и Делос- ской симмахии и особенности ее устройства
  14. 1. Усиление внешнеполитической активности Афин и расширение Делосско-аттического морского союза
  15. 1. Особенности внешней политики Спарты и Афин в первый период войны 460/59— 456/55 гг. до н. э.)
  16. 3. Кризис в Афинской морской державе и заключение тридцатилетнего ]мира со Спартой (450—445 гг.)
  17. 1. Афино-самосская война и расширение границ афинской империи
  18. Глава 47