ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

Арго. Жаргон. Молодежный сленг

С жаргоном сегодня принято связывать наиболее острые проблемы речевой культуры нации. Действительно, жаргонизмы нарушают чистоту речи, засоряют её, расшатывая устои языкового сознания общества.

Не следует думать, однако, что они формируют особый язык, отличный от русского и противостоящий ему: «Лингвистический энциклопедический словарь» 1990 года видит в жаргоне «разновидность речи, используемой преимущественно в устном общении отдельной относительно устойчивой социальной группой». Это значит, что жаргон не создает своих языковых моделей: он строит свои новообразования по законам русского языка, в соответствии с принятыми народом принципами и речевыми схемами. Несложно заметить, что новообразования, противоречащие этим схемам, в конечном счете определяющим язык, в речи носителей жаргона не задерживаются! Энциклопедия «Русский язык» указывает пласты жаргона: лексика, фразеология и словообразование, — что подтверждает мысль о том, что это явление речевое, и уже потому оно не может подрывать основ собственно литературного языка.

Жаргон консолидирует говорящих на нем, в то же время противопоставляя их остальным, становится «тайным языком» или средством групповой идентификации. В то же время он формирует «языковые очки», «картину мира» в языковых средствах, непосредственно влияющей на нравственно-психологическое становление личности говорящего. Если исследовать синонимику жаргонной лексики, то наиболее частотной среди жаргонизмов вообще оказывается та, что обозначает обычно табуируемые по нравственным соображениям физиологические явления, а также социальные взаимоотношения, характерные для «культуры тюремных нар». А значит, человек, который в своей речи «сел на блатную педаль», опасно приближается к животному мироосмыслению, к физиологизированному существованию. Язык нс только отражает, но и формирует ценностную систему и жизненные приоритеты; если в языке подростка мелькают «парашник», «бухло» и «мочиловка»,— рано или поздно это может оказаться кругом наиболее актуальных понятий, за пределы которых человеку закрыта дорога.

Социальный смысл жаргона — создание культурной (цивилизационной) среды, естественной для человека, принимаемой им, формирование статуса, системы ориентиров и притязаний, определяемых кругом наиболее часто мелькающих в речи понятий и обозначений.

Конечно, внутри жаргона — множество самых разнообразных явлений, обозначающих разные социолингвистические уровни. Так, в речи современной молодежи практически не осталось элементов офенской лексики — словаря бродячих торговцев, находящегося у истоков жаргона. Практически исчезли офенские «вохра» (кровь), «вилюк» (заяц), «дивермар» (девяносто), «пельмать» (думать) и др.: они, как правило, сложны для произношения и часто фонетически намекают на традиционные понятия; кроме того, офенский «каляк» лишен той метафоричности, которая составила основу современных молодежных жаргонов. В. Гюго в романе «Отверженные» приводит фразу французских клошаров, которая переводится так: «Фраер балбень, фраерша клевая, а бару ля фартовая», — это арго уголовного мира; оно во многом стало основой современного молодежного сленга, но и существенно отличается от него. В основе жаргона — всегда приоритеты конкретной группы, и специфика жаргонной лексики словно «охраняет» эти ценности от воздействий внешнего мира.

Наиболее распространен жаргон в значительно корпори- рованных образованиях, имеющих слабую связь с внешним миром и характеризующихся специфическими нормами и этикетом. Ю. Поляков и А. Терехов приводят примеры армейского жаргона; еще в XIX столетии Н. Помяловским описаны быт и типы бурсаков («Очерки бурсы»); как одна из важнейших их характеристик приводятся распространенные в бурсацкой среде словечки: столбуха (бутылка), штофендия (штоф), наяривать (действовать), «много самобытных фраз и речений, выражающих понятие кражи»: сбондили, сляпсили, сперли, стибрили, объегорили. Мелькают в бурсацкой речи сиводера (водка), овчина (волосы), въехать в загорбок (ударить), гляделы (глаза), бе- лендрясы (губы), отчвалый (бесшабашный) и др. Эти понятия характеризуют грубо-бездуховный, граничащий с биологическим, образ жизни привыкших друг к другу и ненавидящих друг друга людей — бурсаков и их воспитателей.

И. П. Башкатов ставит жаргон несовершеннолетних правонарушителей в один ряд с «кликухами» и татуировками, причем «всё это проникнуто какой-то театральностью, игрой напоказ, всё на удивление, показная сторона, бравада, позерство [8. С. 206]. Педагог подчеркивает сожаление М. Н. Гернета о слабой изученности этого языка в России. Конечно, стремление «скрыть, замаскировать от воспитателей и сотрудников информацию» [Там же. С. 205] не присуще традиционному молодежному сленгу; он скорее выделяет, нежели разделяет. Это больше соревнование, нежели стремление обособиться.

Есть ли у истоков современного молодежного сленга какая-либо единая речевая среда? Составители «Большого словаря русского жаргона» (СПБ: Норинт, 2000) подчеркивают, что «переплетены судьбы, формы и смыслы одних и тех же слов и выражений, употребляемых разными носителями жаргона — от офеней до компьютерщиков или от волжских бурлаков до дельтапланеристов». Примером тому — современный молодежный сленг, ассимилировавший множество понятий уголовного арго и профессиональных жаргонов, в котором заметен след заимствованной и диалектной лексики, соседствуют обозначения школьного отличника («ботан», «ботаник») и тюремного лидера {«авторитет», «пахан», «босс»). О неудачной попытке встретиться на площади сообщается: «Мы с корешами застрелились на плешку, а этот крезанутый парашник в падлу всех замочил». Едва ли стоит объяснять, почему подобные фразы вообще неприемлемы; но ребятам говорить об этом надо, и не с позиций дилетанта, а с полным знанием предмета, в котором мы «просекаем фишку», но который для нас не более чем словесная шелуха. А вот молодежный сленг заслуживает совершенно иного к себе отношения. «Этот беспонтовый шкафелъ меня типа того напрягает», — заявляет подросток. Его можно упрекнуть в употреблении паразитирующей лексики; она напоминает аккуратно сделанные дырки на джинсах у «хиппующих внутренних диссидентов». Но в целом фразы такого рода ясны; конечно, они должны оставаться средством самовыражения, а не мышления: тогда уже они противостояли бы литературному языку.

Учителю логично сосредоточить внимание именно на молодежном жаргоне (сленге), чтобы за речевой маской воспитанника увидеть его подлинную сущность; педагог, хочет он того или нет, должен научиться смотреть на ребят, подростков и молодежь не только извне, но и глазами их друга, наставника и (главное!) лидера, умеющего противопоставить негативным авторитетам и ценностям те, на которых зиждутся понятия человека и человеческого. И уже в силу этого здесь категорически отрицается взгляд на жаргон как на то, что достойно лишь исключения, замалчивания, остракизма. Знание учителем молодежного жаргона производит на воспитанников ошеломляющее впечатление: они к нему тянутся, они идут за ним, поскольку он оказывается носителем той знаковой системы, в которой для них сосредоточены важнейшие приоритеты. Но нельзя обольщаться: во-первых, если за «этикеткой» почувствуется духовная пустота, — «загас под крутого» педагогу не простится и станет предметом насмешек; во-вторых, нужно, воспользовавшись случаем, быстро развернуть учащихся к системе подлинных ценностей, показав их и тем заставив ребят навсегда распрощаться с «феней». Мы должны знать молодежный сленг, но для того, чтобы внедриться в круг воспитанников, показать свою компетентность, оказаться «своим», приобрести авторитет, внешне следуя их сложившимся ценностям, а затем — развернуть ребят в сторону подлинных идеалов, которые мы, став для них интересными и авторитетными, можем сделать новыми ориентирами подростков, ненавязчиво, без наставлений и нотаций, войдя в их среду.

Следует помнить, что жаргон — это еще и языковая игра, насыщающая речь образными, экспрессивными и ироничными словами и фразеологизмами, которые зачастую вмещают смысл целых фраз, а иногда приводят к подлинной языковой интуиции, к словотворчеству. Как пишет В. 3. Санников, «языковая игра — это и замечательный учитель словесности, и забавный собеседник, и великий утешитель-психотерапевт». Становящиеся органической частью речи, жаргонизмы совершенно преображают языковой облик говорящего: его речевое поведение приходит в соответствие тем словам и значениям, о которых ему приходится (!) наиболее часто говорить, а темп речи, занятой подбором жаргонных синонимов обычным словам (мыслят на жаргоне не столь уж многие), замедляется.

Владение жаргоном отчетливо выявляет такие стороны личности человека, как его уровень притязаний и самооценки, уверенность-неуверенность в себе, система ценностей.

Зададимся вопросом: почему у подростков наступает необходимость подыскивать синонимы словам из литературного языка, менять по сути весь мыслительный строй? Причин несколько: достижение искомого социального статуса в группе на основе принятия её социальных и нравственных ценностей; стремление к большей экспрессивности речи, к наибольшей выразительности каждого компонента; создание собственной речевой маски, востребованной в силу каких-либо причин (например, как компенсации неудач и трудностей в повседневной деятельности), — есть выражение «закос под крутого»', языковая «униформа», позволяющая почувствовать принадлежность к кругу «своих» и противопоставить себя «чужим» (жаргоны «фанатов», байкеров, мажо- ров, дельтапланеристов, псевдюшников и т. д.); стремление к полному конформизму, причудливо уживающееся в молодости с бескомпромиссностью и резистентностью; но следует заметить, что конформизм обратно пропорционален творческой ориентированности личности (сленг — наиболее частая форма языкового творчества молодежи, соединяющая психологически противоположные явления); [6]

• реализация агонистического (соревновательного) устремления молодежи, оптимизация её самосовершенствования, обнаруживающая тягу к самостоятельности.

Жаргон не присущ людям, переживающим упадок сил, апатию или депрессию. Он подобен виду спорта, манифестации жизненных сил через игровую, состязательную деятельность. И, конечно же, это важнейший фактор социализации: по языку, в том числе по степени отступления его от литературных норм, можно сразу определить доминирующие характеристики личности собеседника. Остроумным может быть лишь человек, тонко чувствующий язык, а владение жаргоном и умение видеть создающие его схемы — это вид остроумия.

Умение молодежи «шифроваться» и «стучать по блату» мы в целом должны воспринимать не как объявление нам войны, а как языковую игру, средство взаимооценки и консолидации.

Ведь умение создавать свои собственные метафорические фразы, сравнительные и фразеологические модели на основе существующих в конечном счете приводит к ощущению себя внутри языковых «координат» и может обучить моделям языка не хуже, чем ученая лекция. Поэтому наш главный вопрос должен заключаться не в том, как наказывать за «музыку», а в том, как её использовать в качестве фактора подлинного роста формирующейся личности.

Вот вожатый трамвая призывает: «Граждане, коцайте ксивы! Непрокоцанная ксива не катит за отмазку (призыв компостировать абонементные талоны — Большой словарь жаргона, 2000). Как откликнутся пассажиры, какова будет реакция? Дружное возмущение? Ужас? Скорее это вызовет улыбки и дружный смех: понятно, что вагоновожатый иронизирует над сленгом, а не восхищается им. Жаргон, если умело подшучивать над ним, вообще располагает к улыбке. Правда, одно выражение другому рознь. Машина может быть тачкой, лайбой, кэбом, «бумером», «мерином», «феррари», «копейкой»... И это лишь вносит в речь дополнительный экспрессивный компонент. А вот девушка, поочередно являющаяся прищепкой, мочалкой, чувихой, шушерой, щмарой, вороной, просто обязана обидеться, и это надо ей внушить. Оскорбление, даже метафорическое, может и должно вызывать не улыбку, а гнев.

Жаргон естествен для групп общей ценностной ориентации как консолидирующее, выделяющее и обособляющее средство, как фактор субкультуры и собственной языковой среды. Молодежный жаргон почти утратил функцию обособления, то есть того, что «шифрует» сообщение, делая его понятным только для участников группы. Сами подростки и юноши считают, что выражения из сленга можно легко понять, но главное заключается в том, чтобы умело употреблять их, обладать богатым лексическим запасом, а это сродни стремлению модно одеваться. Действительно, понятия «прикольный», «куртец», «кроссы», «не- шевелизм», «стоящий», «неслабый» отнюдь не претендуют на звание «тайнописи»: они построены на легко угадываемых основах, сразу понимаются, в том числе по объединяющим некоторые слова морфемным моделям (например, с суффиксом однократности -ну-). Метафорический строй жаргона, делающий его богатым и экспрессивным средством самовыражения, также довольно прост. А подлинно обособляющие выражения вроде хрестоматийных «шнурков в стакане» довольно редки: современный молодежный сленг не рассчитан на присутствие посторонних, на их активное внедрение в языковую среду группы.

Но молодежный сленг — не только фирменная марка, но и модель языка: строится он на русскоязычных моделях (даже когда лексическая база состоит из заимствованных понятий, происходит их ассимиляция) и может стать средством подсознательного, и потому наиболее прочного, усвоения морфологии, словообразования (с соответствующими значениями морфем) и синтаксиса. Человек, освоивший модели жаргона, не может не чувствовать языка: он его усваивает автоматически. Однако если жаргон становится единственными «языковыми очками», средством первичного освоения мира, — это языковая диверсия.

Для учителя на первых порах жаргон может быть одним из средств завоевания авторитета (но это вовсе не значит, что «закрой кормушку: кишки простудишь» — лучшая форма замечания) одновременно — объектом лукавой усмешки (при безупречном владении литературным языком и знании его образцов). А затем — сорняком, который можно, уже с позиций авторитетной инстанции и принятого группой опытного и компетентного собеседника, устранить, показав, например, такой перевод Пушкина неизвестным автором: «Кабы я была кингица! — спичит фёрстая гёрлица». И этим — достигнуть дружного смеха класса и столь же единодушного восприятия жаргона как чисто языковой игры, не противостоящей литературному языку, который останется важнейшей ценностной системой.

Но если лексическое жаргонное наполнение стало средством мышления, — распад личности предрешен: подросток, «загасившийся» под «крутого тина», тем более — учитель, у которого случился «закос под блатного», формирует новую систему ценностей. И главное для него, осознает он это или нет, — то, на что наиболее часто указывает жаргонная лексика, рассыпаясь в этих случаях фейерверком синонимов. Например, набухаться, нафанериться, надраться, накиряться, удринчиться, надрызгаться, нафлако- нитъся, натрескаться и пр. Такая лексика похожа на подростка, срывающего покрывала, взламывающего барьеры, тайны и нравственные табу, естественные для человека. А значит, она метит личность, ущербную духовно и физически. У подростка это пройдет, у взрослого — оборачивается недугом, который свидетельствует об опасном комплексе неполноценности.

Очень важно то обстоятельство, что жаргон наиболее употребим в обществе, находящемся в состоянии кризиса, болезненной смены ориентиров; вместе с людьми язык (в его речевом функционировании) ищет пути развития, отражаетто, что приходит в жизнь общества, становясьдо- минантами. Поэтому анализ жаргона как культурно-речевого явления начнем не с отвержения и не с восторгов по поводу действительного языкового чутья «изобретателей» новых слов, а с анализа этого явления в его своеобразии. И проведем четкую разделительную черту между молодежным сленгом, являющимся соревновательной игрой, видом спорта, агоном, и арго преступного мира, способным изменить круг социальных ориентиров личности и являющимся преддверием тюремных нар. Тем не менее те слова, которые это арго внедрило в молодежную среду, нужно знать и уметь профессионально устранить из речевого обихода воспитанников.

Жаргонизмы — лексика ограниченного употребления, изначально связанная с необходимостью сохранить информацию внутри группы, объединенной профессией, возрастом, социальным положением. Жаргонизмы ненормативны и являют собой сниженный лексический пласт.

Существуют жаргоны молодежный (школьный, студенческий), армейский, учительский, театральный — Ю. Герман сообщает о героине: «Она уже научилась говорить «на театре» вместо «в театре»...» (ср. на фирме — профессиональное употребление предпринимателей). И. Смоктуновский в мемуарах, фрагментарно опубликованных в «Аргументах и фактах», № 20, 2001, признается: «Сыграв в ста пяти фильмах, я могу говорить сегодня лишь о десятке удач. Ну а на театре, где я сыграл более двухсот семидесяти, — всего пять—шесть ролей». Насколько естественно это звучит в речи мастера сцены, настолько же манерно и вульгарно подражательное «на театре» в устах начинающей актрисы.

Профессиональны жаргон автомобилистов (дальнобойщик, кирпич), педагогов, врачей, рыболовов, моряков; на фоне профессиональных жаргонов резко выделяется арго преступного мира — «феня», или «блатная музыка». От их расширительного толкования предостерегают Л. А. Введенская, Л. Г. Павлова, говорящие о молодежном жаргоне: «Вряд ли это явление можно назвать жаргоном, ибо оно нс имеет социальных корней. Молодежь, особенно подростки, в целях возрастного «самоутверждения» начинает употреблять слова и словечки, отличающиеся от общепринятой речевой нормы. В ход идут разноплановые элементы: иностранные слова, профессионализмы (моряков, музыкантов), вульгаризмы, диалектизмы и в какой-то^ мере жаргонизмы». [23. С. 120]. Жаргон — это и стремление выделиться, и стремление противопоставить себя «непосвященным» (это в молодежной среде чисто внутреннее проявление агона, соревновательности), и знак подростковой конформности. Последнее характеризует образ жизни подростков как часть их ценностной «картины мира». Выделяться может группа в целом, но внутри её наблюдается непременное стремление к единству, продиктованное общностью потребностей, целей и мотиваций.

С.              Степанов говорит о стремлении подростков одеваться в соответствии с некоей внутригрупповой «униформой», обусловленной направлениями моды и спецификой самой группы.

В этом проявляется стремление «быть как все», что удовлетворяет потребность в безопасности. Такого рода социальная мимикрия часто побуждает подростков во всех чертах походить на членов своей компании из страха быть ими отвергнутыми... Процессу идентификации мы научаемся в течение жизни неосознанно и стихийно, путем переноса наблюдаемой у одного программы поведения на

сходные собственные ситуации. Это намного проще и экономичнее, чем создавать новую программу поведения для самого себя.

(Иллюзии психологической защиты // Мы и мир. — № 19—20, 2000.)

Жаргон как реализация конформных устремлений — одно из таких средств идентификации себя с окружающими и их ценностями. Этому психологически мотивированному и, к сожалению, социально поддерживаемому процессу противостоять крайне сложно. И молодежный жаргон продолжает триумфальное шествие по русскоязычной культуре, заменяя её суррогатированными формами мировосприятия и обезличивающим конформизмом вместо активной созидательной позиции.

Жаргон молодежи — психологически и социально мотивированный комплекс слов и оборотов, и при всей языковой общности они функционируют как совершенно самостоятельный речевой континуум. И нельзя согласиться с исследователями, подчеркивающими «неосознанность» его употребления: он применяется вполне осознанно, становясь формой соревнования и личностного самоутверждения (социальной идентификации); более того, жаргону учатся, он образует широкий пласт в соответствующих словарях. Таким образом, необходимо серьезное рассмотрение жаргона, несводимое к постоянным «нельзя», «плохо», «так не говорят».

Школьники все чаще объясняются на жаргонной лексике, — мы знаем почему. Но не всегда знаем, что делать. Во-первых, надо лишить этот квазиязык его романтического ореола: показать, что мы тоже знаем его и неплохо им владеем (Запомним: учитель должен знать молодежные жаргоны и уметь прекрасно объясняться на них), но подчеркиваем такого рода «языковой романтизм» как стоящий ниже нашего собственного достоинства. Нес гордым видом удаляться, а поддерживать жаргонизированную беседу, приводя собеседников либо к непониманию (все-та- ки знаем мы больше, а это первое условие авторитетности), либо к умению вместе с нами задорно смеяться над такими словами. Ученик, признающийся: «Мы этого слова не знаем: мы вообще многого здесь не знаем!», — очень важная веха на пути к педагогическому успеху. Жаргон — своего рода тсзаурусное превосходство («А я вот что знаю!»); когда учитель обнаруживает компетентность и в этом (ПРИ ОДНОЗНАЧНО ОТРИЦАТЕЛЬНОМ ОТНОШЕНИИ!), пропадает охота к словесному «состязанию». Во-вторых, детабуирование, приводящее к обыденности и отмиранию этих слов: как анекдот с бородой, став обыденными, они никому не нужны! Когда плод перестает быть запретным, он чаще всего оказывается ненужным: «А еще какие крутые словечки вы знаете?А еще? Мало. Салажий уровень, еще!». Важно, что в таком общении происходит «десакрализация» жаргонизмов: они «почему-то» становятся менее интересными и неупотребимыми: если нет табу, зачем тогда и употреблять? Но такую «игру» нужно внезапно начать (только если учитель уже стал авторитетным для класса) и вовремя прекратить — впрочем, о прекращении ребята позаботятся сами, когда жаргонный сло- вопоток лишится всех экспрессивных потенциалов и притягательности.

Ироничность, агрессивность, нарочитая грубость жаргона как средство социально-психологического становления юношества выделяются абсолютно всеми исследователями психолингвистической сущности этого корпоративно-знакового языкового образования. Жаргон для молодежи — своего рода «джентльменский набор», позволяющий считать себя «знатоком»; как только появляется еще больший знаток, — тяга к состязательности иссякает. Но это и средство формирования личности, активно воздействующее на круг представлений, позицию, выбор пути, который делается именно в подростковом возрасте.

А.              В. Мудрик среди специфических слоев молодежного жаргона видит англицизмы, просторечные компоненты, элементы «блатной музыки» — уголовного арго, и слова, имеющие «социально-демографическую» специфику, то есть собственно диалектные слова и выражения. «Эта хитрая словесная игра служит также средством отделения «своих» от «посторонних» и укрепления столь ценимой юношами возрастно-групповой солидарности» [74. С. 107]. И. С. Кон подчеркивает в юношеском жаргоне «торопливость», свойственную возрасту (на это указывают случаи усечения в словах), агрессивность, возможность экспресссивно передать переживания, не свойственные взрослым, а также отстраненность — своего рода средство проверки собеседника, в особенности взрослого, да еще и претендующего на доминантную роль. Общеизвестно, что лидеры «по назначению» в юношеской среде наиболее часто вызывают реакцию отторжения, и учитель здесь исключением не является.

А.              А. Леонтьев в неформальности молодежных групп видит аргумент сугубо «отталкивательного» употребления жаргонизмов их участниками: «Противопоставляя себя окружающим, подросток не заявляет о своей принадлежности к определенной социальной группе, т.е. особенности его речи не являются паролем...» [79. С. 170]. Но, во-первых, отталкивание остальных — своего рода камуфляж, «комок», униформа, являющаяся именно знаком принадлежности к определенной среде. Во-вторых, объединяющая, консолидирующая функция жаргона, осмысление его как «социального пароля», — важнейшее средство социализации, и доказывать этого не надо тем, кто знаком с историей о вавилонской башне. Ведь характер сленга, тематика наиболее частых и богатых синонимами понятий, формирует своеобычный интонационный, ритмический, а потом и личностный стиль, сигнализирующий о степени консолидированное™ группы и о самоощущении ичности в ней.

Й. О. X. Есперсен называет жаргон «коллективной игрой» молодежи. Может, и учителю не мешало бы воспринять такой «обновленный» русский язык и внедрить практику подобных переводов в школьное обучение? Вот появляется учительница и, положив журнал, обращается к классу: «Мне типа того заряжать вас в падлу, но кому в облом ботанетъ, — пусть не козлится и просекает фишку: кто в литературе какукоцанная свинья в кибернетике, — не гони картину на экзамене: понты кидать каждому на клюшке, а прессану бананом, — ботва сразу дротом и фишки в пучок. Неслабо ? Короче, Хлестаков типа того загасился под борзого: ему бы фильтровать базар да шевелить помидорами, а он — гонит туфту, мол, закорефанился с Пушкиным, а все кенты от него в обстрёме. Сам-то он беспрайсовник, а вша- рахнулся, что можно косить под бугра, и втопил! Главнюку у них не в облом шнурковатъея: его фуфлометы всех запарили своей лажей. А Хлестакову шуршат в долю: вдуплился, что его баланда им всем покатила, и кролбасень была полная!А он дружбанделю вприколку маляву шрайбанул: так мол и так, вставляюсь внагляк, вокруг одни бескрышники».

Всё на месте: предупреждение о грядущем экзамене, «избранные места» из «Ревизора». Но не по-русски это, и ученики поняли бы это сразу, решись учитель на подобное экспериментирование. Поначалу были бы в восторге, но скоро, когда станет очевидно, что учитель стремился бесталанно и безвкусно сделать очередной книксен, «пойти в закос под крутого тина», восторги сменятся едва ли скрываемым презрением.

Педагог — тот, за кем хочется идти, а не тот, кого нужно тащить за собой. Знать школьный жаргон он должен: ни одно высказывание ученика не может остаться непонятным; кроме того, иногда бывает полезно использовать «стратегию Зарендипа» и ответить явно парадоксально и необычно. Такой учитель никогда не окажется в положении иностранца, над которым можно иронизировать: все равно ничего не поймет! Однако употребление жаргона — это демонстративное пренебрежение к норме языка со стороны человека, ревностно следующего нормам физическим, биологическим, без возражений приемлющего диктат моды и некоей субкультуры. Учитель — эталон поведения, и прежде всего — речевого.

Как и мода, жаргон выполняет сегодня не столько со- циально-корпорирующую, сколько фатическую (контактоустанавливающую) и даже апеллятивную (собственно обращение) функцию. «Я с вами, я такой же, как вы», — словно сообщает своим сленгом подросток тем, кто для него составляет ближайшую сферу общения. Отсюда микрожаргоны: прислушайтесь, «фанаты» разных футбольных команд говорят совершенно различно! Лидер утверждает свой статус внесением новых, ранее не усвоенных группой слов, ревниво оберегая его чутким слухом и памятью к такого рода новообразованиям. И это уже не «игра» и не хулиганство, а подсознательно обнаруженная риторическая модель поведения, присущая абсолютно всем: идут за теми, кто больше осведомлен в ситуации, в том числе речевой. Это надо не отрицать, а заимствовать, чтобы иметь право быть лидером. Иначе за пределами своего предмета мы воспринимаемся как рудимент, а штурвал должен быть в умелых руках.

Важную функцию жаргона подчеркивают А. Горбов- ский и Ю. Семенов, говоря о североамериканской мафии, имеющей тесную связь с европейской:

Для того чтобы надежнее конспирироваться, в США мафиози недостаточно знания итальянского языка; не спасает даже сицилийский диалект — агенты американской полиции специально изучают его. Поэтому сейчас большинство членов «семей» говорят на жаргоне. Стоят, например, двое в ресторане, один кивает на мужчину у входа: «Артишок». Кличка? Вовсе нет. Это звание — оно обозначает шефа группы гангстеров. О том, кого устранили, говорят: «Погашен». Женщина, которую ликвидировали, — это «настоятельница монастыря», наркотики — «пепел». Револьвер — «нырок», золотой песок ~ «мусор». О невооруженном человеке скажут: «Порожний».

Полицейский на отдыхе — это «каирский петушок», патрульный полицейский — «петух с пером». Можно ли непосвященному догадаться, что означает, например, такое: «Погашен каирский петушок» или «У настоятельницы монастыря много пепла»...

(А. Горбовский, Ю. Семенов. Закрытые страницы истории. —

М., 1989. — С. 258.)

Надо устранять причины жаргонного «злато глагола- ния». Первая — социально-возрастная корпорирован- ность, вторая — мода, то есть прямо противоположное: приобщение к среде. Его риторическая задача — выразить нечто вроде: «Я такой же, как вы» в поисках плеча друга. Третья причина — установление иерархических взаимоотношений в группе. Но главное — общий стиль жизни, ориентированный на сугубо уголовные авторитеты, что поддерживается растлением душ средствами массовой информации. Новый, не утвердившийся еще элемент «блатной музыки», залихватски преподносимый компании, становится предметом зависти и подражания, играющим важнейшую роль в формировании лидера. Учителю нужно заметить жаргонизм, употребляемый неверно, устаревающий и т.д., исправить «новатора» (исправлять мы должны всё и всегда, если это ошибочно) и укрепить педагогическую «харизму». Только обладая ею, можно говорить «плохо» или «хорошо»; в иных случаях это будет скучная паремия, вызывающая обратную реакцию.

Наконец, наше «Перестаньте выражаться!» в лучшем случае не будет воспринято, в большинстве же случаев, как и всякая отрицательная формулировка, вызовет прямо противоположную реакцию. Необходимо органически войти в систему ценностей аудитории, и только изнутри, с позиций знающего что противопоставить лидера, менять её установки и ориентиры. Учитель должен знать школьный жаргон, уметь объяснить этимологию каждого его элемента, исправлять ошибки при употреблении жаргонизмов, — вот стратегическое положение.

Давайте лишать жаргонизмы их ореола «тайного языка». Учитель должен хорошо знать молодежный жаргон — при нынешней речевой ситуации сомнений в этом нет. Но ему ни в коем случае нельзя быть компилятором, подражателем: решил бить врага его оружием. — умей им владеть лучше твоего противника. Ученик, конечно же, никакой не противник. Но полноценного общения не получится, если мы запрещаем что-то лишь потому, что сами этого не знаем и не умеем. На самом деле, чем «вступление к дипломной работе» лучше, чем «въездняк»? Почему следует говорить «отпечатать на принтере», а не «отпринтить»? Грубовато звучит «стругать клипаки», но это более кратко и точнее отражает экспрессивную динамику процесса, нежели «рассказывать веселые истории». Краткость, конечно, не единственное качество сленга, привлекающее молодежь, но одно из важнейших. Главный из законов развития языка — закон сохранения речевых усилий — прямо свидетельствует и в пользу некоторых понятий из молодежного сленга, не переводимых синтетически, как байк (увлечение мотоциклом; участие в компаниях байкеров и регулярные выезды по улицам на специально оборудованных «мотасах» — мотоциклах), нарисоваться («появиться» не исчерпывает экспрессивно-семантического потенциала), центровой (живущий в центре города, представитель элитарной молодежи), продвинутый, стрелка (перевод: «встреча представителей преступных группировок с целью выяснения взаимоотношений»). Такого рода ускорение речевого процесса имеет довольно глубокие исторические корни. В. Гюго замечает:

Употребляя простонародное выражение, имеющее ту заслугу, что оно одним словом передает мысль, на которую едва хватило бы целой страницы, скажем, что с виду Маглуар была «из простых», а Ба- тистина — «из господ».

(Гюго В. Отверженные // Собр. соч., т. 4. — М., 1972. — С. 88.)

Таким» образом, реализация закона экономии речевых усилий имеет в сленге не столько возрастное, сколько социально-историческое обоснование, недвусмысленно намекающее на объем кругозора говорящих.

Употребление жаргонной лексики имеет некоторые особенности и тенденции, в силу которых она может или не может войти в состав литературного языка. Когда-то жаргонными считались слова «халтура», «учеба», «кол» (в школе); выражение «стоять на стреме» уже не рассматривается как жаргонное, в то время как «обстремиться» — по-прежнему жаргонизм. Жаргонизмами остаются шузы, баксы (прежде всего потому, что «баксы» — слово сленгового характера и в английском языке), а образованные таким же образом джинсы, клипсы, чипсы, бутсы воспринимаются как нейтральные слова. В ученой монографии профессор-транспортник сообщает: «Наиболее продвинутыми в части прогнозных вопросов оказались... демография и психология». А значит, слово продвинутый уже имеет тенденцию к нормативному употреблению. И было бы наивно этому мешать: оно стало составной частью речи интеллигенции, в том числе профессионально занимающейся проблемами языка.

Как определить перспективы развития жаргонизма, его взаимоотношений с нормированной лексикой? Важно избегать нежелательной омонимии (она присуща словам «отдыхает» (значительно уступает), «всадница» (медсестра), «веник» (язык, винчестер), «подкованный» (знающий или купивший обувь)); во-вторых, не забывать о нравственном барьере, определяющем степень употребимости многих слов. Если представителей элитного направления называют «мажорами», а усталый человек виновато констатирует: «Колеса подкосились», — это ничем не грозит ни языку, ни системе нравственных координат говорящих. Но понятия из «блатной музыки» вроде «парашника», «задротыша» и т. д. недопустимы ни в коем случае. Табу в большей мере должно быть именно нравственным и накладываться не столько на слово, сколько на обозначаемый им предмет или процесс; нельзя превращать в элемент постоянного общения и понятия, обозначающие его. Поэтому запрет относится к жаргону как к социальному, а'не только как к речевому явлению: сознание, в том числе языковое, все-таки вторично; если, конечно,говорящий его не лишен.

Необходимо понять: жаргон неслучаен. Если бы созданные слова не подчинялись языковым моделям, не «укладывались» в рамки речевого мышления и поведения русскоязычного человека, они отфильтровались бы и не сохранились в словаре тысяч людей. В языке удерживается только то, что соответствует его законам, прошедшим проверку поколениями говорящих на нем. Тем, кто наиболее чуток к жаргонизмам, присуща значительная лингвистическая зоркость: в этих словах очевидно не только репродуцирование, а настоящее словообразовательное творчество. Их авторы — люди, безупречно владеющие языком и его нормами, интуитивно осваиваемыми как фактор самосознания. Жаргон находит путь не через них, как вовсе не архитектор расхаживает у дома с рекламным щитом на спине.

Башли — возможно, восходит к татарскому «баш» (голова); ср.: менять баш на баш (то есть без придачи). Кроме того, башловка у казаков — «почетный дар из добычи начальнику или более отличившемуся» (В. И. Даль). Нет сомнения в тюркском происхождении этого слова (ср.: башмак, башлык, баштан). В южных говорах баш — «две медные копейки» (Л/. Фасмер). Возводят к нем. Batzen — название монеты, имеющему в этом значении соответствие и во французском языке. Можно говорить о взаимопроникновении элементов западных языков, тюркских традиций и некоем «консервировании» их в русских говорах, впоследствии приведшем слово в молодежный сленг.

Само выражение «блатная музыка» (ср. фраз, «блат в доску», «на блатную педаль») обязано происхождением польскому языку, однако корень «блат» содержится и в слове «болото» (старослав. вариант), поэтому увлекаться ею особенно не следует: на болоте трудно дышать! Еврейско-нем. blat — «посвященный, согласный»; по-польски blat — укрыватель. Приводят и польский вариант этого слова со значением «взятка» (М. Фасмер), что вполне координируется с некогда расхожим сочетанием «достать по блату» (то есть как правило, именно через взятку или «согласие»).

Ботан(ик) — не тот, кто занимается ботаникой, а тот, кто «ббтает»; в микрожаргонах «ботан» имеет ударение на первом слоге. В говорах «ботание» — распугивание рыбы. В театре МГУ студенты ставили «Горе от ума» под заголовком «Ботанику — атас!», что, конечно же, далеко от грибо- едовского толкования текста.

Диалектная основа многочисленных жаргонизмов ставит вопрос об их действительно пристальном изучении и в известной мере детабуировании. Так, в северных говорах «халява» — «грубая баба»; В. И. Даль выделяет вятское халява — рот, пасть, зев; областное бранное — неряха, растрепа; халявый — арханг. неопрятный. Отсюда архан- гельск. халявить — замарать, загрязнить. «Шлында» — в смоленском регионе «бродяга» — там эти слова лишены той романтики, без которой невозможен жаргонизм: их оценивают как диалектные факты, а значит, — как заведомую речевую ошибку. Бесстрастное словарное фиксирование исключает всякую возможность молодежной кор- порированности при употреблении таких слов. Кстати, подросткам, употребляющим такие слова как наиболее популярные сигналы «продвинутости», «центровой» гордости, полезно напомнить об их диалектном происхождении, тесной связи с речью неоправданно третируемых ими «кантрушников» — жителей глубинки. Педагогический эффект такого этимологического экскурса бывает ошеломляющим: подростки с удивлением узнают, что слово родилось не на буле, не на плешке и не в среде патиров, а на

Смоленщине или на Рязанщине, а это для них — фактор десакрализации жаргонизма с однозначным исключением его из списка «прибацанного каляка».

Клёвый — М. Фасмер возводит к языку рыбаков, обозначающих так, например, погоду, когда наиболее удачный клёв рыбы.

Коцать — есть, бить. — В. И. Даль приводит рязанское слово «коцапать» — царапать, безусловно, связанное с жаргонизмом, который построен на диалектной основе. Даль связывает названное слово со ел. цапать, цап. М. Фасмер моделирует праславянский экспрессивный (для жаргона это принципиально) вариант «коц» в основе словообразовательного гнезда слова «куцый». Перевод родственных этому слову понятий в разных языках также показателен: бесхвостое животное, хромой, короткий.

Лажа — В. И. Даль помещает слово «лаж» с пояснением: доплата при обмене одного товара на другой (монету). Слово «лаж» в сербохорватском языке означает «ложь»; лгать по-сербохорв. — лагати, лажем (М. Фасмер). Старославянское лъжь также означает «ложь». В рязанских говорах лагиръ — олух, хам.

Лох — финно-карельск., «тощий лосось» (В. И. Даль)', в псковских говорах «лоха» — дура (там же). Есть ли связь со словом «переполох»? Её нет. Но путешествие по словарям в поисках ответа способствует формированию лингвистической зоркости ребят. В ближайшем соответствии слову оказываются понятия олух (оглух), волочить.

Лямзить — от диалектного нижегородского «воровать»; диал. лямза — вор, воришка.

Маза — поддержка, заступничество в воровской группировке: главарь, лидер группы воров (БСЖ, 2000). Несомненна связь со словом «маз» — «ставка в игре»; «держать мазу» в арго — «главенствовать», «верховодить». Таким образом, жаргонное переосмысление могло возникнуть из фразеологизма.

Оботрём (испуг) — диалектн. владимирско-моск. стрёмый, стремкий, стрёмный — проворный, бойкий, расторопный. М. Фасмер приводит соответствие в воет.-лит. Pastrameno — «струхнул», лит. Trimti — «дрожать от холода». Такие понятия из разных языков, как «обрыв», «крутой», «пропасть» угадываются в семантической группе «стремнина», «стремиться», «стремглав», «струя».

Пахан, как бы это ни казалось невероятным, родственно слову «пацан». Очевидно родство со словом «пахать», а в славянских языках слово «пахать» соотносится со значениями «причинять зло», «копать», «совершать, производить». П. Я. Черных находит соответствия «грешить» и «сеять», которые в большей мере объясняют семантику: архетип пахаря у древних народов соотносился с идеей оплодотворения. Пахан — тот, кто «пашет» — а «согрешив», засевает. Культ чудесного пахаря, присущий древним народам и сохранившийся в ряде мест, соотносит идею пропахивания с идеей оплодотворения вообще. Пахать (др.-рус. ора- ти) — помещать семя в землю, зарождая новую жизнь. Не случайно связаны «соха» и «сохатый» (рогатый), «рог» и «рогатина»: рыть землю — значит пахать землю, а «рыть», «резать», «ров» и «рог» родственны. «Сижу на нарах, как король на именинах» — не случайно. Хоть русский менталитет не знает королей, слово «король» соотносимо со словом «рог» («корона» — «рогатая»). Рог, рогатина — орудие пахоты (корова — «рогатая», праслав. — korva; cervus — олень (лат.), cornu — рог; вол — этимологически родственно словам воля, велеть). Так древний культ чудесного пахаря соединил понятие «король» и жаргонизм «пахан». Кстати, само понятие вспашки связано с другим древним культом: боясь эпидемии либо стихийного бедствия, проводили борону вокруг селения. Так борона стала условием обороны, и недаром Иван Грозный в романе «Князь Серебряный» собирается «боронити люди моя», то есть защищать, оборонять. Пахать, боронить, защищать — это слова одного семантического гнезда!

Кстати, знаменитое «с бодуна» имеет в своей основе изображение быка на бутылке водки (она же — коловорот, пузырь); тюрк, buka — бык, чеш. bukati — реветь, мычать (ср.: бучать) имеют аналогией «бухать» в значении «надринькать- ся вдребодан», присущем русскому языку. Отдельные учащиеся могли бы уточнить: «налакаться», «нализаться», «надрызгаться», но будем справедливы: это некультурно.

Почему «ржать» — только о громком смехе, ведь можно сказать о жеребенке «громко заржал», а применительно к человеку это окажется тавтологией? Дело в том, что «ржать» — из одного исторического корня со словами «рог», «ругать», «оружие»; есть соответствие с латышским «реветь», «выть». М. Фасмер руководствуется при определении родственности теорией балто-славянского единства. Можно предположить, руководствуясь сопоставительным фонетическим обликом слова, его общность с такими современными корнями, как «рог» и «род».

Салага — по В. И. Далю, сулага — деревянные столярные тиски (владим.). Но есть фонетические соответствия в готском «марать, загрязнять», норвежском — «топь», шведском — «грязь». Лингвисты отмечают соответствие названию рыбы (салака), но отсутствие семантической близости указывает на сомнительность такой позиции. Более вероятна точка зрения, согласно которой слово образовано от понятия «солдат» через несколько этапов чередований.

Тачка — очевидно, что произошло от «тать» посредством йотации, но процесс образования здесь непрост и неоднозначен. Отчетлива связь со словом «тащить» (таскать), а оно, по мнению М. Фасмера, родственно древнеиндийскому taskaras — «разбойник, вор», так что слово «автомобиль» не исчерпывает жаргонного подтекста, очевидно, неизвестного употребляющим. Ср.: тачанка.

Фиг — перевод — «ягода инжира», плод фигового дерева (смоковницы). Жаргонное «показать фигу» возводят к французской фразе, буквально означающей «показывающий фигу», или смокву; этот фразеологизм во французском языке переводится как «лживый», «вводящий в заблуждение».

Фофан — дурак, простак (В. И. Даль). Нет сомнения в родственности этого слова жаргонизму «фуфло».

Хазина — в воронежских диалектах «постройка, хижина»; «хазить» в говорах — «жить пышно» (Фаем.).

Чувак — общеизвестное заимствование из цыганского языка, однако наблюдаются и более близкие соответствия. Суффикс -ак, заведомо сниженно-просторечный и жаргонный, предполагает слово «чувати», первообразное для него. Было ли оно? Украинск.: «почувати» — почувствовать; белорусск. «пачуваць» — чувствовать, с.-хорв. «чувати» — беречь, охранять! Другие значения у родственных слов: польск. «чувствовать, быть восприимчивым», бол- гарск. «слышать, беречь». П. Я. Черных выделяет общеславянский корень «чу» — тот, что в слове «чуять». Значит, на жаргонизм надо не смотреть свысока, а искать подлинные значения, заложенные в слове и погребенные в процессе сниженного употребления.

Ширять — в жаргоне наркоманов «колоть(ся)». Слово это в древнерусском языке означало «лететь, широко раскидывая крылья» («Слово о полку Игореве»). М. Фасмер возводит близкое ему слово «ширкать» к междометию «ширк», передающему звук при процарапывании. Отсюда и употребление слова в среде наркоманов. В.И. Даль выделяет слово «ширкать» (шуркать, шаркать, чиркать) в значении «царапать», «скрести», «чиркать». Во фразе «ширкать табак» (ср. «ширнуть наркоту») слово встречается в костромских, вятских, сибирских говорах. В тех же говорах «ширчок» — щепотка, понюшка, то есть небольшое количество (табака).

Любопытно, что в словаре Даля нет слова «шуршать»; он отмечает лишь тамбовское «шуршить», ставшее позднее в измененной форме литературным словом. Это слово в жаргонах означает «говорить, затевать скандал»; оно активно функционирует в арготических словосочетаниях: «шуршать в долю» (быть во всем согласным), «не по кайфу шуршать» (говорить не то, что хотят услышать). В. И. Даль: «шуркать» — шаркать, тереть, скрести; встречается и значение «журчать». С этим, несомненно, связано вологодско-ярославское «шира» — мышь. Таким образом, «шуршит мышь» — семантическая тавтология, обусловленная соединением диалектного и общелитературного слов. Семантические ядра «процарапывать» и «производить звук» сближают эти слова, формируя круг их жаргонных смыслов.

Слова «шугняк» и «шухер», означающие опасность, родственны. Так, в архангельских говорах «шухать» — пугать, гнать; «шухоба» в северных диалектах — суета; «шу- хоботь» — на Новгородчине «шум», «беспокойство»; «шух- таться» — олонецк. «тревожиться», «беспокоиться» (В. И. Даль, М. Фасмер). Возможна связь со звукоподражательным «Шу!» (намерение отогнать или заставить замолчать). По-рязански и по-калужски «ястреб» — «шугай»; крикнуть на него «Шу!» и означало «шугануть» (М. Фасмер). Ср. жаргонное «шуршать» — говорить, громко кричать, вызывать скандал.

Жаргонизмы в речи школьников происходят из различных источников и формируются по разным словообразовательным моделям. Во-первых, они могут являться результатом семантического переосмысления исконных или адаптированных русским языком слов — это жаргонизмы семантические, противопоставленные собственно лексическим и словообразовательным. Таковы слова: параша (двойка), рубить, сечь, вязать (понимать), пилить, чесать (идти), нарисоваться (прийти), слинять, свалить (уйти), прикол, фенька, пенка (небезобидная шутка), фанера (из жаргона деятелей эстрады — фонограмма), колеса (наркотики), клеить (заигрывать), грузить, напрягать, вязать (надоедать), въехать (понять), витрина, картина, бубен, будка, пачка, вывеска (лицо — часто фразеологически связ.), шпага (шпаргалка) идр. Поскольку эти слова имеют абсолютные синонимы, их легко перевести на литературный язык, призвав к этому учащихся. Семантическое переосмысление характерно не только для лексического, но и для фразеологического уровня языка: с дуба рухнул; крыша поехала (сошел с ума); рвать когти (убегать); брать на пушку (добиваться признания; сегодня чаще употребляется брать на понт), сесть на иглу (употреблять наркотики). Фразеология жаргонизмов, как и лексика, имеет ярко выраженный экспрессивный, грубовато-бескомпромиссный, требовательно-императивный характер. Так, требование замолчать может быть оформлено по-разному: «Закрой вентиль!», «Не греми крышкой, «Придержи веник!», «Закрой бункер!», «Уйми звонок!», «Закрывай калитку!». Эти выражения объединяет категоричность требования, безальтернативность речевого действия, уверенность говорящего в том, что результат будет достигнут. «Адидасы отбросить» — трансформация просторечного фразеологизма «отбросить копыта»; «просекать фишку» имеет дословный перевод — «вникать в дело». «Залопатитъ рыло» — «принять высокомерный вид»; «рыло» — понятие грубо-просторечной, а не жаргонной лексики. За жаргонной фразеологией угадывается непременный интонационный и ритмический рисунок фраз: они произносятся уверенно, резко, твердо, размеренно, сообщая всей речи назидательно-императивный и грубо-вульгарный характер. Кстати, невозможно представить себе почти все жаргонные фразеологизмы, употребляемые в первом лице, изъявительном наклонении, в качестве ответа, — например, «закрываю вентиль». Строй сочетания слов совершенно изменился бы, появились бы новые интонационные обертоны, никак не связанные с основными функциями жаргона и меняющие смысл фразы. Наиболее устойчивые жаргонные фразеологизмы образуются сращениями, переводимыми одним словом: стучать кадыком (болтать), свалить в туман (сбежать), навинтить гайку (жениться), шевелить помидорами, обрезками, кеглями, обмылками (торопиться), сушить весла (заканчивать). Распространены жаргонные словосочетания строгать капусту, стругать бабло, намывать баксы (получать прибыль, в т.ч. в долларах), забить гвоздь, гнать гамму, пихать ишака, пороть ботву, травить баланду, расчехлить лапшемёт (лгать) и др., составляющие синонимические ряды фразеологизмов.

Основной тип жаргонных переосмыслений — метафора; она формирует речевой портрет говорящего, во многом определяя его личностные позиции. Метафорические процессы привели к образованию слов ботва (волосы), пасти (следить, ухаживать), подковаться (приобрести обувь), канат (нательная цепочка), веник (язык; винчестер), самопал (подделка), кегли (руки, ноги), в результате чего речь, даже в ущерб грамматической правильности и этикету, становится многократно выразительнее. Жаргонное переосмысление имеет иногда метонимический {шить дело) характер; может быть синекдохой — пиджачок (непонимающий человек, тот, кто гнет непонятки); цель жаргона — не только создание «языка микросоциума», но и стремление к большей экспрессивности и индивидуальности речи, к устранению речевой стандартизации. Действительно, глядя на кошачьи глаза, светящиеся в темноте, мало кто удержится, чтобы не назвать их фарами — жаргонизм, усиливающий экспрессивность речи средствами метафоризации. Характерна и обратная мета- форизация: в многочисленных мультфильмах фары паровозов и автомобилей часто заменяют глазами. Однако с жаргонизацией речи школьников в целом формируется новая, внелитературная стандартизация, и указание на нее, на новую личностную унификацию в борьбе с языковой клишированностью, может помочь учителю: школьники неизменно стремятся к неповторимости.

Жаргон учащихся в силу тенденции к экономии речевых усилий изобилует сокращёнными вариантами слов и словосочетаний (апокопами) — это словообразовательные жаргонизмы: лабы (лабораторные работы), видак (видеомагнитофон), диссер (диссертация), фак (факультет), клас- рук (классный руководитель), преподы, препы (преподаватели), воспит, воспитка (воспитатель, воспитательница), маг (магнитофон), токситъ (быть токсикоманом), ботан (усеченное слово «ботаник» — отличник; от жарг. бо- тать — говорить). Нулевая суффиксация (облом, лом — неудача, закос — подражание, загас — исчезновение, отрешенность, тори — опьянение или наркотическая эйфория, кир — от кирятъ — пить спиртное) и усечение корневой морфемы предполагают и непременное сохранение элементов, указывающих на определенные грамматические категории (глагольные категории, число существительного). Сближение с существующими словами усиливает экспрессивность жаргонных аббревиатур вопли («Вопросы литературы»), сряшник (современный русский язык), гроб (гражданская оборона).

В языке школьников и студентов, в молодежном сленге, многочисленны элементы речевой избыточности — слова, практически утратившие семантические характеристики и употребляющиеся при подражании т. наз. «новым русским»: короче, в натуре, конкретно, типа того, как бы. Есть анекдот о том, как «новому русскому» сшили брюки до колен: «Я его спрашиваю: не длинны?А он отвечает: короче... Я спрашиваю: не коротки?А он опять: короче...». Это вводные слова или конструкции; характерно, что субъект речи может не знать их изначального значения. Выделяется императив прикинь: ему в ряде случаев присуща полная синонимия со словом «подумай», однако в жаргоне он все чаще употребляется без необходимости, лишь как средство идентификации (знак: я «свой в этой компании»).

Средством жаргонизации речи (лексической) стали специфически произносимые, в большинстве случаев подчиненные русским словообразовательным моделям заимствованные слова. Так, «деньги» оказываются рупиями (устаревающее жаргонное понятие), тугриками, карбованцами, баксами (в американском сленге; исходное значение — «самец»; фамильярное «дружище», «старина»), бабками, баблом, бабульками: «расколоть бабульку» — «разменять купюру». После популяризации известного шлягера это еще и мани. Специфические окончания при нулевой суффиксации на базе англоязычной основы формируют в русском жаргоне слова трюзера (trousers — брюки), джинсы (джинсы), шузы (shoes -туфли), кроссы (кроссовки), — как правило, именно флексия оказывается в жаргонизмах такого типа ударной, что призвано указывать на жаргонно-просторечный характер слов. Заимствованы слова, весьма часто употребляемые школьниками: чувак (цыган- ско-украинск.), шматок (украинск.), шмара (кубанск. «любовница»; возм., готское smarna — «навоз, нечистоты»); кайф, понт — из англ, (point: — показывать, делать стойку); лафа — тюркск. ulufe — жалование, султанское содержание послов (М. Фасмер). В 30—50-е годы XX века, с интенсивным преподаванием немецкого языка в школах и в контексте политической ситуации многие германоязычные модели стали основой жаргонизмов. Например, слова нашрайбатъ (написать) и шпацирять (гулять) — образования на германоязычных основах с сохранением смысла производящего. Сегодня наибольшее влияние на русскоязычные словообразовательные процессы оказывает английский язык, связываемый с социально-политическими и экономическими изменениями в стране. Суффиксальным способом образованы жаргонизмы эскей- пнуть (сбежать), качать (хватать — от английского to catch); префиксально-суффиксальным надринькаться (напиться — от англ, to drink).

Жаргонизмы подчиняются определенным словообразовательным моделям, если складываются на основе русской лексики. В основном это суффиксация: -ух (порнуха, косуха, мокруха, педуха (пединститут), панкуха (о стиле) — на базе словосочетаний; житуха, кликуха)', -ан, -ун (дружбам, братан, звездун), -он (залепон, салабон); -ар, -яр (водяра; М. Задорнов вводит слово «попяра» — поп),, -ак, -як, -юк (дубак дубаком, ништяк, крутняк, отпадняк, сходняк; синяк — алкоголик, висяк — нераскрытое дело (профес.), основняк — лидер, главнюк — главный редактор), клозняк (одежда), шузняк (туфли) образованы добавлением этого суффикса к иноязычным корням; -ник (садильник — остановка транспорта, ксивник — сумочка, барсетка для документов, бёздник — день рождения), -аг (общага, блатняга), -ач (дискач, курсач), в- -у(-ую): вприколку, внаглую, вкрутую, влёгкую. Последний комплекс — наречия, образующие собственную словообразовательную модель (ср.: внапряг, в облом, не в долю). Такого рода жаргонизмы — не в кайф, не в жилу, не в у мат, невпродых — В. Гоник пополняет: «Но им это было невподым, ехали через весь город, отпрашивались с работы». Наречия формируются от глаголов несовершенного вида и имеют стандартный морфемный облик: влипалово, опухалово, зависалово (плохо, безотрадно), зажигалово (великолепно). Любопытно, что такие слова могут употребляться в функции существительных («полное зависалово»; «разводить Качалова»)

Популярны в молодежной среде жаргонизмы с суффиксом однократности -ну-, характеризующие действие

как мгновенное, динамичное и экспрессивное: кирнуть, тормознуть, ширнуть, прессануть, шмольнуть, чесануть, лажанутъ, лохануть(ся) и др. Психологически такие слова — яркое свидетельство резкости, бескомпромиссности, энергичности языкового действия.

Значительную группу жаргонизмов составляют субстантивированные слова: зеленые (доллары), деревянные (рубли), босой (гомосексуалист), взрослый, основной (лидер), крутые (безнаказанные), центровые, продвинутые (собирающиеся компанией в центре города), кантровые, задвинутые (деревенские жители, люди с примитивным развитием), по пояс деревянный (фразеологизм, означающий глупого и нерасторопного человека — ср. тормозну- тый, задвинутый).

Жаргонная лексика пополняется за счет топонимов и антропонимов, в том числе нарицательно переосмысляемых и формируемых на основе специфических словообразовательных моделей. Так, анфиска — девушка, федя — глуповатый человек (он же Джузеппе Даун), хачик — кавказец, машка — сексуально унижаемый (последнее слово пришло в молодежный сленг из арго; возможно, через армейский жаргон).

На основе топонимов, как правило, из словосочетаний, образованы жаргонные: Савёл (Савёловский вокзал), нарицательно переосмысленные топонимы Горбушка (площадь возле дома культуры имени Горбунова), Пушка (место сбора молодежи возле памятника Пушкину), Щелчок (площадь у станции метро «Щелковская»), Павел (площадь у Павелецкого вокзала), Болт (Балтийский вокзал в Санкт-Петербурге), Курок (площадь Курского вокзала). Лужа (Лужники). Жаргонизмы пополняются и за счет лексикализации и фразеологизации сочетаний знаменательных и служебных слов.

Итак, учителю предстоит освоить молодежный сленг, чтобы умело, исходя из собственной компетентности, преодолеть злоупотребление им у воспитанников. Освоить, но не бравировать этой информацией, всегда давать ей (для этого вовсе не нужны пространные тирады — иногда достаточно выразительной интонации) единственно приемлемую оценку. Вспомним: пародист больше сделает для преодоления недостатка, чем глубокомысленный критик. А педагогическая профессия предполагает высокие импровизаторские навыки — от буффонады до подлинного мастерства.

Жаргон (и прежде всего молодежный сленг) — обширная база для языковедов, отыскивающих законы функционирования повседневной разговорной речи. Нет ничего заманчивее изучения языка на текстах Пушкина и Булгакова, но пренебрежение повседневным языком обнаруживает некий лингвистический снобизм, присущий теоретикам. Нередко об устной речи судят по... репликам литературных героев, ограничиваясь этим! Преодолеть такую позицию поможет обращение к сленгу — наиболее концентрированному и независимому воплощению закономерностей речи. Офенский язык — искажение языка в угоду сохранению коммуникативной тайны, и потому он не является естественным и жизнеспособным; тюремное арго также возникло в специфических условиях и не является результатом свободного выбора носителей. Молодежный сленг принимается в значительной мере добровольно и исключает всё то, что противоречит интуитивно осознаваемым тенденциям языка.

Так, молодежный жаргон исключительно чуток к фонетической базе языка. Когда-то в молодежный жаргон искусственно было внедрено слово «лоховоз» (автобус, поезд); но слово быстро исчезло из употребления, заменившись «бичевозом», возникшим естественным образом. Почему? Дело в том, что вторая позиция предударной редукции требует либо превращения [о] в [Ъ]: л[Ь]ховоз, в результате которого исчез бы смысл первого компонента, — либо деформированного произношения, нарочитого оканья. Тогда сохранился бы смысл, но слово стало бы труднопроизносимым, а повседневная речь, стремящаяся к экономии речевых усилий, не допускает этого. Появился «бичевоз», первая гласная которого подвергается лишь количественной редукции, а потому в сложном слове хорошо выделяются оба компонента.

В анекдоте звучит диалог: Ятипо... граф! А я что, типа быдло, что ли ?!

Текст тоже имеет заведомо искусственное происхождение, так как в устной речи игра слов, взыскуемая автором, не удастся. «Типо-» и «типа» так отчетливо различимы произносительно, что «новый русский», которому должна принадлежать вопросительная реплика, никогда не перепутал бы их. Кроме того, «типограф» с ударением на последнем слоге — форма устарелая. И уже потому естественным образом такой текст не появился бы. Слово «ло- хотрон» существует как элемент языка журналистов; в повседневной речи его почти нет.

Сленг естественным образом ограничивает употребление некоторых форм. Есть слово «забуриться», но в сленге невозможно появление формы «забуриваюсь»; есть «отрыв», «оторваться» и «отрываюсь», но не может быть «отрывающегося». И это следование законам языка в устной речи: во-первых, жаргонные слова предельно коротки (тенденция к экономии речевых усилий); во-вторых, им свойственно ритмическое равновесие, то есть расположение ударного слога как можно ближе к центру. И нейтральная речь стремится к этому как к оптимальному произносительному условию; но жаргон более радикален в выборе и обновлении форм, вот почему всё, что непросто произнести, там не остается.

Жаргон, свободно принимаемый определенным кругом людей и успешно в нем функционирующий, исключительно чуток к языку, подлинные законы которого можно определить, фиксируя все нюансы этого речевого пласта, а не страницы искусственно создаваемых текстов. Законы языка в его речевом функционировании наиболее обнажены в жаргоне, поскольку его непременное условие — социальное одобрение говорящих, в конечном счете вопреки всяческим табу обусловливающее магистральное развитие самих языковых норм.

Учитель, владеющий культурой речи, просто обязан знать молодежный жаргон в большем объеме, чем учащиеся, и уметь им пользоваться, лишая его ореола «тайного языка». Исправлять ребят не просто при использовании ими жаргонов, а при неправильном использовании, оставаясь и в этом случае коммуникативным лидером, вызывающим удивленное восхищение такой «запланированной неожиданностью». А к этой лексике следует относиться не как к «запретному плоду», вызывающему любопытство, а как к средству достижения коммуникативного первенства и последующему объекту беззлобных пародий. Что же касается этимологии жаргон, то воспользоваться ей, и прежде всего — с воспитательной целью — могли бы лингвист, географ и историк, а также культуролог: слово — предмет национальной культуры или антикультуры! Необходимо знать этимологические особенности жаргона, что более всего важно учителю-словеснику, уметь «вписать» жаргонизм в историческое словообразовательное гнездо, обозначая связи с другими словами и тем лишая его уникальности и особой экспрессии. Жаргон — языковая игра, и те, кто в совершенстве владеет им, могли бы при помощи учителя направить свою энергию «в мирных целях», поскольку педагогическим преступлением является, например, безграмотность и творческая невостребованность таких ребят. Они превосходно чувствуют слово, а значит, в них скрыты немалые импровизаторские потенциалы, которые нужно умело использовать. Ведь злоупотребление сленгом — сигнал о том, что человек располагает значительной творческой энергией, но школа, от которой он «шифруется», предпочитает только говорить «нельзя», а не использовать эту энергию.

Но нельзя забывать психологического аспекта сленга.

Жаргон может опасно упрощать речь, делать её синтаксис примитивным, а лексикон — сводить к нескольким темам, наиболее полно отвечающим принятой ныне у многих философии бездуховности и культу плоти. Поэтому человек, начинающий «думать» на жаргоне, сублимируя им язык, превращает сленг из языковой игры в фильтрующие очки, сквозь которые проходит лишь та информация о мире, которая вызвана сиюминутными потребностями, которая делает их смыслом жизни. В жаргоне нет места общечеловеческим ценностям, выделившим человека из мира живой природы лишь за счет того, что «в начале было слово». В жаргоне нет места категориям, которые принято считать основой интеллектуального облика человека. Именно в силу этого сленг можно считать наиболее опасной пиаровской технологией, деформирующей личностное и социальное самосознание, обозначающей зауженный круг запросов, установок и стремлений человека, и в конечном счете — его психологию, его «я». Это должны понимать все, кто считает, что «продвинутые» слова способны изменить облик человека к лучшему, повысить без дурных последствий его социометрический статус в компании. Опытный педагог видит, что злоупотребление сленгом — попытка скрыть «комплексы», неудовлетворенность собой и достигнутым, и именно с преодоления этого нужно начинать развитие языкового сознания и речевого поведения человека. Так называемые «тюрьмизмы» (это понятие

появилось недавно и обозначает арго преступного мира) неприемлемы едва ли не в большей мере, чем нецензурная брань.

Но еще раз вспомним: нельзя говорить «нельзя»! Важно умело давать положительные ориентиры, отвлекающие от дурных поведенческих стереотипов. Поэтому учитель, владеющий подлинными богатствами русского языка, не должен прятать их в «тайных сундуках» своего педагогического цейтнота: пусть чистое русское слово звучит как можно чаще, и оно будет понято и принято. Важно только, чтобы оно шло не от человека, готового с ходу все отвергать в слушателях и тем настраивать их против себя, а от учителя, серьезно и с пониманием относящегося к ценностной системе воспитанников.

Не меньшую опасность для нормального функционирования литературного языка, для его чистоты, представляют собой вульгаризмы, к которым следует отнести элементы просторечия (в начале века — простонародной лексики) и табуированной экспрессивной лексики и фразеологии — нецензурной брани. Эти структуры с наибольшей полнотой реализуют экспрессивную функцию языка, однако информативный, тем более — коммуникативный потенциал их весьма невелик. Элементы просторечия — нарушающие конкретные нормы словоупотребления структуры, несущие, как правило, функцию огрубления текста. Многочисленные дрыхнуть, жрать, буркала, скурвиться, ручищи обнаруживают как лексические, так и словообразовательные особенности. В речи учителя они совершенно недопустимы, оскорбляя в первую очередь не того, к кому обращены (реципиента), а самого говорящего. Кроме чистоты речи, они нарушают грамматический строй речи — таковы формы множественного числа: инженера, офицера; глагольные лексемы кажет (показывает), езжай (поезжай), махает (машет). Наиболее грубая ошибка — внедрение просторечных форм в язык иных стилистических пластов — так происходит, например, в научной монографии, где среди многочисленных терминов появляется фраза: «Никуда не попрешь, наш ВВП сегодня составляет 1/10 часть ихнего». Последнее слово — одна из наиболее распространенных просторечных грамматических форм, которую необходимо исключать из собственной речи, если она там появилась.

В словарях до начала XX столетия просторечные слова и выражения назывались простонародными, — в словаре

В.              И. Даля есть помета «народное». Такие элементы вне- нормативны, недопустимы не только в речи перед аудиторией, но и в обычном разговоре, поскольку огрубляют его, наполняют ошибочными компонентами. Просторечие более экспрессивно, чем нормативная лексика, а потому зачастую в частном общении более уместно и целесообразно. Сравним: «Мы с этими лицами придем...» — и «Ну, а мы с такими рожами возьмем да и припремся...» (из песни). Конечно, второй вариант — вне нормы и никак не украшает песенный текст. Но так говорят в повседневном общении, и это звучит более выразительно и стилистически конгруэнтно ситуации, чем первый текст. Будем, однако, помнить: культура речи определяется и нравственным критерием, а потому «так говорят» и «так надо говорить» — далеко не одно и то же. Вот почему слова песни, даже стилистически выразительные и информативные, не могут быть для нас ориентиром. Ведь мало кому из нас понравится, если наш приход будут комментировать столь же ярко и экспрессивно: «Вот училка прется на урок. Обрыдла»...

Расширенное понимание просторечия включает и речевые ошибки во всем их многообразии. Однако это не всегда верно, поскольку речевые ошибки нарушают прежде всего грамматическую правильность речи, а просторечие — чистоту. Тем не менее ряд речевых ошибок возникает как результат просторечного словоупотребления: «Авторадио» от 29.06.98 сообщает: «У Никиты Семёновича было день рождения»} ошибочно-просторечно изменяя род слова день. Воспроизводя речь персонажей, А. Серафимович создает их речевые портреты: «Чисто андельскими голосами», «Ядреные бабенки», «Да куды мы денемся?», «С голоду сдыхает да водку хлещет», — очевиден уровень образованности персонажей и их психологическая устремленность. М. Горький показывает образ Рыбина в романе «Мать» в том числе через его речь: «А я сказал — что, мол, народ молится много, да, видно, время нет у бога, — не слышит!». Грамматическая форма выделенного слова тяготеет к традициям просторечного словоупотребления.

В.              Шукшин, давая социальную характеристику своим героям, воспроизводит их речь, колоритную и вместе с тем изобилующую специфическими вненормативными формами: «Нино, здоровы», «Давай ещё по рюмахе?», «Молодая красивая кыса» и т. д. Характерно, что просторечие встречается на всех уровнях языка: фонетическом (ндравиться, прецендент, экскорт — эпентеза, диереза — короушка, 6а- ушка, деушка, протеза — аржаной, мена звуков — дамний, транвай), лексическом (ничо, нализаться, скурвиться, глядеть), морфологическом (яблоков, ребятня, шофера, в городу, ложить).

Изначально просторечна устаревшая ныне пост-структура -с, употреблявшаяся в мещанской речи XVIII—XIX веков. Вспомним: грибоедовский Молчалин идет утром от Софии «с бумагами-с»; провинциальное барство сочло Онегина «опаснейшим чудаком» именно потому, что он «всё да иль нет, не скажет да-с иль нет-с». В «Вишневом саде» А. П. Чехов делает пометку: «деликатно», когда Яша, воспитанный именно в духе специфической лакейской куртуазности, интересуется: «Тут можно пройти-с?». За речевой характеристикой героев очевидна социально-психологическая, четко определяющая их место в обществе и самооценку. Множество акцентологических ошибок и синтаксических несообразностей также является просторечием, однако тесная взаимосвязь с конкретными речевыми ошибками препятствует выделению на этих уровнях собственно просторечного компонента. Исследователь комментирует: «...Аль-Ваххаб обрушился на сибаритствующих единоверцев, вопреки Корану хлестающих вино...». Сказано сильно, неслабо, но «сибаритствующих» и «хлестающих» (или хлещущих? - см. словари) рядом стоять не могут: получается что-то вроде пивного киоска с мраморным фронтоном...

Исследователи отмечают важнейшие особенности просторечия: социальную обусловленность и отсутствие системной организованности. Следует отметить также отсутствие антиномии: просторечие лексическое — семантическое, что характерно для остальных компонентов, нарушающих чистоту речи. Учащиеся, чья речь изобилует элементами этого рода, привыкли слышать их в семье, в компании друзей, среди знакомых и просто односельчан (факты просторечия наиболее часто встречаются в сельской местности). О недопустимости просторечия необходимо сообщать, в отличие от жаргонизмов или табуированной фразеологии, не характеризуя целый пласт лексики, а в силу отсутствия системной организованности, исправляя конкретные речевые компоненты. Как всегда, корректность при этом необходима. Самому учителю следует помнить, что, в отличие от школьных жаргонизмов или профессионализмов, просторечные слова не могут быть употребляемы даже со специфической стилистической целью — разве только при чтении художественных произведений в целях одновременного лингвистического комментирования.

В настоящее время ничто так не нарушает чистоты речи, как табуированная экспрессивная лексика, лишенная исходного семантического осмысления и потому представляющая собой, помимо нравственного, эстетическое нарушение языковой нормы как речевая избыточность. Т. наз. нецензурная брань — совершенно недопустимый речевой континуум, однако учитель должен знать и причины табуирования этой лексики и фразеологии, чтобы грамотно реагировать как на её употребление учащимися, так и на их возможные вопросы о причинах, не позволяющих её употреблять. По свидетельству Б.. А. Успенского, матерщина, связанная в языческом мире с обрядом плодородия, «имеет отчетливо выраженный антихристианский характер» [141. С. 57]. Действительно, языческие обряды, воплощавшие культ земли, культ плодоношения, нередко сопровождались бранью, таковой не считавшейся: это были слова, семантика которых соответствовала метафорическому обозначению раождения пахоты, сеяния, сбора урожая. Не случайно Пабло Неруда пишет стихи, посвященные коитусу, ставя это действие в параллель труду земледельца:

Тело моё, как пахарь грубый, в тебя забилось,

И сын на свет выносится из глуби земной.

Обозначение определенных частей тела и действий, табуированное ныне, у язычников было вполне допустимым, так как не имело ярко выраженного экспрессивного характера, но в известной мере служило воплощением культовых обозначений.

Тот же Б. А. Успенский цитирует «Повесть св. отец о пользе душевней всем православным Христианом»: «Не подобает православным христ1аном матерны лаяти. Понеже Мати Бож1я Пречистая Богородица... тою же Госпожою’ мы Сына Бож1я познахом... Другая мати, родная всякому человЪку, тою мы свЪт познахом... Трет1я мати — земля, от нея же кормимся и питаемся...»[141. С. 65]. Таким образом, согласно христианскому вероучению, матерящийся человек оскорбляет Богородицу, собственную мать и мать-землю: культ земли синтезировался с культом матери, Богоматери, что является важнейшим нравственным запретом на нецензурную брань. Принимая христианство, Русь ликвидировала языческий либерализм и языческое сакральное отношение к табуируемой лексике, какого бы происхождения она ни была: греческого, общеиндоевропейского, впоследствии — тюркского (по мнению Б. А. Успенского, они исконны, однако исследование этимологических словарей опровергает эту точку зрения). Появились эвфемизмы из тех же языков плюс старославянского, не сакрализировавшиесй в языческом мире и не связанные таким образом с отвергаемой культовой семантикой. Это коитус, влагалище, фаллос, гетера и др. При значительном удалении от истоков эти слова не могут быть экспрессивными, то есть употребляться в той функции, в которой ныне наиболее часто употребима нецензурная брань.

Ругаясь, русский человек не имеет в виду того, о чем собственно он говорит — с одной стороны, это выражение эмоций, отнюдь не только отрицательных, с другой — речевая избыточность, обнаруживающая недостаток конкретных мыслей и их интенсивный поиск. Для европейского менталитета более характерно богохульство, что в русском языке эвфемизируется экспрессивной лексикой и фразеологией.

Таким образом, даже используя брань «для связки слов», не имея в виду той семантики, что с ней непосредственно связана, русские богохульствуют и оскорбляют мать в трех её христианских ипостасях. В ещё большей мере оскорбляют они себя самих, подчеркивая собственное скудомыслие, невозможность обойтись вне словесной избыточности, а это ошибка не только культовая, но и речевая. Не следует забывать сущностную экзистенцию слова: сказал — произвел действие! Следовательно, один из самых страшных грехов — грех сквернословия — непосредственным образом связан с тем, что «В начале было слово, и слово было от Бога, и слово было Бог». Всё сказанное позволит учителю должным образом аргументировать свою непримиримую позицию в отношении нецензурной брани, а учащимся — задуматься над характером собственной речи.

Но вот что сообщает газете «Жизнь», № 1,2000, известный певец в интервью: «В последнем альбоме только один (!) трек с ненормативной лексикой. Он настолько яркий по аранжировке, что по-иному просто не писался. А вообще, это циничный расчет на популярность у молодежи». Совершенно справедливо то, что «ненормативная лексика» обладает повышенной яркостью, экспрессивностью. Но настораживает то, что нецензурная брань стала средством стяжать популярность, — это откровенное признание снижения барьера языковой нравственности нации, признание вырождающегося чувства языка.

Повсеместное распространение матерщины, и прежде всего — ее своеобразная легализация в кинематографе и на экстраде, поддерживающая восторг аудитории, — ответ тем, кто готов видеть в культуре речи лишь достижение коммуникативного эффекта. Можно ли поспорить, скажем, с вдохновенными стихами Вадима Степанцова, победителя «Серебряной калоши» в номинации «Я вас любил»:

Я раньше славил поцелуй,

И нежный взгляд, и губ томленье,

Потом заметил: скажешь «х...» —

И сразу в зале оживленье ?

(«Аргументы и факты», № 25,2001.)

Итак, единственное слово стало ключом к сердцам многочисленной аудитории. «В зале оживленье» — условие эстрадного успеха, а значит, одно такое «волшебное слово» делает речь и эффективной, и целесообразной, а артиста — популярным.

В такого рода пассажах — главный аргумент в пользу того, что культурная речь не столько эффективна, сколько нормативна. И если публику можно «разогреть» только нецензурщиной, — пристало задуматься о ее духовном здоровье, а не о том, как усилить, принявшее эпидемический характер, заболевание. А ведь есть зрители (не «публика»), считающие личным оскорблением любую пошлость на сцене, готовые встать и сразу выйти!

Наши современники нередко ориентируются в формировании собственных моделей поведения, в том числе речевого, на дешевую видео- и литературную продукцию. Газета «Аргументы и факты» (№ 52, 2000), приводит суждение современного драматурга: «Говорить матом — это та ситуация, когда событие наиболее точно называется своими человеческими словами. Поэтому он нелицеприятен, режет глаза и слух, будучи самой обнаженной формой человеческого общения. Поэтому мат должен быть ответственно метким. Ему надо учиться, его надо понимать и соотносить с самыми высокими проявлениями человеческого Духа».

Но мат может «наиболее точно» выразить лишь немногое, и если круг ценностей человека таков, что его можно выразить понятиями «великого, могучего, правдивого и свободного» мата, что это, как не духовное самооскопление?! Как-то странно быстро наша литература, освобожденная от цензуры, стала нецензурной, да еще претендующей на духовное откровение в мате! Может, для кого-то «три матерных слова» и станут обозначать мир «наиболее точно», но это не значит, что мир современного человека исчерпывается тем, что можно передать этими словами. Конечно, мат — наиболее экспрессивный языковой слой, но есть у языка и иные функции. Такие модели - сигнал глубокого общественного, даже геополитического недуга; и вот уже такого рода языковые координаты становятся определяющими для целого поколения, ненавязчиво препровождая его в духовную бездну... Фразеологические нормы. Строение фразеологизма

Фразеологические речевые нормы основаны на соблюдении структурно-семантического единства фразеологически связанных сращений, единств, сочетаний и выражений. Эти нормы отражают и особенности синтаксического строя русского языка.

И учитель, и ученик стремятся разнообразить свою речь, сделать её более яркой эстетически, выразительной и действенной, привлекая фразеологизмы, «крылатые слова» (выражение Г. Бюхмана; здесь рассматриваются в единстве с фразеологизмами), в том числе цитаты. При написании сочинения школьникам рекомендуется цитировать, привлекать цитату для эпиграфа; аналогичная установка значительно повышает качество их речи, если она ведется и в устном исполнении. Необходимый фразеологизм помогает учителю устранить конфликтную ситуацию, обратить её в шутку, поддерживаемую веками народной речевой мудрости. Фразеологические конструкции более емко, точно и выразительно, чем целые сверхфразовые структуры, помогают выразить сущность явления, образа, поступка, объяснение которых может оказаться долгим и изобиловать абстрактными структурами, чего учитель минует посредством цитирования.

Тем заметнее речевая ошибка фразеологического характера, что коммуникативное намерение — сделать речь более краткой, емкой и выразительной — в этом случае

приводит к противоположному результату. Употребление фразеологизмов в речи, как и случайная фразеологизация, может основываться лишь на знании всех семантических вариаций, подчиненных закону динамичности нормы и, следовательно, способных изменяться с течением времени. В стихотворении А. Т. Твардовского «Ленин и печник» есть строки:

Поворот, усадьба Горки,

Сад, подворье, белый дом.

Безусловно, «белый дом» воспринимается сегодня в ином ассоциативном комплексе, чем в год написания стихов, и по сути является фразеологическим единством. Но Твардовский не мог оказаться до конца верным жизненной правде: здание в Горках и в годы пребывания в ней Ленина было выкрашено в традиционный для русских усадеб желтый цвет, а словосочетание желтый дом и в то время было фразеологизмом, значение которого не изменилось...

Семантическое переосмысление, устойчивость и воспроизводимость — основные признаки фразеологизма, и их нарушение влечет смысловые деформации текста, мешая осуществиться коммуникативному намерению говорящего. Н. М. Шанский отмечает случаи изменения структуры фразеологизмов в результате сокращения полной формы и сжатия выражения в слово. Однако первое — историческое явление, приводящее к функционированию лишь одной структурной формы выражения, а второе типично только для фразеологических сращений (бить баклуши — бездельничать).

Деформация фразеологизма — это изменение его лексического состава и синтаксической структуры. Это происходит обычно при активном смысловом или экспрессивном переосмыслении. Увеличение: «Ученье — свет, — говорил наш учитель, — а неученье — кромешная тьма» (Саша Соколов). Уменьшение, уже кодифицированное: «Голод не тётка» (устранено: «пирожка не подсунет»). В. Гоник в романе «Преисподняя» пишет: «Получив задание, Першин стал искать людей, способных пролить хоть какой-то свет». Фраза не завершена именно в силу того, что неоправданно урезан фразеологизм. В воспроизводимых словосочетаниях нередко возникает явление контаминации. Так, книга по педагогике предлагает: «Не будем забегать в долгий ящик». При этом контаминируются «отложить в долгий ящик» и «забегать вперед». Учитель ошибочно употребляет выражение «спустя руки», совмещая [7]

при этом «спустя рукава» и «опустив руки». Несложно заметить, что в контаминацию вступают выражения, близкие или семантически, или структурно.

Выражения, представляющие собой целостно воспроизводимые цитируемые фразы, в определенных коммуникативных целях могут видоизменяться за счет добавления авторских компонентов или целенаправленного сокращения (эллипсиса). Учитель в романе Саши Соколова «Школа для дураков» восклицает: «Знайте, други, на свете счастья нет, ничего подобного, но зато — господи! — есть же в конце концов покой и воля» («Огонек», 1988). Это не украшает речь учителя, как не делает более доступным смысл цитируемого фрагмента, однако в речи разговорной такое вкрапление крылатых слов формирует особое экспрессивное поле. При этом, правда, всевозможные коммуникативные барьеры опускаются до опасной черты: стихия неформального общения может изменить адекватное ситуации соотношение равенства и превосходства, что всегда приводило к конфликтным ситуациям общения.

Нарушение структуры устойчивого выражения — в выступлении одного из администраторов: «Я позволю с вами не согласиться», — возникает естественный вопрос, кому. Если же себе, это слово должно было прозвучать, как того требует фразеологизм. По второму телеканалу 3 сентября 1998 года было сказано: «Яотдаю отчет, в какой мы ситуации». Эллипсис этой структуры — аналогичное устранение необходимого «себе» (или кому-то ещё?) — приводит к двусмысленности выражения. Газета «АиФ-Москва», (№ 17, 1998), сардонически интересуется: «И в самом — разве можно везти такую женщину...на холостяцкую квартиру?..» — просторечное устранение слова «деле» свидетельствует о стилистической небрежности, даже если текст имеет саркастический подтекст. «Мы попытались довести (подразумевается — «до слушателя». — А. М.) проблематику, которые стоят перед районом», — выступает по радио районный руководитель 28.01.99 г. Помимо очевидной несогласованности при употреблении модного слова «проблематика» вместо «проблемы», эллипсис заставляет задуматься: до какого такого состояния довели эту самую проблематику? Оказывается, не до состояния, а до сведения. Но это становится понятным лишь из значительного контекста.

Довольно часто в повседневной речи звучит усечение устойчивого словосочетания «вести себя»: «плохо вел», искажающее смысл целого текста. Запись в дневнике: «Плохо вел на уроке музыки» — родители учащегося понимают сразу, однако в подавляющем большинстве случаев видят и нсвладсние учителя нормами русской речи. «Я тебе сейчас дам», — произносит педагог фразеологизированную эллиптическую конструкцию, — и лишь ситуативный контекст позволяет понять, что речь идет о ручке, забытой учеником дома.

Фразеологизм - устойчивая воспроизводимая структура, и ее разрушение выдает обычно невладение языком. В. Гомик сообщает: «Истина заключалась в их кромешной вине: всё, что происходило в мире дурного, Буров связывал с евреями». Кромешными в соответствии с русскими словарями могут быть тьма, ад, мрак, мука, но никак не вина, не соотносящаяся с исторически мотивированным словом «кроме». «Кромешный» - тот, который выделен из других, существует «опричь», «кроме» других: опричники Ивана Грозного назывались «кромешниками», и это не предполагало никаких демонических ассоциаций! В радиопередаче за 29 июня 1998 г. прозвучало словосочетание «краеугольные проблемы». Однако первое слово одновалентно: его единственная возможность сочетаться — «камень» (камни), и любое другое слово, не соответствующее этимологической модели, ошибочно. Таким образом, ошибка возникла как следствие контаминации: краеугольный камень — основные (важнейшие) проблемы.

Нередко, имея в виду именно то, что должен значить фразеологизм, допускающий нарушение его структуры, причем иногда неосознанное, исключает реализацию своего коммуникативного намерения, что может вызвать реакцию собеседника, обратную той, что ожидалась. «Дело мастера боится, — наставляет учитель школьника. — Потому и становись мастером». Ответ незамедлителен: «А я не хочу, чтобы меня боялись».

А что обычно держат на пульсе? «Мегаполис-экспресс» в июньском номере сообщает: «Теперь охрана... держит ухо на пульсе светских сплетен...». Можно сказать о новой методике во врачебной практике...

К вопросу о пенатах. «Модус» за 28 сентября 1995 года признает: «Немного повоевав, вы уходите в гладиаторские пенаты». Помимо морфолого-синтаксической ошибки произошло и неоправданное наращивание структуры фразеологизма, отчего его семантическая устойчивость и ясность под сомнением. Вспомним: самодостаточность древнеримского дома — модель микрокосма, отделенного от остального мира стенами, обычно без наружных окон. Отделенность эта — и сакральная. Г. С. Кнабе пишет по этому поводу: «Семья... имеет свой культ, положение её зависит от благосклонности домашних богов и, соответственно, от обрядов, которые выполняются в их честь» [72.

С.              119]. Следовательно, уйти можно к пенатам (статуям домашних богов), но никак не в пенаты. «Можете теперь идти в свои пенаты», — разрешает педагог. Учащиеся, знающие элементы древнеримской культуры, поправляют: «К своим пенатам: это статуи богов». Вместо короткого и не вызывающего негативной реакции согласия учитель отвечает: «Многовато знаете — скоро состаритесь». И этот деформированный фразеологизм — оправдание невыполненного домашнего задания на следующем уроке: «А зачем стариться?».

Античная мифология породила фразеологизм «кануть в Лету», означающий то же, что «уйти в мир иной»: Лета — река в царстве мертвых, позволяющая забыть минувшую земную жизнь. И потому досадно видеть в современной песне: «Но канула любовь в лета», что является грубой речевой ошибкой, построенной на искажении структуры нечленимого сочетания слов. Ведь Лета не имеет никакой близости с летами, годами, и такая замена вульгарна и ошибочна.

Но не всегда является ошибкой включение фразеологизма в новый контекст с сохранением его собственного лексического наполнения и значения. Так, у Б. Ахмадулиной употребляется фразеологизм, восходящий к античности (Ювенал): «белая ворона» — «Уж коль ворона белой уродится — Не дай ей богу чтоб были воронята». Фраза поэтессы не разрушает семантику и образный смысл древнего фразеологизма; само расширение структуры афористично (вторичная фразеологизация) и никак не уменьшает её эстетической действенности и образности.

Восходящее к богословской литературе, к древним культовым книгам, словосочетание «всевидящее око» Лермонтов интерпретировал в стихотворении «Прощай, немытая Россия...», причем специфика словоупотребления очевидна и уместна. По фразеологической модели поэт

образовал параллельную структуру: «всеслышащие уши». В конце XX века обрел вторую жизнь фразеологйзм «люди доброй воли», восходящий к тому же источнику и практически не зависящий от контекста.

Фразеологизмы вносят существенные коррективы в отдельные акцентологические нормы. Это обусловлено узусом (традицией словоупотребления), стихотворной сущностью отдельных выражений (соблюдение ритма и рифмы) и контекстом, в который входят имена числительные: «В трёх соснйх заблудился», «На все четыре стброны»; традиционно употребляется «злато-сёрсбро»... 

<< | >>
Источник: Мурашов А. А.. Культура речи учителя. 2002

Еще по теме Арго. Жаргон. Молодежный сленг:

  1. Реакции, свойственные преимущественно подросткам
  2. Арго. Жаргон. Молодежный сленг
  3. Принципы лексикографического описания словв контрастивном переводном словаре