ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

МНОГОУРОВНЕВЫЕ ЯВЛЕНИЯ: КОНТАМИНАЦИЯ, ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ, РЕЧЕВАЯ ИЗБЫТОЧНОСТЬ

Контаминация как причина речевых ошибок

Особым явлением языка является контаминация — взаимовлияние структур, их наложение, интерференция. Контаминация — центральная проблема культуры речи, как письменной, так и устной: именно она наиболее часто приводит к ошибкам, она же раскрывает механизм их образования.

Кстати, недооценка этого уводит наших словесников от подлинной борьбы с орфографическими ошибками: их причина — влияние на ученика какой-то другой модели написания, оказывающейся в настоящий момент более сильной и вытесняющей правильную.

Контаминация имеет внутренние механизмы возникновения, изучающиеся психолингвистикой, социолингвистикой, семиотикой, философией языка и т. д. Контаминация лежит в основе практически всякой ошибки; не только увидеть и устранить её, но и выяснить причины подобного употребления (а эти причины нередко находятся на уровне подсознательного, необъяснимого логически), — единственный путь предупреждения речевых ошибок.

Фонетический уровень контаминации — мена звуков (метатеза), возникновение ошибочных форм (оговорок) под очевидным влиянием аналогов (прецендент ср.: претендент, компроментироватъ ср.: аргументировать); графические контаминации выражаются в описках; по ним, как и по оговоркам, можно понять характер мышления человека, внедриться в его подсознательное и сверхсознательное, что прорывается сквозь рационалистический облик слова. Особый вид графической контаминации — большинство орфографических ошибок, представляющих собой не что иное, как замену одного варианта написания другим, в силу каких-либо факторов, влияющим на орфографическую ситуацию. Считалось, что при написании «юный» с двумя «н» влияющим фактором является слово «юннат». Но и теперь, совершенно не зная этого слова, многие школьники продолжают писать «юный» ошибочно. Почему? Попробуем найти прилагательные, завершающиеся созвучно, рифмующиеся: семиструнный, лунный, латунный.

Все они пишутся с удвоенным «н», так как в первообразном слове «н» уже было. Именно они, а не архаизированный (к сожалению) «юннат», влияют на написание и приводят к ошибке-контаминации. Фамилия «Чуйковский» в научно-популярном сборнике — результат контаминации, в которую вступают антропонимы Чайковский и Чуковский; но, возможно, ошибки не случилось бы, не окажись здесь же в тексте фамилии Чуйков.

Словообразовательная контаминация проявляется в искусственно возникающих словах, создаваемых по существующим в языке моделям и под их непосредственным влиянием: тупизм, умоотвод, сфероподобие и др. Кстати, этот уровень контаминации лежит в основе процесса образования окказионализмов — индивидуально-авторских слов, не вошедших в активный лексикон. Во многих случаях именно словообразовательные различия слов приво дят к паронимии. Слово «сборочный» мотивировано словом «сборка»', «сборный» — словом «сбор». Паронимы «логичный» и «логистичный» также имеют разную словообразовательную основу, — соответственно мотивированы словами «логика» и «логистика». Смешение таких паронимов - контаминация, возникшая на словообразовательном уровне. Словообразовательная контаминация — выражения «Петушка и кукух» у волнующейся третьеклассницы, «пепенский член» в оговорке теледиктора (по данным популярного журнала), а также «дверняя задь» в речи водителя автобуса. В первом случае контаминация дистантная (между контаминатами есть другое слово), во втором и третьем — контактная, что происходит наиболее часто. Часто встречающаяся речевая ошибка «играться» — результат словообразовательной контаминации при активном влиянии одноструктурных слов с взаимно-возвратным значением: бороться, встречаться, обниматься, брататься, меняться и др. Совместность действия предполагается и в слове «играть» (с товарищами, со сверстниками), но нет характерного для этой группы постфикса -ся. И он появляется как следствие контаминации; таково же происхождение ошибочных «любиться», «дружиться», даже «желаться».

Лексико-семантический уровень контаминации - неверное употребление слова в результате превратно истолкованного значения (классический случай — употребление слова «довлеть» в несвойственном ему значении под влиянием слова «давить»).

Логично выделить на лекси-

ко-семантичсском уровне тавтологическую контаминацию, один из элементов которой по существу дублирует значение другого или указывает на его смысл, никак не дополняя его. Выражения такого рода часто встречаются в языке. В сочетании «переименовать название станции» (переименовать станцию + изменить название станции) второе слово можно убрать, не меняя смысла: «переименовать станцию». «Дорогая цена товара» — также тавтологическая контаминация (дорогой товар + высокая цена), в которой семантические ореолы двух первых слов синтезируются, накладываются друг на друга («дорогая» уже предполагает смысл «цена»), приводя к словесной избыточности. Лексико-семантическая контаминация реализуется и через структуру силлепсиса — совмещения разноплановых понятий («дана, сарай, сад и дочка»).

Лексико-синтаксический уровень — нарушение синтаксических возможностей слова (валентности), в том числе во. фразеологизмах: нецензурное выражение + выражение лица = нецензурное выражение лица (А. Кнышев)’, нужен как козе баян + отставной козы барабанщик = нужен, как козе барабан. В выражении «ускорение темпов развития» — также результат синтаксической контаминации: бывает «увеличение темпов» и «ускорение развития». Эти словосочетания подверглись интерференции, превратившись в одну ошибочную структуру.

Многие ошибки происходят вследствие неверного, как семантически, так и грамматически, употребления фразеологических структур. Это словосочетательная контаминация. «Но еще не вечер, тем более что есть возможность, как говорится, не мытьем, так катаньем». Эта фраза современного ученого уже выправлена синтаксически и орфографически (бывает и такое!), но понять смысл по-прежнему невозможно, если он вообще имеется. Нередко двусмысленность вносится фразеологизированными конструкциями, употребляемыми не в традиционном и единственно правильном смысле. Так, в педагогической работе подчеркивается, что «важно, чтобы директор школы встречал приглашенных извне специалистов не с голыми руками».

Имеется в виду наличие планов и технологических разработок, и отсутствие указания на это непосредственно в предложении — речевая ошибка, образуемая нежелательной двусмысленностью и смешением фразеологических структур «с пустыми руками» и «голыми руками». В совре- 3. Заказ № 3356

менной книге по педагогике читаем: «Дети наших эмигрантов... наголову опережают аборигенов — и это правда». Ошибка основана на контаминации фразеологизмов: «наголову разбить» и «выше на целую голову». Семантическая причина ошибочного употребления структуры - подтекст «побеждают», одерживают верх в состязаниях («наголову разбивают»); без него нарушения нормы не произошло бы.

Контаминацию в целом можно считать ошибкой синтаксического уровня: именно он наиболее часто определяет взаимодействие между единицами языка, вступающими в «переплетающиеся» сочетания. Исключительно часто такие сочетания имеют синонимический смысл, чем и определяется стремление к их взаимозаменяемости. Можно часто слышать о «решении проблем» и «выполнении правил». Но это речевые ошибки. Запомним элементы этого синонимического ряда в их нормативном звучании: проблему — преодолевают; задачу — решают; цель (цели) — достигают; требование — выполняют; правило — соблюдают; решение — осуществляют.

Можно и ставить задачу, и ликвидировать проблему. Но здесь рассмотрены сочетания, имеющие некий общий смысл («достижение определенного уровня через необходимые усилия»), а в этом смысле названные сочетания безальтернативны.

Семантическая контаминация может быть основана на совмещении понятий различных тематических характеристик (например, пространство и время). Каждый поймет, что означает фраза: «Приду в районе пяти часов», однако элемент «в районе» может употребляться лишь в пространственном значении, и следовало сказать «Приду примерно в пять часов». «Получается в районе 10 миллионов долларов» (выступление), «Сегодня где-то в районе шестнадцати часов дня» (20 августа 1999 г., ОРТ). Эта ошибка отражает характерный для разговорного употребления процесс ошибочной пространственно-временной контаминации («Это произойдет в районе первых чисел мая» — радио).

«Где-то», «район» — понятия сугубо пространственные, а не временные, поэтому необходимо употребить или «около», или «примерно», «приблизительно». Таким

образом, нормы языка не всегда тесно объединены со смыслом: ошибка может его и не менять, и все же она остается ошибкой, указывая на невнимание говорящего к собственному языку.

Стилистическая контаминация — употребление элементов одного стиля в значении или в контексте другого.

Контаминация непременно включает три структуры: верный вариант, влияющий вариант и ошибочный вариант. Главное для предотвращения речевой ошибки — увидеть механизм образования контаминации, выяснить причину, в силу которой влияющий вариант привносится в чуждую ему структуру. Влияющий вариант — «оно (слова нет, но у автора фразы отчетлив мыслеобраз рассказывающей женщины-преподавателя) рассказала». И такой внутренний образ привел к речевой ошибке - синтаксической контаминации. Кстати, ошибку этого типа делают часто. Психолог вспоминает: «Как-то преподаватель уже вышедшая на пенсию, рассказала автору...» Если глагол-сказуемое может соотноситься с подлежащим по смыслу (стоять в женском роде, поскольку речь идет о женщине), то согласующееся причастие обязано повторять род подлежащего — мужской. Нормативный вариант: «уже вышедший на пенсию».

Как правило, две структуры, одна из которых оказывает влияние на употребление другой, находятся во внутренней взаимосвязи, прежде всего — логико-семантической. Гоголевский Поприщин не начертал бы «мартобря», если бы не было организующего слова «месяц» — родового понятия и для марта, и для сентября.

Ребенок спрашивает женщину, вручившую ему хорошую, с её точки зрения, конфету: «А за что спасибо?» Мамаша приходит в оцепенение, но налицо обычная контаминация: вопрос, внутренне обращаемый к матери в ответ на ее «Скажи спасибо!», автоматически задается знакомой женщине. Третий член контаминации — скрываемое «Я этих конфет не люблю» (он отдал её потом матери). Орфографические ошибки все проистекают из контамина- тивного процесса.

«Разкрытый конверт», — записывает ребенок. Можно гипотетически представить себе контаминацию: «раскрыть» — «разорвать» (семантическая общность обязательна). Сам шестиклассник, объясняя ошибку психологу (Задание: «Перед тобой конверт. Раскрой его»), сообщает: «Он заклеенный — как же я его раскрою? Его мож- з

но только прорвать». Имплицитная, внешне невидимая причина контаминации, — образ надрываемого конверта, пришедшего по почте.

«В течении» пишут не потому, что не знают правила (ошибки делают обычно именно потому, что слишком часто и слишком долго его вспоминают), а под влиянием сходного — «на протяжении», которое почему-то забывают при изучении сакраментальных предлогов! Ребенок пишет «будующий», так как влияет слово «следующий», а причиной является конкретный ситуационный фактор, который может быть различным; чтобы впредь предотвратить ошибку, его надо отыскать. Слово «кофе» имеет очевидную тенденцию употребляться как существительное среднего рода, и причина - контаминация со словом «какао»; импульс недопустимого смешения - внешнее и функциональное сходство того и другого. Ошибочное «заведующий детского сада» обязано словосочетанию со словом «директор»; причина асимметричной контаминации (не бывает «директор школой») — однотипность должности.

Чтобы избежать контаминации, необходимо устранить её причину — а значит, воспроизвести влияющую модель и выяснить условия влияния.

Недопустимая контаминация становится причиной возникновения ошибочных структур типа «играть значение» {«Важное значение играл внешний вид и мимика человека» — студенческая работа) — «иметь роль»; «расширяется уровень» — «поднимается площадь воды». «Роль» действительно можно лишь играть, поэтому размышление подмосковной районной газеты о том, что «лектории выполняют большую роль...» (март 1997) является речевой ошибкой. Выражения «игратьроль» — «иметь значение» испытывают взаимовлияние, порождая контаминацию. Она может быть симметричной, когда влияние двух структур одинаково, и асимметричной, когда лишь одна из них влияет на другую, но обратного процесса не происходит. Симметричная контаминация обычно возникает там, где оба выражения фразеологичны, а значит, воспроизводимы. Так, влияние фразеологизма «уровень снижается» на свободное выражение «жизнь ухудшается» {«Демонстрация профсоюзов была посвящена ухудшению жизненного уровня трудящихся» (радио, 1 мая 1996 г.)) асимметрично: они синтаксически разноплановы, и обратного влияния, которое могло бы привести к возникновению выражения «жизнь снижается», нс происходит. «Товар дорожает» влияет на сочетание «цена повышается»; происходит асимметричная контаминация, приводящая к предикативному сочетанию «цена дорожает». Еженедельник «Аргументы и факты», № 28, 2000, помещает фразу: «Финские наркоманы платят эстонским за порошки в 2 раза дороже». Ошибка: платят — больше или меньше; дороже или дешевле может быть лишь сама вещь. Слово «параграф» может повлиять на написание слова «пароход», но обратного влияния не происходит.

Как избежать ошибочных контаминаций, в том числе на орфографическом уровне? Слова «на одно правило» изучаются в специально созданном тексте, их образы закрепляются в памяти, и создастся модель — то, благодаря чему мы пишем «речонка» (также, как «девчонка»), «плющом» («камышом»). В обоих случаях системная модель вспоминается мгновенно, а припоминать правило, его обезличенно-неуклюжую формулировку, нам не придет в голову. Мгновенно вспоминается, увы, не замеченная в свое время псевдомодель: «Не ндравится мне!» — восклицает отец Сисой в чеховском рассказе «Архиерей». Здесь, помимо естественного стремления развести сонорные, возникает подсознательная системная аналогия: Кондратий, хандра; многочисленные факты употребления исторического корня др-: одр, драться, дружина, дрязги идр. «Праз- ник», — пишет ученик, имплицитно сформировавший системную модель: казни, боязни, рознь, жизнь (пятиклассник после восстановленного учителем слова праздник написал «жизднь»). Интерполяция закона, его переход в область навыка должны контролироваться учителем при диалогической работе над примерами.

Правило необходимо. Но лишь как высшая инстанция, к которой обращаются в исключительных случаях, если нс срабатывает модель. Однако, во-первых, правила формулируются лишь индуктивно, после долгой работы с моделеобразующими словами, и в понятиях, близких самим ребятам. Во-вторых, припоминание — путь, обратный научению; выяснить модели припоминания, обратить их на логический уровень — это и значит научить. Правило должно быть внутренним сигнализирующим законом, формирующим модель и добытым в совместном поиске; средокре- стье такого поиска и есть формулировка, а прочие мешают неочищенностью от лишних слов и знаков-терминов без реального текстового и словесного наполнения.

Контаминация — это нередко «выброс подсознательного», приотворяющий вход в тайники человеческой личности. Человек думает о чем-то, но, на первый взгляд, внезапно приходят ранее нс связанные с этим мысли, образы, и цепочка контаминаций превращается в открытие или произведение искусства. Грамотно писать - мыслить по модели «гения»: знать, нс зная, помнить, забыв, писать словно под диктовку высших сил. Поэт, создавая лучшие строки, правил метра не помнит, но вместе с тем эти правила всецело владеют личностью человека. Как бы самостоятельно выстраиваются образные цепочки, появляются непонятно откуда сюжетные линии — остается лишь фиксировать их. Гете пишет о таком явлении: «Все, что мы называем изобретением или открытием в высшем смысле, есть из ряда вон выходящее проявление, осуществление оригинального чувства истины, которое, давно развившись в тиши, неожиданно, с быстротой молнии ведет к плодотворному познанию» [3J. Каждый случай верного написания есть озарение; но основано оно на знании системной закономерности; на самостоятельной работе над аккумулированием примеров в правило-для-себя.

У Алифиери есть стихи с подписью: «Неожиданные; не хотел их писать». Гете признается, что яркие мысли заставали его врасплох, без подготовки. Бальзак, создавая роман, мог со знакомыми говорить о его героях так, словно это живые люди: рассказывал их судьбы, искренне удивлялся неожиданностям в их биографиях. Но такие «внезапности души» открывают гигантскую работу человека над собой; не правила, не формулировки, а целостные образы слов поднимаются и из подсознания наших ребят, если там есть надлежащие модели, подталкивающие их наружу, в строчки диктанта. А то, что возникает «чисто случайно», - ранее сокрытые контаминации, поднявшиеся на уровень ассоциаций. Контаминация рождает и многочисленные окказионализмы: «огончарован», «цветь», «грезофарс» и др. Но в языке школьника такие новообразования являются лишь ошибками. И их нужно устранять.

Ребенок интуитивно постигает язык как сложно организованную систему; будет ли она размыта деформированной речевой средой или искорежена унифицированными, и потому личностно чуждыми и несоотносимыми с я-концепцией правилами, зависит от нас.

Язык — система самодовлеющая и структурно организованная, она не подвластна комплексу правил и паремий; пора понять, что правила — искусственная, внешняя и часто деформирующая систему попытка ее объяснить. Сущность этой системы далека от логического объяснения, а ребенок, постигающий мир интуитивно, при аутентичности языковой среды, окружающей его, видит. Подчиненность деятельности и речи ребенка «случайным обстоятельствам» (Ж. Пиаже) верна лишь внешне: эти обстоятельства группируются и подчиняются личностно принятым с первого произнесенного слова законам или беззаконию — в зависимости от характера преобладающей среды. Модель у каждого есть — важно найти её, оценить и корректировать, но прежде — выяснить причину возникновения контаминации.

Пусть каждый наш ученик понаблюдает за собой, получив исправленный текст: что именно заставило его сделать ошибку? Пусть глубинные первоистоки ошибки, всегда хоронящиеся в контаминации нескольких вариантов, окажутся ясными для нас. Это — работа с подсознательным, обращенность к личности. Мы привыкли считать, что все ошибки — от незнания правил. Нет: ошибки — от знания правил, но в противоречии с той системой, что уже сложилась у учащегося. Ошибка будет повторяться до тех пор, пока имплицитно не будет принята асистемность такого написания. И работа тут — только индивидуальная, сложная и опасная — проникновение в подсознательно сложившийся банк данных о языке.

Фразеологизм «ударить в грязь лицом», контаминиру- ясь с выражением «уронить достоинство», дважды приводит к речевым ошибкам во время комментария футбольного матча 26 июня 1998 года: «Однако и те не уронили лица в грязь»; «Перед «коронованными» глазами испанцы не имели никакого права ударить в газон лицом». Во втором случае («МК») это целенаправленное и выполняющее функцию иронического выражения искажение фразеологизма (не лишенное предметного обоснования), в первом — только речевая ошибка.

Аналоговая контаминация основана на семантической одноплановости вступающих во взаимодействие элементов (ср.: кофе — какао). Фразеологизированные выражения, основанные на словах «по исполнении (доложить)», «по прибытии (поезда)», «по прошествии (года)» (предлог придает фразе временное значение — «после»), часто включают в указанных словах наконечное -ю (ошибочное), мотивированное аналогией — традиционными флексиями существительных с предлогом по (дат. п.): по полю, по желанию, по заданию.

Очень часто точность речи разрушается из-за субъектно-объектной контаминации, при которой невозможно выяснить, иначе как из контекста, кто является производителем действия, а кто его испытывает. Это морфолого-синтаксическая контаминация, происходящая из-за неверного выбора грамматических форм слов и их ошибочного объединения. Такую контаминацию обычно ликвидируют, меняя порядок слов в предложении. «И нечем было ему отвечать...», — пишет Ю. Герман. Герой должен был услышать ответ или ответить сам? Это выясняется лишь контекстуально, между тем в речи учителя каждая фраза должна быть максимально самодостаточной, чтобы даже молниеносный вопрос учащихся к словесному воплощению мысли не отстранял её самой. .

В планах школы — «доклад о хулиганстве на педсовете», — неужели хулиганы среди членов педсовета стали столь массовым явлением, что это потребовало целого доклада? Или все же «доклад на педсовете о хулиганстве»? Из студенческой работы: «Его речь Демосфена заворожила», — сказано об ораторе Каллистрате, ставшем идеалом риторического мастерства для будущего великого мастера слова, однако для осмысления фразы необходим значительный контекст. Можно изменить фразу, проясняя смысл: «Его речь заворожила Демосфена», — и становится понятным, кто выступает в функции субъекта, кто осмысляется как объект воздействия. Так называемая субъектно-объектная контаминация вызывает двусмысленное толкование фразы, а значит, в половине случаев — непонимание, и всегда — усмешку. «НЛО отснимали на кинопленку экипажи «Скайлэба», — сообщает издание «Совершенно секретно» (№ 6,2000 г.). Кто кого снимал? Путем несложных логических допущений можно предположить, что у многочисленных НЛО нет кинопленки в земном смысле слова, поэтому «отснимали» не они, а их. То же смешение субъекта и объекта — во фразе, прозвучавшей по ОРТ 8 ноября 2000 года о «поздравлении Гора победителя Буша». Говоря о «поддержкеродителей учеников», молодой педагог, оказывается, имеет в виду поддержку учеников со стороны родителей. Тогда логичнее было бы сказать о «поддержкеучеников родителями».

Накануне педсовета объявляется о «докладе по поводу двоек Иванова». Оказывается, Иванов — учитель, подготовивший сообщение о том, как это недемократично — ставить двойки детям. Но по объявлению это понять было непросто! Сообщается об «операторе компьютера, который повис и перестал слушаться мыши». Учитывая, что слово «который» может относиться и к компьютеру, и к оператору, нужно иначе организовать текст предложения. Педагог заявляет коллегам, что у ребенка есть «стремление к подчинению чужой воле(и)». В устном варианте фраза неясна, более того — энантиосемична, содержит противоположные смыслы. Вот она записана, — какая буква должна стоять в конце? Что хотел сказать учитель? Вновь ошибки нет, но речевая культура страдает, поскольку невозможно точное осмысление сказанного.

«Российская газета» от 12 августа 1999 года приводит перевод немецкой статьи: «Предотвратить это — как раз и является задачей опытного работника спецслужб, прекрасно разбирающегося в закулисных интригах В. Путина». Чтобы восстановить смысл текста, необходим был иной порядок слов: следовало говорить о задаче «В. Путина, работника спецслужб, прекрасно разбирающегося в закулисных интригах». Иначе происходит субъектно-объектная контаминация, приводящая к двусмысленности: работника Путина или в интригах Путина? Таким образом, синтаксическая грамотность при составлении фразы — непременное условие точности речи и наиболее полного воплощения коммуникативного намерения.

Двусмысленность

Двусмысленность — лексико-семантическая характеристика речевой погрешности, наиболее опасный с точки зрения ясности и точности недостаток речи, не всегда являющийся ошибочным. Например, говоря о «Первобытном мышлении» Трубецкого» (название книги), в устной речи не всегда ставят интонационные «кавычки», и смысл искажается, хоть ошибки, то есть нарушения конкретных языковых норм, нет. «Из президиума выходят два члена», — сообщает автор пособия, и ошибки также нет, ведь словосочетание «член президиума» находится не на такой стадии фразеологизации, чтобы нарушение структуры можно было признать ошибкой. Между тем двусмысленность налицо, и она рождает подтексты (коннотации), которые выполнению коммуникативного намерения - достижению понимания речи - препятствуют не менее, чем самая грубая ошибка.

Двусмысленность приводит к возможности прочитать и понять фразу по-разному в разных контекстах или обстоятельствах. Двусмысленность — чрезвычайно частое явление, возникающая на стыке лексики, семантики, синтаксиса. Сложно однозначно понять, что такое «книга о любви юного поэта» (книга поэта или любовь поэта?); «дом, передвигающийся вглубь квартала» (сам по себе?). В обеих фразах на структурном уровне наблюдается субъектно-объектная контаминация. Вероятно, невозможно догнать «ботинки, которые носятся круглый год», можно позавидовать выправке «гаражей, строящихся на зеленом поле» (конверсия по неверно организованной схеме употребления залогов глагола). «...Кроме черни, которую легко привлечь мелкой лестью и обычными подачками, ему вскоре нечего стало ни обещать, ни давать», — строка из романа К. Валишевского «Смутное время». Как можно обещать и давать чернь? Даже в контексте крепостнических реалий это не вполне ясно. Таким образом, двусмысленность препятствует точности речи, ясности и логичности, рождаясь нередко на основе собственно логических погрешностей.

Двусмысленность (наиболее часто она возникает как результат контаминации, поэтому может быть названа семантической контаминацией) мешает пониманию и ведет мысль не по тому пути, который предполагает говорящий (пишущий).

Лексико-семантическая двусмысленность часто возникает в результате переноса значения слова, или омонимии. «Козел переносится в другой конец зала», — сообщается о занятии физкультурой. Согласимся, образ переносящегося неведомо куда козла возник в нашем представлении раньше, чем представление о школьном уроке. А ведь запоминаем мы первую, подсознательно возникающую ассоциацию, поэтому козел,, несущийся по залу, долго не оставит нас в покое...

Двусмысленность может быть и лексико-семантической. Мы привыкли к тому, что «класс вышел...», но когда «купе-победитель первым выпрыгивает на перрон» (такая же метонимия), это воспринимается по крайней мере как разыгравшееся остроумие автора! В. М. Бехтерев отмечает в солидном труде по проблемам психологии взаимодействия: «Известно, что некоторые виды прядильщиков проделывают половое общение непосредственно после того, как вылупились из яичек...» В книге «Объективная психология» все понятно, в отдельно взятом предложении — очевидная двусмысленность, которую не назовешь ошибкой. И все же образование «насекомых-прядилыциков» более точно сохранило бы смысл фразы, чем одно слово. Искажение смысла фразы может быть обусловлено неверным выбором паронима. «Толстое демократическое издание», как звучит в рекламе журнала, — или все же «демократичное», то есть не выражающее идеи демократии, а рассчитанное на широкого демократического читателя?

Двусмысленность, предполагающая семантическое влияние фразеологизированной структуры, - во фразе учительницы, только что вошедшей в кабинет завуча: «Знаете, я пришла к вам в кабинет по очень большой нужде». Несложно понять, что имеется в виду, но существует фразеологизм, оказывающий подтекстовое влияние на смысл фразы и ставящий говорящего в комичное положение. «Я импонирую Пьеру Безухову, потому что он понимает, что там, где Каратаеву — там «русский дух, там Русью пахнет»». Помимо ошибки, здесь есть двусмысленность, возникшая в результате неудачного использования фразеологизма.

Синтаксическая причина двусмысленности — неудачный порядок слов; грамматическая причина - совпадение грамматических форм, приводящая к контаминации и семантической непроясненное™. «Он привязывает на спину диких коней наших гордых девушек», — пишет В. Ян. Согласимся: даже у гордых девушек кони могут оказаться слишком тяжелыми, чтобы их привязывать на спину... Или писатель, прославленный автор исторических романов, имел в виду другое? Ф. В. Булгарин пишет: «В Париже и Лондоне человек отвлекается от чувственных наслаждений политикою, науками...». Политика и науки могут относиться как к слову отвлекаться, так и к слову наслаждений, что приводит к смысловой контаминации (см. выделение). В обоих случаях причиной ошибки становится неверный порядок слов, который достаточно изменить, чтобы восстановить логику и реализовать коммуникативное намерение.

В романе Т. Буке «Поймать лиса» («Readers diggest», № 1—2,              1999) содержится фраза, переведенная так: «Брант ждал прихода катера с группой контрабандистов». Эта группа должна была прибыть на катере или ждала его вместе с Брантом, иначе - была субъектом или объектом ожидания? Когда сообщается «об интересе к жизни писателя Чижикова», возникает вопрос: это его интерес к жизни или интерес к его жизни? Для устранения двусмысленности достаточно восстановить правильный порядок слов в предложении и синтагме: «интерес писателя Чижикова к жизни». «Книга о жизни и смерти Высоцкого» — книга Высоцкого или книга о Высоцком? Интересно, что в рекламном тексте присутствуют оба значения, то есть имеется в виду, что Высоцкий писал о собственной жизни и... о собственной смерти! Это третий смысл, который без этого случая никогда и никому не пришел бы в голову! «Православная церковная лавка», как сообщают многочисленные надписи, — или все-таки «лавка православной церкви»?

Итак, всякое явление двусмысленности и тем более - искажение смысла фразы (коммуникативного намерения говорящего), тем более при очевидном несоответствии возможных контекстов и смысловых доминант, — грубая речевая ошибка. У Чехова есть рассказ «Записка», весь комический смысл которого построен на явлении двусмысленности — для этого нужно было только убрать кавычки. «Библиотекарша», очевидно, в силу какого-то принципа не употребляющая этого знака препинания, пишет в своем отчете, что «русский еврей связанный висит на веревочке в углу в читальне», «нувелиста барышни во время бала залапали и бросили под рояль», а «семью и школу облили чирнилами». Итак, названия известных журналов превращаются в нечто совершенно иное, и только орфография записки позволяет понять, кто её составлял.

Автор учебного пособия констатирует: «На место подавленных сексуальных желаний Фрейда Фромм ставит конфликты». Двусмысленность приводит к каламбуру, а значит, к нарушению ясности, точности, логичности, появлению вполне откровенного подтекста. Фраза должна быть перестроена, чтобы смысл просматривался четко и однозначно. И вариантов может быть множество.

В путеводителе содержится замечание: «Дома были сожжены при освобождении села отступавшими фашистами». Порядок слов следует изменить: двусмысленность является указанием на необходимость синтаксического перестроения фразы, чтобы можно было узнать, имеется в виду «сожжены фашистами» или «при освобождении фашистами». Конечно, исторический контекст не оставляет сомнений, но ясность должна быть присуща каждой фразе как самостоятельной синтаксической структуре. Всякая необходимость уточнения - потеря в художественности и ясности, причем потеря более чем значительная! Иногда двусмысленность ведет к более значительным последствиям.

Сколько эллиптических метонимий вроде «кремов для простуды», «таблеток от головы», «друзей без прошлого» заполнило ныне страницы рекламных и информационных изданий! Эллипсис, стремление без какой-либо художественной цели говорить как можно короче, зачастую — в ущерб логике, смыслу и ясности, — приводит к полной неясности и искажению смысловой доминанты речи. Конечно, ни о каком исполнении коммуникативного намерения в этих обстоятельствах говорить не приходится.

Учительница, жестом показывая на дневник, обращается к старшекласснице к восторгу всех остальных: «Ты уже не девочка, и ты обязана мне дать и не препираться». Слова «дневник» она почему-то не догадалась произнести. Из рекламы: «...С помощью этой паутинки вы можете поставить заплатки даже на коже, если её хорошо прогладить утюгом». А может, не следует быть столь невоздержанным на пластические операции? Или имелось в виду нечто другое? — Но тогда, очевидно, сказано недостаточно, чтобы это понять, не переходя на азбуку жестов. Ведь каждая фраза рождает ассоциативный веер, и о нем нужно позаботиться, прежде чем высказывать свои мысли!

Экзаменаторы приходят в восторг, когда абитуриенты сообщают совершенно новые сведения, не вошедшие ни в одну энциклопедию. Вот они: «Маяковский, став негром преклонных годов, собирался выучить русский»; «Губернаторша была в поэме полной крестьянкой»; «Теодор Нетте служил на пароходе дипкурьером». А вот еще из сочинений будущих педагогов: «Ванна была любимым помещением Ивана Козырева»;«ода «Певец восстаний русских воинов»».

Если двусмысленность окажется атрибутом учительской речи, не только заслонится доступ к теме через речевые хитросплетения и откровенные ошибки, но и составится весьма нелестное мнение о педагоге: он «речевая личность», коммуникативный лидер, и встречают его по речи. Речь, а не «одёжка», — его визитная карточка и лоция для последующих профессиональных действий. От него в конечном счете зависит, исчезнет ли ситуация современного всеобщего речевого бескультурья или нет. Соблюдение норм языка — показатель культуры нации в целом, и определяется оно ключевой фигурой учителя, способного во многом повлиять на состояние речевой грамотности.

Явление речевой избыточности

Речевая избыточность — лексико-синтаксическое явление, предполагающее употребление лишних лексических единиц, что исключает точность, логичность, краткость, действенность и часто уместность речи. «До Гагарина в космосе были собаки», — фраза была бы вполне приемлемой, если бы произносившему её ученику не пришло в голову поставить перед ней букву «и». Лишние слова создают лишние проблемы, тем не менее мы вставляем их, подчас уверенные, что так будет более корректно («Я как бы...»), более логично {«В больницу и так далее...»), понятнее и лаконичнее («Ты, типа, короче, прикинь конкретно...»). Р. Грин, формулируя «Сорок восемь законов власти», предупреждает: «Чем больше вы говорите, тем выше вероятность того, что вы скажете глупость». Но было бы наивно речевую избыточность относить к явлениям, полностью контролируемым сознанием: она может автоматизироваться, и тогда преодолеть её будет непросто. Частое повторение различных компонентов речи может указывать на поражение передних отделов речевых зон мозга, или, как это называют, на явление афазии.

Речевая избыточность может возникать на разных уровнях языка: словообразовательно-морфологическом (нагнетание однокоренных слов, одноструктурных по типу «сожаление по поводу решения об изменении становления»), лексико-семантическом (злоупотребление синонимией, в том числе при переводе — «маршрут движения», «подростки-тинейджеры» и др.), синтаксическом. Явление речевой избыточности образует несколько типов. Взгляд на них сформирован под влиянием позиций Н. Г. Гольцовой, Р. О. Якобсона, Ю. А. Бельчикова, А. В. Калинина, Л. А. Новикова, Э. Сепира.

Тавтология — повторение слова или избыточное употребление однокоренных слов, явление лексико-синтаксического уровня. Текст печатной рекламы дает представление о ней: «Трудно представить бухгалтера без умения работать на компьютере. Бизнес-колледж предлагает кур

сы компьютерной грамотности для бухгалтера. Здесь вас научат, как при помощи компьютера... решать трудные проблемы бухгалтерского учета, познакомят с бухгалтерскими программами для компьютера». Это можно было бы считать вынужденной тавтологией, характерной для делового стиля речи и не являющейся речевой ошибкой, поскольку выражения бухгалтерский учет или компьютерная программа терминологизированы и фразеологизированы, их подчас невозможно заменить без ущерба для смысла всего сверхфразового единства. Однако частота употребления слов, возможность замены или устранения их прямо свидетельствуют о безграмотности дававшего это объявление в газете в июне 1998 года. Словообразовательная тавтология, основанная на амплифицировании (нагнетании, нанизывании одинаковых элементов, в данном случае — одно коренных слов), очевидна в выражении студента: «В результате общения ребенок овладевает не только литературные языком, но и просторечной речью». А вот пример из рекламы, утверждающей, что компания «дарит в подарок к карандашам цветные фломастеры». Кстати, попытаемся произнести — получится, что карандаши вот-вот получат подарок! Герой рассказа В. Некрасова «Девятое мая» заявляет: «Яж обещал подарить тебе подарок...».

Вместе с тем тавтология нередко является средством стилистической активизации текста, средством формирования его повышенной экспрессивности. Тавтология — нагнетание одинаковых словоформ в фигурах градации, анафоры, эпифоры, повтора, хиазма, рефрена — она служит определенной цели говорящего и пишущего, при помощи тавтологии подчас создаются яркие образы.

А.              Н. Островский в драме «Таланты и поклонники» приводит стихотворный текст-каламбур, созданный неизвестным актером; он основан на тавтологии:

Он счастлив, несчастный,

Лишь счастьем твоим.

Невозможно отказать в превосходном видении возможностей русского языка автору современного песенного текста:

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Общий стиль прекрасно соответствует миражной хрупкости центрального образа: «толы девушка, а толи виденье».

Тавтология использовалась литературой неизменно, привлекая внимание читателя (слушателя) и усиливая воздействие текста, — достаточно вспомнить переведенный С. Я. Маршаком «Дом, который построил Джек». «Я любил твое белое платье, утонченность мечты разлюбив», — хиазм, созданный А. А. Блоком, также основан на тавтологии как риторической структуре. С. А Есенин формирует замечательный афоризм, основа которого — тавтология, умелое соединение при этом фразеологизма и слова в изначальном значении: «Лицом клицу — лица не увидать...»; «Деревни, деревни, деревни с погостами...», — К. М. Симонов создает выразительный образ земли Русской, защищать которую предстоит лирическому герою. «Коммунисты, вперед!», — с каждым повтором рефрен известного стихотворения А. Межирова набирает силу, звучит более ярко, громко, убедительно, становится восходящей градацией, формируя лейтмотив текста, обращенного «сквозь века, на века, навсегда, до конца», делая текст плакатно-четким. Функция некоего заклинания, сугубо земной, человеческой мольбы — в повторяющемся «Люблю» в «Родине» Лермонтова, «Жди» в известном стихотворении К. Симонова, в пронзительном цветаевском рефрене: «Мой милый, что тебе я сделала?!». Воспроизводя последние минуты идущей на свою голгофу Зои Космодемьянской, М. Алигер психологически точно привлекает тавтологические структуры:

Может ведь ещё случиться чудо.

Где-то я читала...

Может быть.

Жить...

Потом нежить...

Что это значит?

Видеть день...

Потом не видеть дня... («Зоя»).

Привлекая структуру параллелизма для выражения самых высоких чувств советского человека перед лицом Великой Отечественной войны, А. Ахматова, стремясь охранить «великое русское слово» как наиболее полное выражение нации, восклицает:

Мы зноем, что ныне лежит на весах И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет («Мужество»).

Речи известнейших ораторов неизменно содержали элементы тавтологии. Речь Ф. Н. Плевако о злоупотреблениях в Саратовско-симбирском банке завершается так:

Необходимо на дело смотреть с точки зрения житейской правды, отличая формальную правду от действительной. Вот почему я не требую от вас слова обвинения, а жду лишь одного слова правды. Слово правды — великое дело: оно нужно нашей стране. «Делающий правду, — сказал Владимир Мономах, — блюдет отечество своё!»

(Плевако Ф. Н. Избранные речи. — М., 1993.-С. 331.)

Слово «правда», многократно повторяющееся в этом тексте, должно стать девизом, лейтмотивом предстоящего процесса, и тавтологическое нагнетание его воздействует и на сознательное, и на подсознательное (крипто-логическое) в мышлении судей. А вот слова современного оратора, воспроизводимые газетой «АиФ» № 24, 1998 г.: «Японимаю так, что хотели этим законом узаконить беззаконие». Нагнетание однокоренных слов, два из которых ан- тонимичны, — яркий прием, возбуждающий внимание аудитории и вызывающий интерес.

Плеоназм — избыточность, не обусловленная ситуативной и эстетической необходимостью, являющаяся речевой ошибкой. Иногда квалифицируют плеонастические выражения («словесная речь», «неожиданный сюрприз», «аудитория слушателей») лишь как категорию логическую; между тем плеоназм может быть во многом схож с тавтологией — повторяются элементы, являющиеся принадлежностью различных языков. Газета «На Пресне» приводит весьма характерный для наших дней билингви- стический плеоназм: «Во всех школах, дошкольных учреждениях прошли контрольные испытания на тест мэра Москвы «Умею плавать». Что такое тест, как не контрольное испытание?

«В отличие от гор, маршрут движения не прикрывала разведка», — сообщается о ходе военных действий по ОРТ 3 июня 2000 года. Но слово «маршрут» включает понятие «движение» как свой органический компонент, да и не может быть маршрута стояния на месте! У Ильфа и Петрова встречается «прейскурант цен», и это также плеоназм, но персонаж сатирического романа имеет на это право, а информационная телепрограмма - нет. Язык телевидения подсознательно воспринимается нами как сохраняемая в памяти норма речевого поведения, и многотысячная аудитория возьмет такие «маршруты движения» какруководст- во к собственному употреблению! Во всех этих сочетаниях слов одно содержит или значение всего выражения, или семантическое указание на другое. Я. И. Перельман сообщает: «В бумагах одного чудака-математика найдена была его автобиография». Кажется, это хрестоматийный пример плеоназма! Но вчитаемся: а разве в его бумагах не могла встретиться автобиография другого человека? Вполне могла! Поэтому такое употребление не ошибка. Одна современная книга сообщает об археологах, обнаруживших в египетской пирамиде «пустую полость». «Пустой» и «полый» — абсолютные синонимы, однако сама по себе полость может оказаться кем-то заполненной, хотя в строгом понимании останется полостью. И это не прегрешение; а вот телекомментаторы, сообщающие о «главном лейтмотиве разговора» и «главных приоритетах», о «наиболее оптимальных средствах», ошибаются: все приоритеты главные, лейтмотив — как раз главный мотив. И не нужно лишних слов; точно так же оптимальным невозможно быть в большей или в меньшей степени, есть оптимальное и остальное. «Состоялось внеочередное экстренное совещание», — сообщают «Финансовые известия». Но выделенные слова семантически идентичны, хоть являются различными по происхождению! Это факты лексико-семантического плеоназма, основанного на этимологической разноплановости слов.

Засоряют речь и факты семантического плеоназма, встречающиеся гораздо чаще в силу довольно трудного их определения: цены подорожали, молодая девушка, быстро мчаться, победивший всех чемпион, ускорить темпы, прейскурант цен, огромный исполин. «Подорожать» уже указывает на цену, поэтому она может лишь повышаться или понижаться; девушка, сюрприз, мчаться, чемпион, прейскурант, исполин, автобиография (своя биография) — слова, абсолютно сохраняющие смысл приведенных конструкций, поскольку вся остальная лексика лишь дублирует их значение. Здесь происходит недопустимая контаминация таких выражений: цены повысились//товары подорожали; быстро бежать//мчаться; победивший спортсмен//чемпион (мира); увеличить темпы//ускорить процесс. Такого рода недочеты постоянны в нашей повседневной речи, и избавляться от них, согласимся, нужно — а тем более когда мы выступаем перед аудиторией.

Ошибочны выражения типа май месяц (убирая второе слово, мы ничего не изменим в семантике), наука математика и т. д. Ситуативно штеонастичны словосочетания учебник истории (во время урока истории), классная доска (в помещении класса) и аналогичные им, которые могут быть сообщены более кратко без ущерба для смысла и стилистической заданности в определенном контексте.

Грамматический плеоназм — избыточность грамматических форм, обычно не связанная с какими-либо стилистическими заданиями. Наиболее часто грамматический плеоназм реализуется в смешении синтетической и аналитической форм степеней сравнения прилагательных и наречий (компаратива и суперлятива). В романс Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества»: «Теперь они принесли с собой подзорную трубу и лупу... и объявили, что это самые новейшие изобретения амстердамских евреев». Текст из газеты «Завтра» за июль 1997 года: «И к правительственным наградам представляли, самым высочайшим, а потом решения отменялись». Автор употребляет структуру с явно ироническим подтекстом, формируя у слова «высочайший» элятивный оттенок значения. В романе Ю. Германа «Дело, которому ты служишь» — аналогичная структура: «Самые честнейшие первооткрыватели, заблуждаясь, защищались». «Честнейший» может восприниматься как элятив — указание на высокую степень качества без какого-либо сопоставления. Ср.: «Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая!» (Гоголь). Экспрессивные характеристики элятивной формы очевидны. Но все же элятив со словом «самый», тем паче «наиболее» — недопустимая фамильярность по отношению к языку.

Такого рода экспрессивное самовыражение в ущерб правильности - источник наиболее характерных ошибок в речи наших учащихся, стремящихся ответить «более лучше», располагающих «самыми новейшими» велосипедами, решающих задачу «более быстрее», чем одноклассники, в том числе «самые вернейшие» друзья. Необходимо выбрать одну форму степени сравнения — или синтетическую: успешнее, быстрее, новейший, вернейший, — или аналитическую: более успешно, более быстро, самый (наиболее) новый, самый верный. При этом аналитическая форма сравнительной степени и синтетическая форма превосходной, а также аналитическая форма превосходной степени со словом «наиболее» имеют оттенок книжности и в устной речи, как правило, не употребляются вне специальной стилистической цели (научная, деловая речь). Синтетическая форма суперлятива устаревает, однако остается в книжно-поэтической речи.

Дублирование префикса, монолингвистическое или билингвистическое — также грамматический (словообразовательный) плеоназм. Ошибочно слово «вовнутрь»: во— современный префикс, вн— исторический (как и гн-, сн-, снять)', происходит недопустимое префиксальное дублирование: мы не говорим «вовникать» или «вовни- мать». «Во-» всегда осознавалось как несколько сторонний элемент, что графически выделяется в «Гиперболоиде инженера Гарина» А. Н. Толстого: «...Два глубоких входа, укрепленных квадратными колоннами, вели во-внутрь дома»; «Двое бронзовых ворот вели во-внутрь острова» (Поли. собр. соч., т. 5 — ОГИЗ, 1947). И сейчас нередко употребляют ошибочную форму «во-внутрь», но еще в 1910 году в издании Бадена-Пауэла встречаем слово «снаружи», которого сейчас не произнесет даже очень большой оригинал. И если простительно слово «вовнутрь» в автобусах венгерского производства {«Двери открываются вовнутрь»), то копирующие надпись российские производители автобусов игнорируют особенности родного, а не чужого языка. Это неприемлемо даже в повседневном общении, хотя словарь (ОС — 97) довольно либерально отнесся к употреблению такой формы.

К безусловно избыточным структурам речи относятся так называемые слова-паразиты; их художественный смысл не распространяется далее речевых портретов откровенно безграмотных людей. Гоголевский почтмейстер, видимо, стремясь «уснастить речь», обладал своеобразной речевой манерой.

А уснащивал он речь множеством разных частиц, как-то: «судырь ты мой, эдакой какой-нибудь, знаете, понимаете, можете себе представить, относительно так сказать, некоторым образом», и прочими, которые он сыпал мешками.

(Гоголь Н. В. Собр. соч. в 8 тт. — Т.5.-М., 1984.-С. 156.)

Над этим иронизировал еще Гоголь, но и в наши дни постоянно слышатся многочисленные «как бы», «короче», «ну это», «как говорится», «в принципе» — результат отставания мысли от речи. На это явление указывал еще П. С. Пороховщиков в «Искусстве речи на суде»:

У одного только и слышно: так сказать, как бы сказать, как говорится, в некотором роде, всё ж таки; это последнее слово, само по себе далеко не благозвучное, произносится с каким-то змеиным подшипом; другой поминутно произносит: ну; это слово - маленький протей: ну, ну-ну, ну-те, ну-те-с, ну-ну-ну; третий между каждыми двумя предложениями восклицает: да! - хотя его никто ни о чем не спрашивает и риторических вопросов он себе не задает.

(Сергеич П. Искусство речи на суде. - М., 1988. —С. 14-15.)

Чем это мотивировано? Мы подчас стремимся говорить быстрее, и делаем это раньше, чем элемент осмысленного речевого поведения становится нам ясен. Очень часто лишенные какого-либо смысла структуры (напомним: это грубейшее нарушение речевого этикета!) вставляют из неверно понимаемого стремления к скромности: «видите ли», «я бы сказал...», «как бы точнее выразиться...». Но это не скромность, а пренебрежение к языковым нормам, никогда не способствовавшее установлению подлинно партнерских отношений между собеседниками. Напротив, создается впечатление, что человек, засоряющий таким образом свою речь, «считает слова», а значит, опасается сообщить что-то тщательно скрываемое от окружающих.

Совершенно особое явление — постоянное «как бы» в речи людей, далеких от «блатной музыки». Появилось понятие «какбизм» (М. Р. Caeoea), характеризующее такую манеру речи. Ректор крупного столичного вуза выступает на Президиуме Академии и слышит от президента: «В вашем выступлении я насчитал сорок девять «как бы». Редактор издательства — автору: «Ваша как бы... рукопись как бы вполне готова как бы... к публикации, вот лишь вторая глава в ней как бы...». Почему это происходит? Причин несколько. Во-первых, «какбизм» возникает, когда человек ищет слово, решив, что его повседневный язык и лексикон не соответствуют ситуации общения. Во-вторых, эта фраза свидетельствует о неуверенности говорящего — в правдивости собственных слов, в себе самом, в том, что собеседник его поймет должным образом. В-третьих, «как бы» наиболее часто звучит тогда, когда беседы как таковой нет, она должна состояться, но собеседники лишь оценивают друг друга, и аксиологический момент диалога («Я» — ученик, меня оценивают) доминирует над остальными. Боясь быть оцененными «не по достоинству», коммуниканты старательно выстраивают нить разговора, их занимают не столько факты и их изложение-восприятие, сколько сама возможность общения. Они выбирают слова, старательно заполняя пустоту многочисленными рудиментами, всего более опасаясь молчания и считая «как бы» его возможной альтернативой. «Преступность, как бы если так сказать, приобретает более масштабный характер» (речь государственного служащего, 4 июня 1996); «Я человек, потерявший как бы работу» (интервью, 6 июня 1996 г.), эти фразы выдают неуверенность, боязнь сказать нечто лишнее, не предусмотренное «протоколом» и коммуникативным намерением. Иными словами, человек не чувствует коммуникативной комфортности, стремится следовать однажды составленному самим собой «сценарию», удержаться в пределах которого помогают интеллектуальные паузы, заполняемые избыточной лексикой.

На самом деле им следовало бы лишь медленнее говорить, допуская возможные паузы, не стесняясь размышлять вслух: «какбизм» прекрасно выдает внутреннюю смятенность, взволнованность, стремление казаться, а нс оказаться.

«Значение слова есть феномен мышления лишь в той мере, в какой мысль связана со словом и воплощена в слове, — пишет Л. С. Выготский, — и обратно: оно есть феномен речи лишь в той мере, в какой речь связана с мыслью и освещена её светом.. Оно есть феномен словесной мысли или осмысленного слова, оно есть единство слова и мысли» [34. С. 298]. Таким образом, для устранения кажущихся подчас неистребимыми слов-паразитов нужно лишь замедлить речевой поток, чтобы мысль и речь оказались в своём необходимом, но не изначальном единстве.

Избыточны синтаксические структуры, в которых одно понятие обозначается несколькими словами, — происходит его расщепление. Снова обратимся к Гоголю, превосходно показавшему это явление.

...Дамы города N отличались, подобно многим дамам петербургским, необыкновенною осторожностью и приличием в словах и выражениях. Никогда не говорили они: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюнула», а говорили: «я облегчила себе нос», «я обошлась посредством платка».

(Гоголь Н. В. Собр. соч. в 8 тт., т. 5. - М., 1984. - С. 158.)

И такая речевая манера вот уже сколько лет является карикатурой на отечественного «мещанина во дворянстве»! Да и на некоторых учителей. Вслушайтесь, как иногда мы начинаем уроки: «Ну что ж, здравствуйте, пожалуй, садитесь, начнем урок математики» (вместо «Добрый день!»: остальное совершенно очевидно и является лишь словесной избыточностью) или при вызове учащегося к доске: «Рыжиков, пожалуй, тебе сегодня придется показать свои знания по предмету — давай-ка выходи!» (вместо: «Рыжиков, выйди к доске»). Приходилось слышать, что педагоги считают такое многословие корректной формой, противостоящей «винтовочному» этикету. И это в ситуации, когда по существу отдается приказ?! Чем карикатурное «Садись, пожалуй, я не могу сегодня тебе поставить положительной оценки, и ты должен понять, что двойка — единственное, чего заслуживает твой ответ, поскольку...» отличается от компактного и лапидарного «Два»? Попыткой учителя загладить свою вину перед учеником? Не менее странной попыткой объяснить оценку?

В предъявленных случаях перед нами человек, не уверенный в том, что он говорит, в своем праве (вполне законном) на приказ и оценку; именно это, а не следование не вполне ясным самому педагогу нормам этикета, увидит ученик. Да и сам этикет занятия предусматривает для данного случая как можно более точную и краткую речь — хорош был бы директор, в аналогичных выражениях объявляющий выговор сотруднику! Бесспорно, «Ваш покорный слуга» вместо «Я» и как его абсолютный синоним уместно, но в ситуации общения учителя с классом и это было бы элементом речевой избыточности или иронии. О Петрове или Синицыне, анализируя его ответ, дидакт упорно говорит: «получивший тройку» или «отвечающий у доски». Это недопустимо как засоряющая речь канцелярская окрашенность фраз, делающая их сухими и безликими. Часто, не решаясь начать речь или её структуру, употребляют без всякой семантической нагрузки: «С вашего позволения...», хотя собеседника ни о каком позволении не просят. Это показывает крайнее смятение и нерешительность говорящего, не владеющего или предметом, или средствами его речевого оформления, или сомневающегося в своей способности к диалогу. Такой язык показывает В. Войнович в романе-антиутопии «Москва 2042»:

Майор узнал меня сразу. Говорил он со мной очень заискивая и многократно извиняясь.

— Прошу прощения, виноват, очень извиняюсь за беспокойство, в принципе мы вас ни в коем случае не стали бы проверять, но исключительно по незнанию вы можете провезти что-нибудь такое. Что понимаете, извините.

(Утопия и антиутопия XX века. - М., 1990. - С. 507.)

Речевая избыточность нередко проявляется в настоящее время в обозначении одного понятия существительным и местоимением, соответствующим ему. Обычно это подлежащее: «Педагог, он не может исходить из интересов одной науки, забывая об ученике»; «Рыночные отношения, они тоже наложили свой отпечаток...» (ответы студентов). Наиболее часто ведущее к избыточности местоимение появляется в значительных по своему объему фразах, там, где, по мнению говорящего, логика восстановится лишь с дублированной таким образом грамматической формой подлежащего. Значение фразы обычно не изменяется, однако указанное явление препятствует точности, чистоте, действенности, уместности речи. Источник этой ошибки — неоправданное ускорение произношения или ограниченный лексикон.

Избыточны неоправданные синонимические группы, ничего не добавляющие семантически к доминирующему слову. Так, грубость ученика можно охарактеризовать как «беспардонные, фамильярные, грубые, дикие, чудовищные, непристойные слова», но такая семантическая градация при всей экспрессивности её элементов произведет впечатление не большее, чем лаконичное, может, даже однословное, замечание. А излишне эмоциональный учитель, считающий ответ учащегося «прекрасным, великолепным, изумительным, точным, замечательным, неподражаемый», установит почти непреодолимый коммуникативный барьер между собой и учеником.

Речевой недочет, возникающий на основе синонимии, — многословие. Это может быть нагнетание вводных структур {«По-моему, как бы это сказать, с моей точки зрения, вроде бы...»), употребление совершенно излишних слов {«Короче, прикинь, как бы, типа того, все, пацаны, в натуре, схиляли»), синонимически объединенных лишь полным смысловым вакуумом. Вот так синонимически мотивированное многословие выглядит в сочинениях: «Для кого-то счастье — в любви, для кого-то — в работе или труде»', «Печорин понимает, что он лишний, всем чужой, никому не нужный, всеми отвергаемый и всех отвергающий человек». Во втором случае фраза с явной претензией на художественный эффект, однако количество синонимичных структур на первый план выдвигает недочет. « Чистое, голубое, безоблачное, почти синее, светлое небо» видит учитель литературы на картине И. И. Левитана «Март».

Двух синонимичных выражений было бы достаточно, чтобы передать весь спектр значений и эмоций, столь многословно преподанных.

«Он был гол, как сокол. Точнее, не сокол, а орел, беркут, ибо он писал обличительные и берущие за живое вещи»,— сразу несколько ошибок: во-первых, не ясна логика фразы, во-вторых, излишне много синонимов; наконец, сокбл в пословице обозначает не птицу, а отесанное и натертое до блеска бревно в стенобитной машине, на конце которого — металлический конус. Такие случаи объясняют необходимость формировать синонимические ряды лишь из хорошо знакомых слов, не злоупотребляя догадками.

Формы синонимического повтора, характерные преимущественно для фольклора, типа «море-окиян», «путь-дорога», «грусть-тоска», «травушка-муравушка», логично считать лексическим аспектом тавтологии, поскольку они специально сформированы как средство художественного воздействия и не являются речевой ошибкой.

От названных яалений следует отличать фразеологизмы, в том числе фольклорные, типа «Знать не знаю, ведать не ведаю», «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается», «Беда бедой беду затыкает», «Рука руку моет». Тавтология организует многие структуры латинской апо- фегматики, как фольклорной, так и авторской: «Fabrican- do fit faber — age quod agis» («Мастер создается трудом — делай же что делаешь»); «Imperare sibi maximum imperium est» (Цицерон: «Властвовать над собой — величайшая власть»). Это не ошибки, а устойчивые паремические словосочетания, которым присуща художественная функция.

Примеры таких образований многочисленны в сказках, в том числе литературных, построенных по фольклорным моделям:              ждет-пождёт, тянет-потянет (гла-

гол+глагол), жить-поживать, смотреть-посматривать, игратъ-поигрыватъ, лежать-полеживать (инфини- тив+инфинитив), зорю зоревать (существительное+гла- гол), горе горькое, воля вольная, чудо чудное, диво дивное, сила сильная (существительное+прилагательное), сказка сказывается, дело делается (существительное+глагол; предикативное ядро). При образовании второго компонента возможны суффиксация, префиксация, полный повтор. Нередко фольклорные сочетания со значением элятива (высокая степень качества без сравнения с другими) образуются по модели агглютинации, в том числе той, что

в первобытных языках и в детской речи обозначала увеличение степени качества: большой-большой, плохой-плохой, быстро-быстро. У истоков такой агглютинации — первичный детский лепет, к которому большинство лингвистов возводит слова «мама», «папа», «баба», «дядя», «тятя» и пр. Для усиления признака использовали простейший способ - дважды произносили слово, и новообразование, по первичным представлениям, стало нести больший информативный и экспрессивный смысл.

<< | >>
Источник: Мурашов А. А.. Культура речи учителя. 2002

Еще по теме МНОГОУРОВНЕВЫЕ ЯВЛЕНИЯ: КОНТАМИНАЦИЯ, ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ, РЕЧЕВАЯ ИЗБЫТОЧНОСТЬ:

  1. МНОГОУРОВНЕВЫЕ ЯВЛЕНИЯ: КОНТАМИНАЦИЯ, ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ, РЕЧЕВАЯ ИЗБЫТОЧНОСТЬ