ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

3.2. РЕЧЕВАЯ ТОЧНОСТЬ. СИТУАЦИОННЫЙ ФАКТОР ОБЩЕНИЯ

Точность речи — максимально полное отражение в слове коммуникативного намерения говорящего с целью его идентичного восприятия слушающим. Точность речи педагога тем важнее, что она предполагает непременный отклик; не только усвоение, но и сохранение, закрепление и воспроизведение изученного.

Но в сочинении по литературе появляется фраза: «София говорит, что Чацкий сошел сума и принимает ухаживания Молчалина». Мудрое наставление: «Делая уроки, телевизор будет вам мешать». Точны ли эти фразы? Если Чацкий действительно принимает ухаживания Молчалина, а телевизор способен делать уроки, — безусловно, точны. А если коммуникативное намерение включало иное содержание, такие высказывания дезориентируют читателя или слушателя, их смысл остается понятен только говорящему, да и то, как показывает опыт, до первого восприятия текста «сторонним» взглядом.

«Достаточно плохо ты подготовился сегодня», — задумчиво сообщает учитель. Может быть, он сам еще не определил, достаточно или плохо? Для чего тогда произносит фразы, не обеспеченные моносемантичностью и смыслом в целом? Педагогическая речевая компетентность предусматривает абсолютную точность речи: её отсутствие порождает кажущуюся неподготовленность учеников к уроку, непонимание между его участниками, перерастающее в межличностные конфликты. В сочинении абитуриента: «Маяковский мечтал стать негром преклонных годов». А вот учительское: «Маяковский мечтал, даже став негром преклонных годов, выучить русский язык». Этот абитуриент не учился у этого педагога, но как близка неточность их фраз! Обнаруживается прямо-таки единый тип речевого мышления, порождающий единое нарушение грамотности высказывания. Ошибки, обязанные своим происхождением неточности речи, весьма разнообразны. С. Бородин в романе «Хромой Тимур» пишет: «На высоком седалище, украшенном резной слоновой костью, восседал Тимур». Если седалище (в анатомическом смысле) украшать слоновой костью, то и тогда его никто не увидит и не оценит сложность операции! Особенностями времени и индивидуального речевого континуума обусловлена фраза Н.

Лескова: «Советую тебе заискать его расположение, человек весьма нужный, случайный», но сегодня смысл последнего слова противоречит контексту, перечеркивает ранее сказанное.

Не напоминаем ли мы иногда того учителя, чьи ученики не могут разобраться, кого любил Молчалин, и представителем какой расы был Маяковский? Абсолютно точным в речи быть невозможно: воспринимающий её непременно погружает услышанное в индивидуальный смысловой контекст, обусловленный апперцептивно и ситуационно. И все же свести к минимуму смысловую ауру воспринятого учитель имеет возможность, предельно конкретно излагая содержание предмета и формируя определенное образное представление о сказанном. «Якосметичка», — заявляет героиня популярного телесериала 1996 года. Очевидно, её друг должен был бы представиться кошельком (такова смысловая аура сказанного), поскольку разговорное слово косметичка образовано методом уни- вербации с суффиксацией (-к-) на основе словосочетания «сумочка для косметики». А какова смысловая аура объявления: «Предлагаю язык в различных формах»? Она аналогична студенческому: «Я за язык пострадал на экзаменах» — оказывается, он не сдал экзамена по иностранному языку. Педагог, чья святая обязанность — предвидеть реакцию учащихся на свои слова, их глазами видеть и оценивать сказанное (но не себя во время занятия!), — конечно, не может допускать многочисленных толкований сказанного им. Оно должно быть точно и недвусмысленно, если не ставится задача постановки перед ребятами проблемы.

Почему вместо пушкинского «Все тихо. На Кавказ идет ночная мгла» появляется новый вариант строки: «На холмах Грузии лежит ночная мгла»? Что меняет поэт? Что меняет Достоевский в словах Д. В. Григоровича «Пятак упал на мостовую к ногам нищего», предложив иной вариант: «Пятак упал и покатился по мостовой, звеня и подпрыгивая»? Пушкин, меняя строку, изменяет сфокусированный в ней мир: видные сквозь наступающую синеву ночи звезды (зрительное впечатление — 2-я строка) сменяются шумом реки — ее не видно, ибо ночь уже наступила, но река где-то рядом, ее слышно в ночном безмолвии.

Светлый вечер сменяется непроглядной темнотой южной ночи, более локально определяется место самого лирического «я»: не Кавказ, а берег Арагвы. Меняется картина, передаваемая посредством слов, но меняются и они сами: появляется статичность, дуновение первых слов исчезает, строка «утяжеляется».

Почему строка «Гений чистый красоты» В. А. Жуковского (была и автореминисценция с «чистой») стала восприниматься как пушкинская? В ней хранился коннота- тивный пласт, более близкий человеку первой трети XIX столетия как апофеоз целомудрия и непорочной хрупкости образа, в котором Пушкин воплотил себя и целый мир вокруг.

Создавая в 1832 году «Парус», Лермонтов взял первую строку у А. Бестужева — Марлинского и поместил ее в новый, более яркий и влекущий к себе контекст. Парус действительно стал «одиноким», раскрывая подлинное миро- видснис юного стихотворца. Парус — синекдоха корабля и метафора мятущегося человека, персонификация его состояния: «что ищет», «что кинул». Редкий, прочитав стихотворение беглым взором, видит три ракурса и три состояния мира: покой,- буря и вновь покой, но уже с живой мечтою о буре. Три ракурса мира: издалека, вблизи («И мачта гнется и скрыпит»), а третий — и в идеальности далекого, и в реальности личностного. За всем этим — мир самого автора, заключенный в его «лирическом дневнике»: поэт создает свою вселенную, осмысляя реальное как воспринимаемое.

Точность, как показывает Б. Н. Головин, может быть предметной и понятийной. Первый вид точности — соответствие содержания сказанного реальному содержанию, материальному предмету речи. Второй вид — соответствие сказанного смысла слов. Предметная точность достигается доскональным знанием предмета, передаваемого в речи. О любви точно не скажет не испытавший этого чувства, исторические романы вследствие неизученности предмета нередко оказываются достойными пародий. Великолепное стихотворение Д. Б. Кедрина «Зодчие» содержит утверждение, что собор Василия Блаженного в Москве

Живописной артелью монаха Андрея Рублева

Изукрашен зело византийским суровым письмом.

Но ко времени строительства храма Андрея Рублева не было в живых уже столетие! Стоять перед царем «крепко за руки взявшись» противоречило дворцовому этикету шестнадцатого века; «купол золотом жечь» мастера не могли, поскольку купола собора не планировались золотыми. Вспомним, как досконально изучал Пушкин архивы, прежде чем написать «Историю пугачевского бунта», сколь многократно бывал Дюма на тех местах, которые впоследствии фотографически точно отображены в романах. Э. По, чтобы достичь точности в передаче состояния человека, внутренне «вселялся» в тех, кого встречал, принимая их выражения лица, позу, копируя жесты. Один из Гонкуров, чтобы описать движение летящего листа, воображал им себя, стараясь «изнутри» представить себе его полет, чтобы показать как можно точнее. Таких примеров множество. И для учителя это прямое указание на необходимость следовать реальности фактов, с максимальной зримостью представлять их себе и сообщать учащимся.

Понятийная точность — соответствие семантики слова вкладываемому в него содержанию. Вообразим диалог жителей Москвы и Крайнего Севера «на нейтральной территории». Звучит слово «аэропорт». Москвич, естественно, представит себе огромное здание и большое летное поле, в представлении же его собеседника это площадка, возле которой сиротливо стоит деревянное строение. Для единства образного представления необходимо уточнить основные характеристики предмета речи. Таким образом, если предметная точность определяет сообщение, то понятийная — формирует восприятие, и учитель, стремящийся к точности изложения, всякий раз проверяет, сколь эквивалентно вложенному в речевую структуру содержанию она воспринята.

Единство диктума (содержания высказывания) и модуса (способа его преподнесения), то есть собственно точность речи, может нарушаться и этически — предусмотренным введением собеседника в заблуждение. Заведомо провоцирующее и не соответствующее истине суждение учителя оправдано, если истина данного предмета известна учащимся, а цель педагога — организовать учебную дискуссию.

Он обладает правом привлечь внимание нестандартным, противоречащим сложившимся представлениям о предмете суждением. В любом случае действие «удивлять» — речевое поведение, привлекающее внимание, возбуждающее интерес и заставляющее работать творческую мысль. Удивляясь, ученик открывает для себя много нового; выслушивая дискуссионное положение, ребята стремятся к общению, разрешению неожиданного парадокса, внезапно возникшей перед ними проблемы. Не случайно еще Ф. Бэкон писал: «На разум человеческий больше всего действует то, что сразу и внезапно может его поразить; именно это обыкновенно возбуждает и заполняет воображение».

Однако против учителя может оказаться фактор его собственного авторитета в классе. Высказывание, должное инициировать диалог, при недостаточно заметной парадоксальности воспринимается как аксиома или вызывает резистентное отвержение всех последующих суждений педагога. Кроме того, слабо выделив полемически заостренную ситуацию из речевого континуума, учитель обнаружит, что его суждения, в том числе и сугубо информирующие, воспринимаются как дискуссионные.

Логично ввести еще несколько параметров точности речи. Так, она может быть знаковая, то есть собственно речевая, контекстуальная, то есть сфокусированная в том, что не сказано в слове: это темп, тембр речи, мимика и жест. «Ялечу!» — сказал... Кто может это сказать? Например, облако — и тогда инфинитивом будет «летать». А может и медсестра — тогда инфинитивом окажется «лечить». Так меняется слово в зависимости от контекста. Но контекст может быть и ситуативным, обращенным к самой ситуации общения. Высказывание ситуативно точно, если в конкретной ситуации воспринимается максимально полно и однозначно, в соответствии с тем, что хотел донести говорящий до слушателя. Подробно остановимся на ситуации и выясним, какое значение имеет она для того, чтобы верно выразить свою мысль и быть исчерпывающе услышанным и понятым.

Функционирование каждого выражения во многом определяется его контекстом, образующим новые семантические поля и формирующим воздействующие на собеседника коннотативные спектры.

Как пишет К. Бюлер, слушатель понимает речь (или, наоборот, не понимает ее) «на основе ситуации, в которой произведено высказывание, то есть в зависимости от обстановки, в которой происходит беседа, от окружающих предметов, от того, что известно слушающему о профессии и занятиях говорящего» [21. С. 78]; вне ситуационного контекста ее восприятие крайне осложнено. Л. А. Новиков замечает: «Анализ лексических значений слов (из которых подавляющее большинство многозначны) основывается на учете взаимодействия слова с его окружением, контекстом» [102. С. 206]. Типы контекстов, рассматриваемые ученым, — семантический, синтаксический и ситуативный. Применительно к публичному влиятельному высказыванию выделяются также экстралингвистический, паралингвистический. Но для культуры речи принципиален, и ситуативный (ситуационный), решающим образом влияющий на процесс производства-восприятия речи.

Воспринимающий может моделировать в своем сознании совершенно иную ситуацию, а не ту, которую ему стремились показать: слово всегда обобщает, и обобщение это различно в зависимости от ситуации. К. Бюлер указывает, что слово в контексте ситуации несет добавочную «полевую информацию», а это не что иное, как указание на конкретный предмет в ряду ему подобных. Апперцептивный фактор — формирование ситуационного контекста как результата ранее сказанного и понятого — так, слово «береза» человек подсознательно соотносит с известным ему деревом, ассоциируя каждое новое понятие с уже знакомым.

Ситуационный контекст сохраняется по большей части в подсознательной сфере человека — это факты, предметы, суждения, не всегда становящиеся достоянием собственно аналитического мышления или кажущиеся несущественными. Известен случай, когда учительница, оговариваясь, долго звала младшего брата именем старшего, только что блестяще закончившего учиться, — подсознательная ассоциация сформировалась и у ребенка. В результате он, чувствуя скрытую симпатию учительницы и привыкший уважать брата, действительно перестал получать тройки, а затем и четверки стали редкими: он стал отличником.

Контекст может вызвать глубочайшие эмоциональные потрясения, а их причина также не всегда осознается. Нужно найти эмоциогенный фактор, в силу которого происходит любая внезапность в поведении, — этот фактор, став известным, не позволит потерпеть поражение в диалогической ситуации. При моделировании аналогичного контекста человек получает произвольную возможность воскресить, воспроизвести те чувства, интенции, мотивации, что были доминирующими некоторое время назад, тогда, когда существовали аналогичные раздражители (собака Павлова — превосходный эквивалент такого процесса, но зажечь нужно именно ту «лампочку», которая полностью идентична фактору предыдущих реакций). Все вкусовое, иррациональное определяется контекстом ситуации. Если человек видел картину в комнате любимой, — эта картина, будучи забытой, при повторном рассмотрении воспроизведет тот эмоциональный комплекс, который возник впервые, в заветной комнате. Картина также будет любимой, хоть сам человек едва ли сразу ответит почему.

«Я признаю только Дебюсси!», — патетически восклицает студент; он не сразу вспомнил, что именно это заявила много лет назад его тетка; её он не любил, а вот ситуация была особой — день рождения его, тогда еще четвероклассника, когда он и его гости восторженно слушали симфонические произведения композитора. С тех пор всё остальное стало измеряться координатами Дебюсси, причем как безусловного эталона. Другой когда-то в детстве, ободренный мыслями о достигнутой только что победе в областной олимпиаде, услышал по радио «Школьный вальс», которому не придал особого значения. Однако именно «Школьный вальс» он назовет и через много лет своим любимым произведением, не без подсознательного участия этой музыки избрав педагогическую профессию. Ситуативный контекст, тем более воспринимавшийся вне нацеленного сознания,- воскрешает прежний личностный статус (через некоторое время это будут понятия «юность», «победа») и определяет жизненный путь. Кстати, через воскрешение в памяти такого рода эпизодов нетрудно объяснить последующую личностную и профессиональную мотивированность.

Итак, ситуационный контекст выстраивается по линиям «теперь — ожидание» и «теперь — воспоминание», обращенным в разных направлениях от текущего момента. Э. Гуссерль, считающий память вторичным воскрешением предмета и явления, так говорит об этом: «...Интуитивный опыт ожидания есть перевернутый интуитивный опыт воспоминания, ибо в последнем Теперь-интенции не предшествуют процессу, но следуют за ним»[50. С. 59]. Будь ситуативный контекст объединением первичной и вторичной памяти {Гуссерль), или представляй он память как «форму внутреннего чувства» {Кант), он становится атрибутом прошедшего и будущего в настоящем, и тем важнее он при организации речевого воздействия. Он не должен быть деформирован, если стал экзистенциально значимым для личности — в этом залог успешных межличностных отношений.

В стремлении к покаянию Иван Грозный содержал шутов, которые должны были предъявлять ему всевозможные обвинения, собирать и сообщать порочащие его слухи. Бессознательно способствуя таким преамбулам покаяния, царь на самом деле распалял собственный гнев, и говорить с ним было невозможно, пока он держал его в себе. В. Костылев пишет:

Иван молча внимал им, силясь подавить в себе гнев и бешенство;

иногда это ему удавалось, а иногда он схватывал свой посох и принимался неистово колотить шутов. Выгнав их вон из своих покоев,

он с торжествующим видом шагал по своим дворцовым палатам.

Если же, перенеся шутовские обиды, он с миром отпускал шутов,

тогда целый день ходил мрачный, неудовлетворенный...

(Костылев В. И. Иван Г розный. — Харьков, 1995. — С. 214.)

Это последнее состояние (а в роли шута человек нередко выступает сам, «забавляя» себя реактивными размышлениями о бренности сущего) и становилось естественным фоном последующего речевого поведения, делая всякое общение бессмысленным.

Ситуационный контекст нередко возникает в результате причинно-следственной контаминации: знакомый мотив и улыбка становятся причиной изменений в речевом облике человека. Пешеход, тихо напевающий арию «Мистера Икс», чувствует прилив грустно-взволнованного настроения с соответствующими атрибутами в общении. Свобода или усталость, концентрированность на проблеме (эффект «уже виденного» зачастую обязан именно ей) или рассеянность внимания, положительный или отрицательный эмоциональный фон, оптимистическая или пессимистическая установка — тот ситуативный контекст, который играет важнейшую роль в любом деле, в том числе в речевом поведении человека.

Ситуационный макроконтекст в меньшей мере, чем остальные, влияет на выбор слов в речевом потоке (ономасиология), однако он с большей очевидностью предсказывает конкретное значение, выбранное говорящим из бесконечной палитры всех тех обобщений, что всегда присущи слову (семасиология).

В 1980-е годы родителем на собрании была сделана запись в тетради: «Приобрести на физкультуру красовки». Теперь ошибка почти исключена: с изменением ситуации меняется речевое ассоциирование; мечта о красивой вещи для ребенка сменилась естественной атрибутикой кросса: традиционность употребления, обыденность казавшегося ранее необычайно новым предмета изменили отношение к нему, а значит, и функционирование названия. Анекдоты, теряющие ситуационную актуальность, становятся не только «бородатыми», но и просто непонятными, лишенными возможности реализовать коммуникативное намерение — вызвать смех. «А это о ком?», — спрашивает отца сын, увидев афишу фильма «Чапаев». «Чапаев, Василий Иванович...», — начинает отец. «Это что? — перебивает отпрыск. — Комедия или прикольный фуфлсж?». Время изменило контекст, социально-психологический ореол семантики; «Василий Иванович» — персонаж полузабытых анекдотов и пошловатых скетчей, но не герой повести и фильма. Он в одном ряду с Вовочкой, армянским радио, Рабиновичем и поручиком Ржевским; но и этот контекст не постоянный. Словосочетание «Государственная Дума» в 80-е гг. было устаревшим, но через десятилетие историзм превратился в неологизм с соответствующим ореолом восприятия и возвращением терминологического смысла.

Ситуационный контекст выступает импульсом художественного творчества. Можно ли сочинить лирическое признание в комнате без окон, с коричневым потолком, оранжевыми стенами и лимонно-желтым полом? Возможно, что да, ведь входит ныне в моду «красный дом», где все предметы одного цвета! Но это касается своеобразной эксцентричности, в большинстве же случаев такие детали окружения угнетают проявление творческой природы личности. Атрибут созидательного труда для Жорж Санд — сигара, запах которой чувствовался далеко за пределами дома. Для Шиллера это таз с кусочками льда, для Робеспьера — почтительно затихающий зал Конвента (вне аудитории он выглядел жалким эгоцентрически настроенным мизантропом), для Бальзака — постоянно горящая свеча (он работал при закрытых шторах и днем). Лейбниц и Мильтон, чтобы творить, должны были принять горизонтальное положение; Ф. Бэкон создавал свои работы, если перед этим слушал звон колоколов. Последний атрибут архетипичен — о колокольном звоне как творческом импульсе цишет юный Лермонтов, колокола наполняют созидательной энергией и возвращают в ранние годы доктора Фауста — героя Гете.

Фауст, привлеченный внезапно раздавшимся в ночи звоном колоколов накануне Пасхи, размышляете детстве:

Вы мне вернули жизнь, колокола,

Как в памятные годы детской веры,

Когда вы оставляли на челе

Свой поцелуй в ночной тиши субботней,

Ваш гул звучал таинственней во мгле,

Молитва с уст срывалась безотчетней.

Я убегал на луговой откос,

Такая грусть меня обуревала!

Я плакал, упиваясь счастьем слез,

И мир во мне рождался небывалый.

С тех пор в душе со светлым воскресеньем Связалось все, что чисто и светло...

(Гете И. В. Собр. соч. в 10 тт., т.2.

- М., 1976.-С. 33.)

С колокольным звоном у Фауста ассоциировались тс светлые образы детства и блаженного просветления, кото-

рые не дают ему лишить себя жизни — она торжествует над небытием в воскресающих образах далекого прошлого. Прошлое не просто вспоминается — оно словно является в его целостности и неделимой полноте, окружая реальный звуковой раздражитель непосредственностью ассоциаций.

Гофман признавался, что за фортепиано воспроизводил он то, что подсказывалось «кем-то со стороны» (Ч. Ломброзо). А. Пуанкаре вспоминает историю одного из своих открытий: «Однажды вечером я выпил, вопреки моему обыкновению, черного кофе, и не мог заснуть. Идеи возникали в моей голове толпами; я чувствовал, как они как бы сталкивались до тех пор, пока две из них не сцепились, так сказать, образуя устойчивую комбинацию» [3. С. 356]. Внезапно мысли, ведущие к открытиям и творческим прозрениям, возникали во сне. Об этом свидетельствуют Гете, Шиллер, Моцарт. Г. Ф. Гаусс говорит о некоем озарении, которое принесло ему во сне открытие. Роль ситуации, впоследствии произвольно воспроизводимой, очевидна в деятельности человека, в том числе речевой. О воспроизводимости ситуации говорит М. Пруст. Побывав в Риме, Венеции, Флоренции и Бальбеке, утверждает, что был словно перенесен в далекие годы, почувствовав прежние эмоции и образы, связанные с этими городами. Он мог творить точно так же, как делал это несколько лет назад.

Открытия не приходят по заказу: они озаряют человека тогда, когда он, как ему кажется, свободен от интенсивного размышления о предмете; эта свобода — непременное условие новых идей. Ситуационный контекст произнесения лучшей речи — состояние, в котором человек не думает о самой речи, но подготовил её долгими поисками и наблюдениями; он не думает о том, как говорит в эту минуту, и это позволяет ему говорить превосходно.

Важным атрибутом ситуационного контекста, произвольно создаваемым нами, является одежда. Она влияет не только на восприятие человека («По одежке встречают...»), но и на его реальные речевые возможности, диктуемые во многом определяемым одеждой психологическим статусом говорящего.

Л. Н. Толстой и М. Горький могли писать лишь в одежде простолюдинов, А. П. Чехов — только в парадном костюме. Случайно ли это? Одежда не только определяет внешний облик человека, но и оказывает существенное влияние на его психологический статус, на его духовную организованность. Старый изношенный костюм — сильнейший депривационный фактор; человек в такой одежде не сможет ставить положительных установок аудитории, внутренне ощущая ущербность своего облика, а в конечном счете — своей личности. С другой стороны, ребята с удивлением и восхищением смотрят на учительницу, не пользовавшуюся популярностью: она сшила себе новое платье, соответствующее высшим стандартам современного дизайна; что-то новое видят ученики и в её поведении. Еще нс зная, что платье соответствует моде, ребята завороженно слушают его обладательницу: нечто новое появилось в её голосе, манерах, в общем речевом облике. Неделю назад она была аутизированной усталой женщиной, а сегодня — очевидный коммуникативный лидер, которому хочется следовать.

Одежда потому и выбирается конкретным человеком, «идет» или «не идет» ему, что отражает, а в конечном счете — формирует его психологический облик. «Новый русский» становится при галстуке аристократичным, удивляясь самому себе; изменился лексикон, решительно поменялась стилистика речи, более того — он обнаруживает стремление к правильному и колоритному литературному слогу, отрицая разговоры о «трех штуках баксов на растаможенную тачку», ранее казавшиеся ему незаменимыми. «Если хочешь стать красивым, поступи в гусары», — совет Козьмы Пруткова содержит непременную для иронии глубинную истину: если ментик оказывается на плечах тоскливого брюзги, поведение его неузнаваемо изменится. Одежда — фактор речевого поведения целого поколения, ориентированного на речевую маску плейбоя; «фрачные дни» в театральных студиях формируют речевую культуру, соответствующую облику обладателя фрака и «бабочки». Кстати, встречи «без галстука» имеют также не только метафорическую атрибутику.

Внешний облик едва ли не в первую очередь определяет ситуационный контекст нашей речевой деятельности. В книге «Психология юношеского возраста» И. С. Кон говорит о молодежной моде не только как о средстве самовыражения, но и как о способе коммуникации, идентификации: «Одежда и весь внешний облик человека есть не что иное, как способ коммуникации, посредством которого человек информируетокружающихлюдейо своем статусе, уровне притязаний, вкусах и т. д.» [74. С. 105]. Но можно не только «читать» человека по внешнему виду, способствуя этим точности «попадания в цель» в процессе общения, но и значительно изменять характеристики собственной речевой личности, достигая подлинного облика принимаемой на себя социально-психологической роли. Эта роль меняет манеру речи и даже её содержание; а важнейшим атрибутом такой роли является внешний облик, в том числе манера одеваться.

Нередко преодолением таких речевых недостатков, как брадилалия (возникает у взрослого из опасения быть перебитым), шепелявость и деформированный тембр, человек обязан точно найденному психологическому облику, выбранной модели одежды и поведения, становящейся атрибутом речи. «Язык, — пишет Г. Г. Гадамср, — неизбежно отсылает за пределы себя самого, указывая на границы языковой формы выражения. Язык не тождествен тому, что на нем сказано, не совпадает с тем, что обрело в нем слово» [37. С. 65]. И учащиеся воспринимают обращенное к ним слово в постоянном ситуационном контексте, а новые зрительные впечатления оказывают внушающее воздействие.

Ситуация взаимодействия нередко определяется взглядом, позволяющим как прочитать психологический облик человека, так и оптимально воздействовать на него, вплоть до внушения. В. М. Бехтерев, старательно обходящий вопрос о зрительном гипнотизировании, все же подчеркивает: «...Внушение сводится к непосредственному прививанию тех или иных психических состояний от одного лица к другому, прививанию, происходящему без участия воли воспринимающего ли^ха» [11. С. 100]. В. Горелов и И. Енгалычев объясняют взрыв шоу-индустрии на Западе и в России поиском наименьших энергетических затрат на процесс общения сцены и зала, актера и зрителя, когда не требуется перекодирования информации на какой-либо язык, в какую-либо другую систему. Экономия энергии восприятия — это акцентирование зрительных впечатлений, как на эстраде, так и в обучении. В школе это приемы словесной наглядности, описания, визуализации.

Кстати, описание является самым сильным видом речи в сравнении с повествованием и рассуждением. Это и составляет необходимый контекст общения: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Визуальная, зрительная информация передается непосредственно, не нуждаясь в перекодировании на другие языки. Образ удерживается полностью и надолго, освобождая человека от необходимости дополнительных затрат биологической энергии. Если человек смотрит на что-то, он непосредственно воспринимает информацию, не переводя ее ни в какие другие коды, ни на какие другие языки. «Взгляд» в его физической сущности можно представить как пучок биомаг- нитного излучения, попадающего на затылочную часть глаз, где локализуется зрительный анализатор» [44.

С.              205J. Зрительный импульс способен оказаться сильнейшим фактором, воздействующим на психику человека.

Именно на зрительном восприятии зачастую основан гипноз. В. М. Бехтерев рекомендует гипнотизеру: «...Можно пользоваться фиксацией взгляда на блестящем предмете или вообще фиксацией взгляда на помещенном перед вами предмете; с другой стороны, мы можем пользоваться внезапным возгоранием магния, внезапно брошенным в глаза электрическим или солнечным снопом света» [11. С. 242]. Но в качестве гипнотизирующего, вводящего в транс фактора, может использоваться и сам взгляд — не случайно имевшие дело с сильнейшими экстрасенсами отмечают нечеловеческую силу их взгляда. А. Дюма пишет о графе Калиостро, присутствующем на капище на Гром-горе:

Под его повелительным взглядом шпаги начали опускаться. Одни тотчас, другие медленно, пропорционально силе сопротивления натур этому мощному взгляду.

И далее, в момент пребывания графа в замке Таверне:

Из любопытства или по какому-то другому побуждению Бальзамо так пристально смотрел на Андрею, что в какие-нибудь десять минут глаза её раза два или три встречались с его глазами. Сначала чистая и непорочная девушка выдерживала этот взгляд без малейшего смущения. Но постепенно девушкой овладело какое-то лихорадочное нетерпение, и она почувствовала, что краснеет. Она попыталась освободиться от этого нечеловеческого взгляда и подняла на Бальзамо черные, большие глаза. Но магнетическая сила огненных глаз Бальзамо заставила Андрею опустить голову.

(Дюма А. Записки врача (Жозеф Бальзамо). — М., 1991,т.1.-С. 14,60.)

Совершенно очевидно, что зрительная передача информации существует, оказывает подчас более сильное влияние, чем вербальная — словесная.

Взгляд может подтверждать то, что мы говорим словами, а может и противоречить этому (конгруэнтность-неконгруэнтность контекстов речи). Человек может смеяться только глазами, а может и не смеяться, даже если говорит что-то интересное и остроумное, а глаза его будут спокойными и холодными. Все так называемые психические эпидемии обязаны своим происхождением зрительному анализатору, взгляду: Кондратий Малеванный в сектантских камланиях доходит до экзальтации, до тремора — то же самое происходит и с окружающими. Они видят пророка, хоть и не всегда понимают его речь, — экзальтация передается им непосредственно, без логического осмысления. Многочисленные «монастырские эпидемии», где состояние одержимости переходит от одной «бесноватой» монахини к другой, распространяются с исключительной силой также через воздействие на зрительные раздражители. Именно они обусловливают реакцию подсознания, которая также может рассматриваться как нечто внешнее по отношению к логическому мышлению.

Нередко возникают такие ситуации общения, при которых глаза привносят в нас такое количество информационной энергии, которая недоступна словам в любом их количестве. Именно взглядом преодолеваются ситуации «невыразимого», о которой писали многие поэты. Особым современники считали взгляд Лермонтова, да и сам поэт многократно обращался к удивительному свойству взгляда мгновенно сообщать колоссальную информацию, магнетически воздействуя на собеседника. Взгляд может обжигать, пугать, очаровывать, а может и ударять подобно молнии, сверкнувшей из-под ресниц. Именно так описывает взгляд Лермонтова его университетский однокурсник П. Ф. Вистенгоф:

Он мгновенно оторвался от чтения. Как удар молнии, сверкнули глаза его. Трудно было выдержать этот неприветливый, насквозь пронизывающий взгляд /.../

Лермонтов иногда отрывался от своего чтения, взглядывал на ораторствующего, но как взглядывал! Говоривший невольно конфузился, умалял свой экстаз или совсем умолкал. Ядовитость во взгляде Лермонтова была поразительна. Сколько презрения, насмешки и вместе с тем сожаления изображалось тогда на его строгом лице!

(Вистенгоф П. Ф. Из моих воспоминаний/ / М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. —

М., 1964.-С. 109-110.)

Юный Лермонтов пишет практически о том же явлении:

Когда порой я на тебя смотрю,

В глаза твои вникая долгим взором:

Таинственным я занят разговором,

Но не с тобой я сердцем говорю,

Я говорю с подругой юных дней,

В твоих чертах ищу черты другие,

В устах живых уста давно немые,

В глазах огонь угаснувших очей.

Для молодого Лермонтова «сердцем говорить» — это и есть возможность общаться взглядами, сообщая таким образом то, что невозможно воплотить в словах. Он обращается к минувшему, далекому, видя их отблеск в глазах, устремленных на него; «таинственный разговор» — это диалог настоящего и прошлого, поэта и той, к которой он когда-то стремился сердцем.

Итак, взгляд несет гораздо больший энергетический и информационный заряд, чем слово. Он более точно передает духовные нюансы и коммуникативные намерения собеседника. Встреча взглядов может оказаться исключительно глубоким познанием и сильным воздействием. И именно поэтому скрывающий что-то или опасающийся ответной «атаки» опускает или отводит глаза, а тот, кто вынужден сидеть неподвижно в кресле, испытывает колоссальное давление со стороны развернувшегося на него человека на вращающемся стуле (А. Пиз: если повернуть голову, дискомфортное положение корпуса помешает энергетическому ответу на пронзительный взгляд повернувшегося всем корпусом). Человек, устремивший взгляд на другого, способен «находиться в состоянии психической идентичности с другим человеком или предметом» [159.

С.              28].

Таким образом, существует множество внешних ситуационных факторов, оказывающих прямое воздействие на точность нашей речи, на то, как мы говорим и как воспринимаемся. Это и внешность, и взгляд, и цвет аудитории, и расположение собеседников и слушателей, и многое другое.

Точность может быть семасиологической (точное значение слов) и ономасиологической (оптимальный выбор слова для обозначения конкретного явления).

Точность основывается на выборе языкового уровня: грамматическая («по предъявлению справки, выданной руководителями предприятия...» — надо «по предъявлении»; кроме того, нужна форма «выданной»); смысловая (от слова до целого текста). В «Кубанских казаках», фильме ярком и талантливом, есть сцена, где герои, Галина и Гордей, встречаются в степи и, по сути, объясняются в любви. При этом они поют... песню о Родине! Конечно, это своего рода идеал «сверхчеловека», но смысловая несообразность текста и ситуации отодвигает этот идеал, делает его напыщенно-комичным;

• стилистическая (единообразие стиля). Газета приводит анекдотическое четверостишие:

Наша Таня, типа, планет:

Уронила, типа, мячик.

И пора прикинуть дуре:

Не утонет он, в натуре.

Как ни удивительно, при полном отсутствии грамматической правильности, уместности, ясности, чистоты, соблюдается* единообразие стиля, «накладываемого» поверх пародируемого текста. А вот откровения поэта-рыбо- лова в таком же духе:

По первой стопке с утречка Вели дискуссии о клеве.

Слово «дискуссии» нарушает стилистическую точность и, не будучи нагружено авторской задачей (прием контраста), смотрится нелепо и безграмотно.

Точность речи следует из единообразия утвердившихся понятий. Не может быть «сказуемого, или предиката»: необходим один термин; не украшает речь педагога абсолютная синонимия по типу «герцог, он же сеньор, он же сюзерен, он же господин» в тексте объяснения. Совершенно неприемлемо разведение абсолютных синонимов в разные тексты: класс с трудом догадывается, что «координатная плоскость» — то, что другой учитель именовал «плоскостью, заданной лучами X и У»; «континенты» — то, что вчера было названо «материками». «Аш два — о», — раздраженно подсказывает педагог ученику, затрудняющемуся ответить на вопрос о происхождении ржавчины. Тот, зная формулу воды, в контексте разговорного «ржавчина» нс воспринимает терминологическое обозначение и поддерживает впечатление о собственной неподготовленности к занятию. 

<< | >>
Источник: Мурашов А. А.. Культура речи учителя. 2002

Еще по теме 3.2. РЕЧЕВАЯ ТОЧНОСТЬ. СИТУАЦИОННЫЙ ФАКТОР ОБЩЕНИЯ:

  1. 6. Признаки делового общения
  2. Деловое общение и его слагаемые
  3. Влияние и взаимовлияние в условиях делового общения
  4. 1.3. Структура и средства общения
  5. Социально психологические истоки, факторы и механизмы оппозиционности
  6. 9.3. ПРИНЦИПЫ ИССЛЕДОВАНИЯ РЕЧЕВОЙ, ЯЗЫКОВОЙ И МЕТАЯЗЫКОВОЙ СФЕР
  7. СТРУКТУРА И СТРАТЕГИЯ ПЕРЕГОВОРНОГО ПРОЦЕССА
  8. ЯЗЫК И РЕЧЬ. ФУНКЦИИ ЯЗЫКА. ОБЩЕНИЕ И ДИАЛОГ
  9. МНОГОУРОВНЕВЫЕ ЯВЛЕНИЯ: КОНТАМИНАЦИЯ, ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ, РЕЧЕВАЯ ИЗБЫТОЧНОСТЬ
  10. Лексика. Особенности слова в русском языке