ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

НОРМЫ ЯЗЫКА. ВАРИАНТ И НОРМА

Литературно-языковая норма — основной фактор существования национального языка и объект изучения культуры речи. Это исторически и эстетически обусловленные средства языка, словарно кодифицированные и социально принятые, обеспечивающие речевые потребности народа.

Можно говорить о нормах, основанных на а) уровнях языка (фонетические, акцентологические, лексические, фразеологические, словообразовательные, морфологические, синтаксические, стилистические), на б) уровнях речи (по

Э.              Сепиру — голос, ритмико-интонационные параметры, произношение, лексические потенциалы), на в) качествах грамотной речи (точность, логичность, чистота, ясность, уместность, краткость, выразительность, действенность). В. В. Виноградов подчеркивает: «Понятие нормы — центральное в определении национального литературного языка (как в его письменной, так и в разговорной форме)» [28. С. 295]. Это «единый и единственный» язык и для письменной, и для повседневной разговорной речи (не путать с разговорным стилем языка!). Наиболее авторитетным сводом лингвистических законов — «Русской грамматикой» 1980 года («Грамматикой-80») — норма определяется как «социально обусловленная и общественно осознанная система правил, которая представляет собою обязательную реализацию языковых законов» [123. С. 1, 10]. Историческую обусловленность норм выделяет А. В. Ка- линии: для него норма — это «правила употребления слов, грамматических форм, правила произношения и правописания, действующие в данный период развития литературного языка» [66. С. 12]. Таким образом, норма присуща всем уровням языка; она образует инвариантную закономерность, не соотносимую с каким-либо конкретным стилем или ситуацией общения; норма не зависит от условий функционирования языковой структуры, ею определяемой.

В определенной степени, говоря о целесообразности как одной из характеристик культуры речи, можно оценивать категории языка с точки зрения их ситуативной обусловленности и коммуникативной эффективности (преодоление коммуникативных барьеров, оптимальность использования тех или иных средств языка в конкретной ситуации общения).

Однако это частные образования, не предполагающие строгих Дефинитивных обозначений (определений), тем более не имеющие отношения к норме.

Чтобы увидеть в каждом случае конкретную норму, мы обращаемся к словарям, прежде всего последним изданиям орфоэпических, орфографических, толковых словарей, и частным словарям: синонимов, антонимов, паронимов.

Существуют различные факторы нормы. Это литературно-художественная употребимость данной формы, приемлемость для большинства говорящих на этом языке как на родном, словарная кодифицированность, востребованность в повседневном общении; наконец, языковая нравственность, закрепившаяся в исторической памяти народа. Сегодня в значительной мере определяющим фактором нормы выступает разговорная речь, но этого не следует универсализировать. Расширенное ориентирование на живую разговорную речь, стремление увидеть в ней «законодателя» нормы, приводит к очевидным курьезам, когда из словарей исчезают пометы «разговорное», «просторечное», а слова типа’ договор, автозаводской, токаря (им. множ.) характеризуются как допустимые. Орфоэпический словарь 1997 года издания (далее — ОС-97) объявляет нейтральными такие формы, как «интеллигентка»; «искриться» с ударением на втором слоге, «звонит» с ударением на первом; допускает форму «заиндеветь» с ударением на последнем слоге, «августовский» — на предпоследнем; регламентирует слово «междугородний» (было только «междугородный»). Будем ли мы следовать такого рода новациям?

Никак нельзя в этом стремлении к авангарду переусердствовать; нужен разумный консерватизм, и вот подтверждение. Слово «довлеть», в большинстве случаев употребляемое семантически неверно, лишается в словаре 1997 года пометы «устаревающее», а в толковых словарях ошибочное употребление в значении «давить, тяготить, обременять» стало трактоваться как вполне приемлемое. По поводу такого употребления Л. Я. Боровой замечает, что это «неграмотная форма, контаминация по созвучию двух слов различного происхождения: давить и довлеть» [16.

С. 90]. Само же слово встречается в евангелическом тексте: «Довлеет дневи злоба его»] оно восходит к тому же словообразовательному гнезду, что и «удовлетворять». А значит, и произвольное, основанное только на созвучии, смещение смысла приемлемым считаться не может.

Разговорный узус (традиция) существенно влияет на возникновение новых вариантов различных норм. Слово «халтура», ныне вводимое как нейтральное, М. Фасмер рассматривает как пришедшее из диалектного «поминки», «похороны» и возводит к латинскому «chartularium» — «поминальный список, который священник читает, молясь за упокой». Но очевидно соответствие слова с «хартией» — книгой, списком в целом; пушкинский Пимен мечтает:

Когда-нибудь монах трудолюбивый Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду —

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет...

И это слово, семантически трансформировавшись в речи духовенства (Л. Я. Боровой видит метонимическое отождествление его с понятием «покойник») и в театральном жаргоне, пришло в литературный язык именно как жаргонное.

Меняется смысл слов и выражений. Н. Полевой пишет: «Цимисхий не ожидал того величественного позорища, какое приготовил первосвятитель ему и Царьграду...» Выделенные слова сегодня стилистически несовместимы, поскольку «позорище» уже не обозначает «зрелище», как во времена Н. Полевого. В переводе романа А. Дюма «Записки врача» сказано: «...На этих стульях сидело шесть призраков, казавшихся главарями; один из стульев оставался пустым». «Главари» ныне экспектируют контекст «банды», а отнюдь не почтенного собрания, да еще и призраков на Гром-горе! И. И. Лажечников видит «сборище патриотов», правда, употребляет это словосочетание в несколько специфическом смысле.

В настоящее время язык художественной литературы, расшатанный «народными», точнее — антинародными и антинациональными жаргонизированными выражениями и гордостью ряда «демократических» авторов — нецензурщиной, — не всегда может признаваться фактором нормы.

Как, впрочем, и речь интеллигенции, прежде всего творческой, позволяющей себе такие кульбиты на сцене, в книгах и в кинематографе, которые деформируют речевую картину мира целой нации. Может быть, фактором нормы следует признать исключительно речь лингвистов, исследователей культуры речи? Но эта дисциплина носит фик- сирующе-эмпирический характер, кроме того, фактором нормы может быть речь лишь значительно большего числа носителей языка. Как раз среди лингвистов ведутся споры по поводу орфоэпических норм.

Возьмемся предположить, что фактором нормы через некоторое время станет речь учителя, как это и должно быть. Его речевое поведение столь сложно и подвержено настолько частым проверкам, что без виртуозного владения речью ему не обойтись. И причиной тому — не только информационный шквал, обрушивающийся на головы учащихся, но и возможность реального влияния на речевую ситуацию в обществе через своих воспитанников, влиятельность и многонаправленность речи.

Вариант и норма — проблема их соотношения практически отсутствует в речи письменной. Вариативны крайне редкие случаи написания, в то время как произносительные нормы содержат гораздо больше случаев варьирования. Безусловно, при эквивалентном соотношении нормы и варианта как двух равноплановых категорий таких фактов не 5000, как об этом говорит К. С. Горбачевич, а много менее. И все же они есть и обозначают определенные тенденции в развитии языка. Так, демократизация узаконивается нейтрализацией ранее разговорных, профессиональных и даже просторечных слов. Допустимость же таких, как «вовнутрь» и «кондукторша» на этих страницах не разделяется: источником орфоэпических тенденций и перспектив является usus loquendi, сформировавшаяся традиция разговорной речи, однако не стоит абсолютизировать эту традицию в качестве фактора нормы.

По наблюдению лингвистов-историков, некогда диалектными были слова «быт», «паук», «доярка», «буран», «тайга», «завсегдатай», «кирза», — а в настоящее время они нормативны. Демократизацией языка объясняется и употребление многих ранее неприемлемых слов, в том числе учительского «кол», молодежных «классный», «крутой», «баксы», публицистич.

«отморозки», «компромат»; напротив, употребление некогда стандартных слов «короче», «конкретный», «типа того» без смысловой нагрузки, в функции слов-паразитов, «прикинуть» (в форме императива).

Тенденция к экономии речевых усилий проявляется в эллиптических формах разговорной речи, в новом всплеске аббревиации: РАО (Российское акционерное общество; Российская академия образования), нэп (1998), ВЧК (1997), ЗАО, ООО, в названиях-аббревиатурах различных коммерческих структур, основанных на первых буквах имен и фамилий владельцев. В настоящее время наряду с понятиями «профессиональный убийца» (никогда не было свойственно русскому менталитету), «фильм ужасов», «торговец недвижимостью», «деловая встреча» оказались такие слова, как «киллер», «триллер», «риэлтер», «саммит», реализующие тенденцию к экономии речевых усилий.

Варианты удерживаются тогда, когда они соответствуют сложившимся к данному моменту языковым тенденциям, поддерживаемым реальным речевым функционированием в обществе и в произведениях художественной литературы. Поскольку с течением времени слова и их орфоэпические нормы изменяются («русификация», влияние северных или южных говоров, «изгнание» слов, заимствованных из языка государства-противника, появление новых понятий в связи с развитием социальных институтов и технических средств), на определенном этапе возможно появление нескольких вариантов обозначения понятия, в том числе исконно русский и заимствованный, являющихся абсолютными синонимами. Следует помнить, однако, что варианты равноправны по отношению к языковой норме — в крайнем случае один из них может фигурировать в ряде словарей с пометкой «допустимое» или «разговорное». В других случаях вариант становится ошибкой.

Не вариантом нормы, а именно речевой ошибкой являются архаизмы — устаревшие слова, даже если они употреблялись классиками отечественной литературы. Сегодня мы сказали бы: «Памятник Петру Первому работы Фа- льконе». Имя того, в чью честь установлен памятник, употребляется только в дательном падеже.

Во времена Пушкина нормативно было другое:

Брови царь нахмуря,

Говорил: «Вчера Повалила буря Памятник Петра» (1825).

В романе Д. С. Мережковского «14 декабря» Голицын «вышел на Сенатскую площадь и взглянул на памятник Петра», — родительный падеж еще в начале XX века соответствовал морфологическим нормам. Теперь он архаичен, а следовательно, вненормативен.

В. И. Даль непозволительным считает слово игнорировать; напротив, без каких-либо помет даются в «Словаре живого великорусского языка» слова казать, извнутрь, радист, классифировать, вельверет, влазитьнщ)., в отличие от их современного речевого функционирования. Многочисленны у него и слова, имеющие непривычное для нас ударение, изменившееся с течением времени.

В историческом процессе может изменяться и семантика некоторых слов. Так, вратарем назывался монастырский привратник; троечником — ямщик, правивший тройкой лошадей; лубочные картинки сохранили надпись «пароход» под изображением первых паровозов; палаткой называлась небольшая комната; слово кондуктор в современном языке утратило значение «учащийся унтер-офицерских классов».

«Просторечное», «неправильное», «областное* — это также не вариант, а нарушение нормы, не допустимое к употреблению даже в дружеской беседе. Такого рода образования надлежит устранять и из речи учащихся — впрочем, не всегда системой санкций и запретов. Педагог рассказывает, как на уроке его коллеги (анализировался литературный анекдот) учащийся употребил грубо-просторечное слово в контексте: «Я тебе вот так говорю». Класс засмеялся, выжидательно глядя на учительницу. Та, сказав только: «Бывает», продолжала урок. Но впредь, едва кто-то мешал его вести в этом классе, к традиционному называнию фамилии провинившегося она вместо долгого и зачастую бесплодного замечания, разделявшего учителя икласс, заявляла аллюзионно: «Я тебе вот так говорю...», и учащиеся неизменно были едины с педагогом в оценке проступка. Это не всегда лучший выход: учительница вызывала ассоциативное воспоминание о непотребном слове; однако педагогический эффект неизменно достигался. К прекрасным результатам приходит учитель, если на основе вненормативного слова, употребленного учащимся, построит семантическую игру. Любопытны два диалога по этому поводу: Как это я ничего не умею ? Я классно рисую! Замечательно! Ребята, пусть Борис будет редактором классной стенгазеты, не возражаете ? — приведение к изначальному значению слова позволило тактично указать на дефект речи ученика. Из стихов мне нравятся текста новых песен! Тогда придется дойти до своего места, открыть листа тетради и, применив надлежащие жеста, записать текста на листа. Как вам мои фразй?— сказано нейтральным тоном, вполне серьезно, чтобы учащийся не принял это за издевательскую иронию, после которой любое слово учителя могло бы привести лишь к обратному эффекту. Бесспорно, речевые ошибки, очевидные каждому, не будут исключены, однако «текста» во множественном числе именительного падежа больше не появятся.

Тенденция к ударному -а в качестве флексии существительных множественного числа в именительном падеже — еще и очевидное следствие разговорной ориентации норм. Н. Гумилев пишет: «Мы не раз открывали шелковистые томы» («Однажды вечером»). Теперь принято говорить «тома». Княгиня в «Горе от ума» заявляет о Петербургском педагогическом институте, что «Там упражняются в расколах и в безверьи профессоры!» — сегодня актуальна лишь форма «профессора», давно утвердившаяся в качестве нейтральной, как и директора, инспектор^, учителя, и даже трактора (допустимо, причем стилистически снижено). Вместе с тем ошибочны такие формы именительного падежа, как офицера, бухгалтер^, шофера, инженера. Вследствие очевидного просторечного влияния, но отсутствия каких-либо регулирующих факторов, норма в этом случае определяется словарно. Вариативность (равно- употребляемость) форм слов указывает или на их стилистические различия, или на расхождения в значении. Так, различны по смыслу слова учителя — учители, хлеба — хлебы, века — веки, цвета — цветы, меха — мехи.

Происхождение ударного -а во множественном числе существительных — просторечное {торта, тоста) и профессионально-жаргонное {бампера, любера, роста, дилера)', даже при узаконивании многих подобных форм тенденция к демократизации литературного языка, в особенности в учительской речи, не должна доминировать. У М. Горького встречаются существительные во множественном числе — «промысла» и «офицерй». А. Алексин показывает диалог своего юного героя с дедушкой-доктором: А у докторов разве плохие почерка ? - спросил я с наигранным интересом, лихорадочно соображая, что же делать дальше. У докторов почерки прескверные: пишут истории болезни, рецепты - торопятся.

(Алексин А. Собр. соч. - М., 1980.-Т.2.-С.312.)

Нужен разумный речевой консерватизм, как правило - без акцентирования сделанных ребятами ошибок (именно так поступает пожилой врач),— иначе динамичность нормы превратится в полный хаос, допускающий неблагозвучные и не вполне ясные формы.

Очевидно, что употребление ударного -а будет расширяться, однако отнюдь не литературный язык, единственно приемлемый для учителя, может быть инициатором такого расширения, а лишь разговорная речь, формирующая произносительный узус. И безусловно ошибочны формы выбора, вызова, выпаса и аналогичные, как недопустимо сегодня и некогда вполне приемлемое поясы, домы. Необходимо сохранение отдельных реликтовых форм как факта исторического развития языка. Оппозиция «множественное число — двойственное число» может сохраниться в противопоставлении флексий — и (ы) — а во множественном числе: плечи, колени, крести (в последнем случае — семантическое расподобление). НоуМ. И. Цветаевой встречаем:

И если всё ж — плеча, крыла, колена Сжав — на погост дала себяувезть... (1920),

Поэтесса прибегает к формам не двойственного, а множественного числа, характерным уже во время написания стихотворения для разговорной речи. Но вне стихотворного контекста подобные формы воспринимаются как стилистически недопустимые: норма семантически закрепляется парностью предметов.

Литературный язык нации и язык художественной литературы. Динамика нормы. Язык художественной литературы — специфическое стилистическое явление, где возможны в определенных целях и отклонения от литературно-языковой нормы. По мысли Р. Барта, «каждое поэтическое слово — это всегда неожиданность, это ящик Пандоры, из которого выскальзывают все потенциальные возможности языка; подобное слово творят и вкушают с особым любопытством, как священное лакомство» [125. С. 331]. Иными словами, язык художественной литературы — фактор индивидуального творческого осмысления мира автором или группой авторов, представителями единого художественного метода и стиля. Это и отражение культуры определенной эпохи: никто не возьмется исправлять Пушкина в его суждении о том, что

...панталоны, фрак, жилет —

Всех этих слов на русском нет.

Померкнут яркие стихотворные страницы прошлых столетий, если акцентологические нормы, отраженные в них, приводить в соответствие нынешним. Понимая это, никто не возьмется переводить богослужебные книги с церковнославянского на русский: тексты в них стали самоценной знаковой сущностью, и всякий перевод будет лишь препятствием к их подлинному пониманию в круге возникающих и сохраняющихся в исторической памяти народа ассоциаций.

Сегодня ошибочно ударение на последнем слоге в словах «идеолог, физиолог и филолог», однако этот фрагмент пушкинского текста не подлежит регламентированию в современной системе норм. Но она динамична: как общество, так и норма речи подвижна, изменчива, при сохранении стержневых понятий и форм, образующих основу литературного языка. Что-то устаревает, что-то рождается или возрождается. Так, наши потомки будут ассоциировать со словом «Балчуг» один из лучших отелей Москвы. Но само слово «балчуг» переводится как «топкое, грязное болотистое место», и столетия назад такое название вызывало бы справедливое отторжение.

В романе М. П. Арцыбашева «Санин» встречаем: «Тополи стояли ровно и строго». Ныне нейтральна форма «тополя», а тополи рассматривается как устаревшая или поэтическая, — нормы динамичны, и это очевидно применительно к данному слову. «Ничего живописного не было в положении этого подгородного монастыря...» — пишет Н. С. Лесков, но в его время, да и в начале XX века, выделенная форма была нормированной. Ненормативной является деепричастная форма в романе С. П. Бородина «Хромой Тимур»: «Караван-вожатый порой затягивал тягучую древнюю песню, но и певши её, привычным ухом прислушивался...» А. Н. Майков включает в свои произведения такие слова: водомёт, тополи, домы, во образе, упадает', ударение на первом слоге ставится в словах камней, слышны, к пруду, дубов-, на последнем — в словах толпы (множ., именит.), чертят, власы, катит', относительные прилагательные приобретают краткую форму: зори у трепни, крики лебедины. Вл. Марамзин в книге «Кто развозит горожан» помещает в кавычках слово «извощик», а В. И. Даль употребляет его именно в таком написании в самом различном контексте. Орфография названия «Досчатое» (возле Мурома) — ошибка, но она с предельной точностью свидетельствует о произнесении слова в регионе.

Пространственно-временное функционирование слова — неисчерпаемая тема для историков языка, диалектологов и культурологов, но в культуре речи норма обычно не имеет альтернатив. И сколь бы поэтично ни звучали цыганско-украинские «чуваши (чувствовать), чувак», — в современном русском языке это ошибка.

«Да, Михаиле Михайлыч Лежнев,— возразил Волынцев», — пишет Тургенев в романе «Рудин».

Вновь Тургенев («Накануне»): Итак, вы хотели бы быть профессором? — спросила Елена Берсенева. Да, — возразил тот, втискивая между колен свои красные руки.

Употребление слова «возразил» в значении «ответил» встречается и у Л. Н. Толстого. А слово это и значило «отразил», то есть ответил — безотносительно к характеру речевого реагирования, согласию или несогласию.

Ф. М. Достоевский вкладывает в уста Петра Верховенского размышление: «Вы и к Иванову заходили... вы Марью Тимофеевну хотите опубликовать...» Опубликовать — значит сделать известным публике; нынешнее значение слова совершенно иное. Сами слова, их произношение, акцентология, стилистическая принадлежность, синтаксическая валентность, иногда и семантика, меняются с течением времени. Таким образом, язык художественной литературы отражает нормы своей эпохи, которые, в соответствии с принципом динамичности нормы, могут быть иными в наши дни. Слово лыжня имеет в словаре Даля ударение на первом слоге, что оказалось актуальным даже в 40-е годы XX века, в поэме П. Антокольского «Сын»: «Запутай след его на свежей лыжне». У Н. Гумилева встречается строфа:

О, пожелтевшие листы .

В стенах вечерних библиотек,

Когда раздумья так чисты,

Л пыль пьянее, чем наркотик!(«В библиотеке»).

В. И. Даль допускает двоякое ударение в слове библиотека; но прогрессивная тенденция его постановки реализовалась, и ныне оно ставится лишь на предпоследнем слоге.

Язык художественной литературы отражает движение времени и пространственные отношения (хронотоп) в целом: в нем запечатлеваются особенности московского и петербургского (ленинградского) произношения; нередко — диалекта, оказывающего влияние на речь писателя. Однако такого рода отступления от нормы, как и анахронизмы (лексика, не присущая времени писателя), употре- бимы лишь в речи персонажей, отражая особенности их времени и социально-психологическую характеристику, а также в речи рассказчика, если повествование ведется от его лица. Если же создается исторический колорит, не следует злоупотреблять не знакомой современному человеку лексикой, тем более — не изучив истории русского языка, иначе получится нечто вроде этого:

... Царь перстами пошарил в ендове: не отыщется ли еще кус рыбины? Но пусто уж было: единый рассол взбаламучивал сосуд сей. Иоанн Васильевич отрыгнул зело громко. Сотворил крестное знамение на отверстых устах. Вдругорядь отрыгнул и постучал жезлом о пол, прикрытый ковром кызылбашским.

{В. Ардов. Исторические романы // Советский юмористический рассказ 20—30-х годов. -

М., 1987.-С. 92-93.)

Пародия эта языком сатиры требует не переусердствовать, отправляясь в путешествие по минувшим столетиям. Изменение норм должен наиболее чутко ощущать художник слова. Потому ошибки допустимы лишь в речи персонажа, не знакомого с нормативной стороной языка.

Рассказчик, от имени которого ведется повествование, например, у П. Бажова, может употреблять диалектную, просторечную, жаргонную и профессиональную лексику, если она понятна: «Зеркало-mo, видишь, человека вовсе несообразно кажет. Нос с большой угор, волос на усах, как дрова разбросали... Старики, понятно, оговаривают: не до смеху, дескать, тут дело вовсе сурьёзное» («Таюткино зеркальце»). Рассказчик Бажова обращается к словам дудка (яма, ШУРФ)5 скварец (род камня), богатимая жилка (горная жила, содержащая руду); к просторечным формам сотню скинул, в стенку бухать, ответу на них нет, руду толчи, не допущали, примечать случалось. Они создают неповторимый колорит места и времени, интересные и точные речевые характеристики героев и рассказчика. А. Терехин и Ю. Поляков в повестях из армейской жизни обращаются к специфическому жаргону: салагау зёма, краснотик, черпак, дембель, — создавая правдивую и далеко не идеализированную картину. Но заметим: жаргонизмы вкладываются в уста персонажей, определяя их внутренний мир, а не в авторскую речь. Как только писатель сам начинает учиться у своих не избалованных грамотностью героев, — он уже не может принадлежать к тем, кто формирует нормативный строй русского языка.

Не следует думать, что язык художественной литературы принципиально характеризуется возможностью нарушения норм литературного языка: писатель, не знающий его конвенционального строя, его норм, чувствуется сразу и не принимается читателем. Отступление от нормы в художественном произведении строго подчиняется определенной цели: «Поэтический язык постоянно проецируется на обычный (стандартный), благодаря чему осознается его образность (выделено нами. — А. М.). Семантика языковых единиц в их поэтической функции, в художественном тексте характеризуется часто не постоянными, а «колеблющимися признаками» [102. С. 131]. Причем эти признаки сосредоточены не только в системе риторических фигур и структур, в специфической лексике, но и в контекстах, коннотациях, зримости образа, создаваемого писателем.

При всем различии литературного языка и языка художественной литературы влияние на нормы со стороны последней также существенно. Писатель строит свою речь, авторскую речь, в соответствии со сложившейся системой норм, но когда изобретает новые слова или формы, они могут оставаться в литературном языке нации.

Словом «лилипут» мы обязаны Дж. Свифту; «утопия» - слово Т. Мора; слово «робот» возникло под пером К. Чапека. Н. М. Карамзин в соответствии со словообразовательной системой русского языка вводит в речевой обиход новые слова: будущность, промышленность, человечность, чувствительность. Он придумывает эти слова, формируя их на основе сложившихся деривационных моделей (суффиксы -ость, -тель(н)). К. П. Брюллов — автор слова отсебятина. М. Е. Салтыков-Щедрин: благоглупости, пенкосниматель, злопыхательство, мягкотелый. Под его пером впервые возникло и слово головотяп, хоть писатель предъявляет его как употребляющееся среди егорьевцев или применительно к егорьевцам. Н. С. Лесков — автор многочисленных слов, атрибутирующих у него речь простого народа: мелкоскоп, двухсветный, полведерский (Бельведер- ский), нимфозория, керамида, верояции. Большинство таких образований — случаи импровизированной «народной этимологии», адаптирующие иноязычные слова к русскому языку. Ф. М. Достоевский вводит в речевой обиход слово «стушеваться» (1846), И. С. Тургенев — слово «шуршать», считавшееся областным. Множество новых слов вводили в русский язык футуристы; но эти слова в большинстве остались окказионализмами, то есть не вошли в словари русского литературного языка: грозово, пбэза, ясъ, молньиться, нью-йоркистый, грёзофарс... В. Войнович — писатель наших дней, вводящий такие окказионализмы, наполненные ядовитым сарказмом и сохраняющие существующие словообразовательные модели: гениалиссимус (ср.: генералиссимус), гениалиссимуссиана (ср.: лениниа- на), заглотчики (ср.: захватчики), симиты (последники Сим Симыча), перезвездиться (ср.: перекреститься).

Нередко мастера слова, напротив, резко возражали против тех или иных слов, зачастую без каких-либо объяснений. А. П. Сумароков не видит смысла в употреблении слов «предмет» и «обнародовать», П. А. Вяземский отрицает сразу и «бездарность», и «талантливый». П. С. Пороховщиков ненавидел все заимствованные слова и избегал их употребления (например, фиктивный, доминирующий, ингредиент, симуляция, адюльтер, досье, адекватный, фигурировать)', Л. Н. Толстой избегал слова «зря», Ф. Гладков боролся против употребления слова «учеба» — вероятно, в связи с его «тяжелым» суффиксом; Л. Я. Боровой считает это слово архаизмом и жаргонизмом (1974). Вс. Вишневский иронизирует над словом «Даешь!», к месту и не к месту употреблявшимся в первые послереволюционные годы. К. Федина приводило в ярость слово «киоскёр».

А можем ли мы, педагоги, сознательно менять норму; нагнетая одни и игнорируя другие слова? Можем ли пользоваться отступлениями от нормы столь же часто, как и писатель? Если необходимо создать специфический колорит места-времени, образа, — безусловно. Но не следует при чтении произведения художественной литературы заменять слова, кажущиеся недостаточно выразительными или, наоборот, чрезмерно экспрессивными, что снижает степень этичности их употребления. Лучше избрать иные формы преподнесения текста. Иные его фрагменты. Или стилистически прокомментировать.

Нарушение нормы может деформировать такую архетипическую категорию, лежащую в основе нации, как языковая нравственность. Сегодня её порог опасно снижен; еще одна уступка «демократизации» нормы, — и нация лишится своего своеобразия — того, что выделяет «русскоязычное население» среди остальных культур и цивилизаций. А нравственность, этическая приемлемость, всегда была одним из факторов словоупотребления, сохраняющимся в исторической памяти народа. Нам просто не придет в голову, что «машинописныеработы» должна, по законам словообразования, выполнять не «машинистка», а... машино- писка\ А между тем это так, и только нравственная неприемлемость такого новообразования лишает его языковой «прописки». Мы говорим (к счастью, всё реже) «продавщица», а не «продавка», хоть именно такое слово должно бы образоваться от «продавец». Мы упорно сопротивляемся тому, что могло бы оскорбить язык, на котором мы говорим, и это следование языковой нравственности. Она часто формирует норму вопреки формально-грамматическим законам, правилам словообразования или акцентологии. Есть киты, челны, кусты, болты с ударением на окончании; но слово порт, образующее форму множественного числа по той же модели, имеет корневое, а не наконечное ударение, пбрты, а не порты. Догадайтесь почему.

Нравственный порог как фактор нормы часто напоминает о себе в ономастике — среди имен и названий, которые могут оказаться неприемлемыми, если не отвечают представлениям о пристойности и нравственной допустимости. А. О. Смирнова-Россет вспоминает:

Имп. Николай Павлович велел переменить неприличные фамилии. Между прочими полковник Зас выдал свою дочь за рижского гарнизонного офицера Ранцева. Он говорил, что его фамилия древнее, и потому Ранцев должен переменить свою фамилию на Зас-Ранцев. Этот Ранцев был выходец из земли Мекленбургской, истый обо- трит. Он поставил ему на вид, что он пришел в Россию с Петром III, и его фамилия знатнее. Однако он согласился на это прилагательное. Вся гарниза смеялась. Но государь, не зная движения назад (в тексте - no-франц.), просто велел Ранцеву зваться Ранцев-Зас. Свекр поморщился, но должен был покориться мудрой воле импlt;ератораgt;»

(Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. —

М., 1989. — С.72.)

Как видим, в вопросах культуры речи иногда нужен разумный деспотизм.

Именно несоответствие нравственным нормам приводило зачастую к переименованиям географических объектов. В 1852 году подмосковное Говёново переименовано в Говейново, в 1863 году вместо названия Кровопусково встречается Скоропусково (Е. М. Поспелов). Караулово как неблагозвучное переименовано в Кораллово. В 1930—1950-е годы с карты Подмосковья исчезли Обираловка, Заразы (это всего лишь древнее обозначение оврагов; отсюда Заразск — Зарайск), Холуяниха, Жидовиново, Суково, Негодяево, Блуди, Моча, Садилово, а вместо них появились Железнодорожный, Клубня, Лужки, Родники, Солнечная, Тихомирово, Речка, Заречье, Дубки. Правда, карту области до сих пор украшает название речки Вобля, но гид- ронимия Подмосковья связана с балтийскими и финно-угорскими понятиями, а значит, такое название не должно ни на что ненормативное намекать современным жителям области.

Таким образом, важным фактором нормы, часто противоречащим грамматической оформленности слова, является языковая нравственность, размывание которой чревато непредсказуемыми последствиями.

Тем более недопустимо отступление от норм языка в речи от первого лица без какой-либо цели — учащиеся нередко насмехаются над диалектальными, просторечными особенностями речи педагога. «Алё! Хэллоу, братва!» — здоровается учитель, впервые входящий в класс. Жаргонизм и специфическая форма приветствия приводят учащихся, приготовившихся к «взаимопроверке», в оцепенение; достигается внимание, и в этот миг учитель сразу переходит в «риторическую атаку»: сообщает наиболее важное и интересное, что удерживает внимание аудитории. Однако это может привести к обратной реакции, и приведет, если повторится. Иногда нарушается соотношение равенства-превосходства, и стиль общения с таким педагогом становится развязно-пренебрежительным: ребята презирают взрослых, которые копируют их субкультуру;

ученики идут к нам получать информацию о мире, а не наставлять темных «предков».

Рассчитывая на популярность у молодежи, певец сообщает в приливе откровенности: «И фото на обложке, и клевые рецензии писались по блату. Л сейчас мою пластинку эти бакланы зацепили на «тройку»». Надо ли напоминать о том, что язык средств массовой информации традиционно считался одним из главных факторов нормы? А. И. Куприн в романе «Юнкера» показывает преподавателя военного училища Рославлева: «Он был добр и не придирчив, но симпатиями у юнкеров не пользовался. Из ложного молодечества и чтобы подольститься к молодежи он часто употреблял грязные, похабные выражения, а этого юнкера... не терпели». Школьный учитель, в этом нет сомнения, на такое не способен, и все же, не к месту и без стилистической цели допуская ошибки и вульгаризмы, элементы просторечия, симпатиями также пользоваться не будет: он нарушает риторический этос, а игнорирование этикета никогда не улучшало отношений с учащимися.

<< | >>
Источник: Мурашов А. А.. Культура речи учителя. 2002

Еще по теме НОРМЫ ЯЗЫКА. ВАРИАНТ И НОРМА:

  1. § 2. Правовые нормы и правовые предписания
  2. Нормы религии.
  3. СЛОВЕНСКИЙ язык
  4. § 2. Структура нормы права. Способы изложения элементов нормы права в статьях нормативных актов
  5. Сфера действия норм ГК об интеллектуальных правах (статья 1231) 1.
  6. Речь и язык
  7. 5. О ЛЮБВИ К СЕБЕ И ДРУГИМ. ЭГОИЗМ, АЛЬТРУИЗМ И НОРМАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ.
  8. Стилистическая оценка вариантов согласования определений и приложений
  9. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  10. 2.2. Норма и патология, здоровье и болезнь
  11. НОРМЫ ЯЗЫКА. ВАРИАНТ И НОРМА
  12. Орфоэпические нормы
  13. Акцентологические нормы
  14. Морфологические и синтаксические нормы русского языка
  15. СТИЛИ ЯЗЫКА
  16. ОРФОЭПИЯ. НОРМЫ ПРОИЗНОШЕНИЯ
  17. § 1. Нормативность речи
  18. § 3. Акцентологические нормы
  19. Толкования хотя 1 who «ненормального следствия»
  20. 3.2. Проблема билингвизма в контексте возрождения родного языка