<<
>>

БОЛГАРСКИЙ И РУССКИЙ ОБРАЗЫ ПРОСТРАНСТВА И ДВИЖЕНИЯ

В высшем произведении болгарской литературы -

балладе-легенде Христо Ботева <Хаджи Димитр> -

очерчен силуэт пространства, как его моделирует бол-

гарское миро-воззрение.

То есть нас интересует не

просто вещественное внешнее пространство, но одно-

временно и духовное пространство - видимое и уста-

навливаемое внутренним зрением.

В сердце Балканских гор лежит, истекая кровью,

юнак-герой, павший в борьбе за свободу: <Лежит юнак,

а на небе // Солнце остановленное сердито печет, //

Жнея поет где-то в поле...> 1

Остановлено солнце в горячий летний полдень (вре-

мя жатвы - высшее и центральное в жизни труженика

гор - болгарского земледельца), и глядят друг на дру-

га, замыкая мировое пространство, тело человека и шар

солнца.

В русской поэзии аналогичную ситуацию мы встре-

чаем в стихотворении Лермонтова <Сон>: <В полднев-

ный жар в долине Дагестана // С свинцом в груди

лежал недвижим я; // Глубокая еще дымилась рана:

// По капле кровь точилася моя>.

То же - да не то^. Уже <полдневный жар> нечто

совсем иное, чем <слънце пече>. <Солнце печет> -

это небесное тело действует: водружает вертикаль и

своей определенностью отгранивает пространство. У Лер-

монтова же дан определенный низ: долина, плоскость,

а вертикаль размыта: <жар> - это марево, скорее об-

ращенность в атмосферу, по сторонам а не вверх.

Даю дословный перевод, так как стихотворный перевод

А. Суркова слишком русифицирует текст и образы,

г)

Учитывая, что при сравнении двух подобных произведений

отличия могут объясняться и индивидуальным своеобразием ав-

торов, и разностью исторической, а не обязательно националь-

ным образом мира, - хотелось бы корректировать свои сооб-

ражения аналогиями и из других авторов, но место этого не

позволяет.

Телесные ощущения передаются скупо русским по-

этом и подробно болгарским: <потонул в крови, лежит

и вздыхает...

глаза темнеют, голова качается> - даже

слишком много телесных ракурсов дано, чтобы они

могли в представлении совместиться в одну позу, на-

пример, <потонул в крови>, значит лежит плашмя - и

<голова качается>. Положение тела обозначено так: раз

<на одну сторону забросил ружье, на другую - саблю,

пополам сломанную>, значит, лежит раскинувшись, рас-

пятый лучом солнца, а его телом крестообразно отгра-

ничены стороны света 1.

Ботев отмечает в своем герое молодость и цвет

мужской силы. Мы ничего не знаем о возрасте и

как выглядит со стороны герой лермонтовского сти-

хотворения и его тело. У Ботева о герое в третьем

лице говорится, у Лермонтова - в первом, но телес-

ные ощущения, которые живее, естественно, я в се-

бе знаю, чем он во мне, - почему-то Ботев через

<он> передает чувствительнее, чем Лермонтов через

<я>. Возможно, для последнего они находятся за по-

рогом восприятия и художественной проблемы. На-

против, лермонтовский герой как-то отрешенно смот-

рит на свое тело, словно на что-то чужое (вспомним

Тютчева: <Как души смотрят с высоты на ими бро-

шенное тело>): <оно> - то, что <не я>. Если тело

юнака потонуло в своей крови: он в ней как земля

в мировом Океане, = то <я> лермонтовского героя

словно издалека взирает, как из него по капле то-

чится кровь - что-то странное, чужое...

Итак, <я> ботевского героя сращено с его телом

всерьез. Потому, чтобы вести о нем разговор, надо

сразу заявить: <Жив е той, жив е!> (<Жив он,

жив!>) Поэт создает космический образ вечно исте-

кающего в горах кровью - вот откуда болгарских

<потоков рожденье>! - но вечно живого телесного

героя (близость к соседнему по Балканам, эллинско-

му представлению Прометея на хребтах телесно му-

чимому орлом, - очевидна).

И кончается стихотворе-

ние вневременной вертикалью: солнце - герой: <Но

рассвело уже! И на Балканах // Юнак лежит, его

^ело и все существо поэтического героя здесь толкуется не

только как мера вещей, но и мироздания, то есть космически,

как у индийского первосущества Пуруши, из расчленения ко-

торого создан мир и все разнообразие в нем.

кровь течет, // Волк лижет его лютую рану, // И

солнце опять печет и печет>.

Был полдень, и была ночь, сумерки и рассвет -

и все же, обойдя круг, время в стихотворении как

началось, так и завершилось горячим полднем. Время

остановлено на вечной телесной жизни героя. У Лер-

монтова оно сразу остановлено на смерти: <И жгло

меня, но спал я мертвым сном>. Тут еще <мертвый

сон> можно понять фигурально - но нечувствен-

ность к телу очевидна. А в конце возлюбленной

снится <долина Дагестана, знакомый труп лежал в

долине той...>.

Таковы отношения <я> героя с его телом. Не мень-

ше различий в отношении этого <я> к миру. У героя

Ботева <уста проклинают всю вселенную>. Он к ней

относится как к своей стихии, лично кровно заинтере-

сованно - и потому не равнодушен к окружению, а

проклинает (значит - любит) его. Он сращен с все-

ленной. Она продолжение его космического тела. И

потому, когда болгарский поэт поет о бессмертии бор-

цов за свободу, он в одно представление сливает бес-

смертие духовное: в песне, памяти людей - и лелеянье

юнака лоном природы. <Тот, кто падет в бою за сво-

боду, не умирает, его жалеют Земля и небо, зверь и

природа, и певцы песни о нем поют... Днем ему тень

охраняет орлица и волк ему кротко лижет рану.

Над

ним сокол - юнацкая птица, -и он о брате, юнаке,

заботится>.

Здесь он при себе, у себя дома. Мир - не чуж-

дая арена, где умирает гладиатор и чей дом далече

(по горизонтали где-то), а вот он вокруг: космос -

гигантская болгарская <къща> (дом, куща). И именно

можно сказать: мир вокруг. Космос кругл: располага-

ется по мировой вертикали, или эллиптичен - вытя-

нут вверх По ней. Хотя нет - скорее кругл, ибо

верх в ботевском стихотворении не только точка:

солнце и месяц, но и плоскость, крыша - <свод не-

бесный>, на котором <звезды обсыпят всю вселен-

ную>^ И очень развиты и плотно заселены бока и

стороны: Балканы, жница в поле, лес, зверь, волк,

^ На юге небо высоко - звезды низко, в России же небо

низко - звезды высоко.

сокол и видения того, что здесь, около и над ним:

самодивы (русалки), дух Караджи.

А каково отношение лермонтовского героя к миру?..

Хотел сказать <вокруг>, но осекся, ибо как раз не

кругл мир <окрест> ^ (как Радищев взглянул в стороны

и дали России) него, но скорее эллиптичен, вытянут и

разомкнут по горизонтали. В самом деле: над ним и

вокруг него вроде тот же космос, что и в ботевском

стихотворении: полдень, горы, <И солнце жгло их жел-

тые вершины // И жгло меня - но спал я мертвым

сном>. Тоже установлена мировая вертикаль, но он ле-

жит, словно отвернувшись от нее, не замыкая ее на

себя, а отворачивая, преломляя падающий на него луч -

куда-то вдаль, в сторону, вбок: <Под ним струя светлей

лазури, // Над ним луч солнца золотой. // А он, мя-

тежный, просит бури...> В <Парусе> та же структура

духовного пространства: отрицается устойчивость и

блаженство вертикали (<под> и <над> так хорошо!) и

утверждается тяготение вдаль (<мятежный> и мятется,

как метель).

Итак, в стихотворении Лермонтова <Сон> тот же

космос, что и у Ботева, подан как совершенно чужой:

<Лежал один я на песке долины; // Уступы скал тес-

нилися кругом, // И солнце жгло их желтые вершины

// И жгло меня - но спал я мертвым сном>.

Солнце может иметь прямое отношение к <ним>; к

вершинам, к лазурной струе - это их частное дело, -

но как только с тем же отношением обращается ко

мне, тут уж номер не проходит: я отворачиваюсь и

сплю и уношусь мыслию прочь: <И снился мне сияю-

щий огнями // Вечерний пир в родимой стороне>.

Ге-

рой Ботева телесными очами и всем существом отно-

сится к тому, что вокруг и здесь, - а тут <я>, оставив

мертвым хоронить мертвых: и свое тело, и мертвые

(т.к. чужие) долины, вершины и солнце, - духовными

очами, сновидением уносится в сторону = в страну

родную. Не случайно русский язык обозначает землю,

<территорию>, на которой (т.е. вертикально, казалось

бы) располагается население, - как бок, как сторону

(<родимая сторонка>). Значит, глубоко во внутреннем

самоощущении народа как родные, ему присущие вос-

^ Вот пример того <дразнения>, каким один естественный

язык зацепляет странности для себя в чужестранном образе ми-

ра и через которые они взаимно самопознаются.

принимаются именно горизонтальные тяготения: что

ему пристало располагаться вдаль, вширь, <ровнем-глад-

нем> (Гоголь). Недаром и <божий человек> в России

назывался - <странник>.

Какая же точка времени избрана как основная и ин-

тимно присущая русскому миру? Не забудем, что это

сон - как, кстати, и <Хаджи Димитр> тоже по жанру

есть сон истекающего кровью героя. А сны если и обма-

нывают в плане конкретно-практических приложений к

дневной жизни этого человека, верно выражают интим-

ный образ сущности мира, как она представляется этому

человеку (народу). Потому для выявления национальных

моделей мира анализ классических в литературе данного

народа снов - чрезвычайно плодотворен, ибо в них (что

у трезвого на уме, то у пьяного на языке) высказывается

неосознаваемое. Итак, если в болгарском стихотворении -

вертикаль полдня и рассеянная плоскость суммарно взя-

той ночи, и обе поры даны как свое, присущее время,

как свой дом во времени, то русскому, в окружении чу-

жого времени - полдня - снится вечер = тоже сторо-

на, бок суток.

Сумерки, заря утренняя, и <звезда печаль-

ная, вечерняя звезда>, чей <луч осеребрил> (т.е. свет как

распростертый блеск, на плоскости дается, - ср. также

<кремнистый путь блестит>, а не точечно: как укол луча

по вертикали), - именно эти грани света и тьмы, момен-

ты восхода и захода, когда светила располагаются на го-

ризонте, вдали, - наиболее говорят русскому мировоз-

зрению. Примеров больше не привожу, ибо их не счесть.

Что же совершается в этом, своем, родном простран-

стве и времени: в родимой стороне вечером? <Меж

юных жен, увенчанных цветами, // Шел разговор весе-

лый обо мне>. То есть было его присутствие, выходит,

там существовало его <я>. <Но в разговор веселый не

вступая, // Сидела там задумчиво одна>. Только было

мы уловили точку его твердого присутствия, вертикаль-

ного укоренения в бытии, как на нас надвигаются те же

<но> и <один>, - как и там, где его тело, в долине Даге-

стана. Значит, и здесь мнимо его присутствие, И то су-

ществование, которое здесь, в этом тоже, оказывается,

чуждом окружении, единственно равно ему: <она> -

как душа его истинная - в разговор не вступала - так

же как там его <я> равнодушно смотрело на кровоточа-

щее свое тело и горы, и долины кругом, не вязко бььло с

ними слито. <Разговор о> нем в отношении к <ней> фун-

кционально равен отношению его тела и его <я> там. Он

истинный - столь же мало и мнимо присутствует в раз-

говоре о нем, как там он не вязко слит со страданиями

его кровоточащего тела.

<И в грустный сон душа ее младая // Бог знает

чем была погружена>.

Ее = его душа теперь пребывает также отвернув-

шись (как недовольная <душенька> старухи в <Сказке

о рыбаке...> Пушкина) и от этого, теперь, вроде, роди-

мого космоса. Значит, и здесь она не при себе: ни в

одной вертикали, точке и ни при каких корнях, ибо

ей в любом месте присуща, родима именно - сторон-

ка. <И снилась ей долина Дагестана; // Знакомый труп

лежал в долине той>.

<Знакомый> здесь означает <живой>. Ибо и там и

там окружение - чужое. И хоть он умирает, а это

остается: скалы, свет, жар, пустое веселье и слова, -

оно все безжизненно и мертво: это мертвые скалы,

свет, жар, веселье, слова. Лишь во взаимной думе, об-

ращенности друг к другу мыслей и любви - подлинное

присутствие. Не жизнь одного, но взаимная жизнь -

это и есть истинная единица, монада бытия ^

Итак, круг замкнулся. Нет, не круг, а именно эл-

липс, вытянутый по горизонтали. Действительно, в про-

странстве этого стихотворения два фокуса - как мни-

мых центра и средоточия: <я> в долине Дагестана и

<она> на вечернем пиру. И оба глядят в сторону друг

на друга (а не по вертикали, как юнак и солнце в

болгарском космосе). И здесь главное - не замкну-

тость, определенность пространства с боков (как в бол-

гарской картине - замкнутость его с верха и низа),

но именно эта идея неприсутствия в точке и открытости

в даль.

Соответственно в русской логике основное опреде-

ление и формула: <это (все) -не то, а (что?) ...>,

т.е. как бы отказ от о-предел-ения = ограничения и воп-

росительность, а не утвердительность <что>.

^ В ботевском стихотворении тоже присутствует она, милый

женский образ. Но он здесь: над ним и вокруг него: <И само-

дивы в белых одеждах, // Чудные, прекрасные, песнь запевают,

// Тихо спускаются на траву зеленую и, подойдя к юнаку, са-

дятся>. Это - чувственный рай, населенный гуриями. То же

самое и в заботах природы о юнаке: <Днем ему тень охраняет

орлица // И волк ему кротко лижет рану>, - фиксированы

ощущения тела: блаженство представлено как турецко-болгар-

ский <кейф>.

Ибо замкнутость, симметричность хоть и встречается

у Лермонтова (<Утес> и Тучка золотая, <Сосна> и Паль-

ма), но это та грань его, которая ближе к западноевро-

пейской поэзии (недаром <Сосна>, перевод из Гейне -

как раз для немецкой гносеологии характерно равнове-

сие антиномий: с одной стороны - с другой стороны).

Образ пространства у русских художников скорее

асимметричен, и его лучше представить не в виде эллип-

са (как раз замыкания, пределов, сведенности концов с

концами тут нет), но в виде однонаправленной

бесконечности: i-> <> (вспомним <Над вечным

покоем> Левитана: низкое, плоское небо и заворажива-

ющая даль). Последняя присутствует в каждой стороне

и этого стихотворения <Сон>, если бы они были разведе-

ны, не гляделись друг на друга. Так это, например, в

<Эхе> Пушкина: <тебе ж нет отзыва...> - от <я> импульс

уходит в безответную даль: или как Гоголь вопрошал

Русь: <Куда же несешься ты? Дай ответ. Не дает отве-

та...>: или в <Парусе> того же Лермонтова.. ^

Герою русского космоса иногда тоже является ми-

ровая вертикаль - и тогда это грандиозное (ибо ре-

дкое) событие прозрения. На поле Аустерлица князю

Той же логикой горизонтальных тяготений продиктована ре-

акция русского царя Иоанна IV на уговоры Максима Грека не

ехать с женой и младенцем на богомолье в Белоозеро (в выпол-

нение обета, данного в болезни), а творить угодное Богу, оставаясь

на месте: лучше устроить вдов, сирот, матерей, обесчадевших по-

сле казанской осады, <утешить их в беде, собравши в свой цар-

ствующий город, чем исполнить неразумное обещание. Бог вез-

десущ, все исполняет и всюду зрит недремлющим оком; также и

святые не на известных местах молитвам нашим внимают, но по

доброй нашей воле и по власти над собой>. Этот рассказ А. Кур-

бского (цит. по <Истории...> С.М. Соловьева. - М., 1960. -

Кн. Ill .- С, 532) проясняет, почему в России не органичен был

бы протестантский вариант христианства (укоренившийся в плот-

но населенных странах Запада), предполагающий прямые, <вер-

тикальные> отношения человека и божества - без посредников

в виде лиц, образов и мест. Если Бог, бесконечность, <там> -

вверху, то до него равное расстояние от каждой точки на земле,

и можно сообщаться с ним, оставаясь на месте. Если же беско-

нечность и <там> располагаются вдаль - то к ним надо идти, во

всяком случае, непременно уйти, сняться с места (которое обре-

тает фетишистский характер <заколдованного места>) - ср. уход

Льва Толстого. И бесконечность и истина в итоге осуществляется

и достигается не в точке (определенном месте), но в вечном пре-

бывании в пути. И потому для русского царя были не убедитель-

ны доводы более европейца Грека, внятные уже и поселившемуся

в Литве князю Курбскому, - и он упрямо отправился в путь.

Андрею открылось небо. Также и пушкинскому про-

року открылся <И горний ангелов полет, // И гад мор-

ских подводный ход, // И дольней лозы прозябанье>

(хотя учтем, что у Пушкина это библейский мотив -

именно иудейским патриархам и пророкам часто явля-

лись столп и лестница мира). Но, как и князю Андрею,

бесконечность мира разверзлась как бездна и верти-

каль лишь на миг, - и то для того, чтобы побудить

его, нося ее теперь в сердце своем, идти в даль и

обходить моря и земли 1. То же самое и лермонтовский

пророк, который живет в пустыне, <как птицы, даром

божьей пищи>, т.е. в таком же слиянии с природой,

что и ботевский юнак: <Мне тварь покорна там земная;

// И звезды слушают меня, // Лучами радостно играя>, -

все же, как в ему присущих действиях, показан тогда,

когда из городов бежал он, нищий, или <когда же через

шумный град> он пробирается торопливо...

В сопоставлявшихся стихотворениях Ботева и Лер-

монтова болгарский и русский космосы представали

еще в статическом состоянии: лишь в своих потенци-

альных напряжениях и тяготениях. Теперь же нам

предстоит уяснить болгарский и русский образы дви-

жения.

Какой же вид приобретает в болгарском космосе

восстание?

Лучший ответ на это дает поэма Гео Милева <Сен-

тябрь> и ее сопоставление с ее старшими духовными

братьями в России: <Двенадцатью> Блока и <150 000 000>

Маяковского.

Сразу обращают внимание цифирные названия в

России и календарно-земледельческие в Болгарии: сен-

тябрь - месяц жатвы, обильных (жертво)приношений

плодов земли небу. Болгарская схема - это восстание

покрова земли, выпрямление во весь рост, пробивание

потолка неба, ибо созрел плод гнева, - и погром, жат-

ва, вихрь и пули, проносящиеся по горизонтали и ска-

шивающие, Идут - враждебные силы: войска, вихрь.

А народ - встает.

^ Национальный образ пространства прекрасно выражает

язык. Например, болгарское слово, соответствующее русскому

<приблизительно> - <горе-долу> (буквально: <вверх-вниз>). По-

мимо того, что <близить> - горизонтально направленное дви-

жение, сама приставка <при> еще указывает на бок, подход к

точке со стороны.

В России - почти обратная схема. Ветер и Двенад-

цать - идут, а <на ногах не стоит человек>. Это не-

чисть вертикальна или пригибается (<стоит буржуй на

перекрестке...>). У Маяковского так вообще космиче-

ский поход, словно переселение вселенной: <Идем!

Идемидем! Не идем, а летим! Не летим, а молньимся!>

В первой главе, изображающей сбор в поход, на нас

обрушивается орда глаголов. Какие разнообразные дви-

жения на просторах России могут совершаться! - вот

что обозревает поэт.

Ход мысли в первой главе поэмы Гео Милева^ та-

ков: <Из темных долин всех гор дебрей пустынных

голодных полей... по путям поворотам... чрез межи и

холмы глухие овраги... камнепады воды... луга сады ни-

вы... болота (какие? - Г.Г.) оборванные грязные голо-

дные... без роз и песен... на спине с тряпичными тор-

бами в руках - не с блестящими шпагами, а с про-

стыми палками... старые и молодые ринулись все ото-

всюду - как выпущенное стадо слепых животных...

(за ними - ночи окаменелый свод) полетели вперед

без строя неудержимый страшный великий НАРОД>

(курсив мой. - Г.Г.).

Выписка ясно показывает, чтб важно для болгарско-

го поэта. У Гео Милева преобладание имен: существи-

тельных и прилагательных. Болгарский поэт отвечает

на основные для болгарского мировоззрения и воспри-

ятия человека вопросы: <Кой си? Отде си? Какво ра-

ботиш?> (Кто ты? Откуда? Что делаешь?) - и дает

подробное описание и перечисление: кто и какие это

люди. В центре внимания - твердые вещи, индивиды

- неделимые, но разъемлемые: соединяемые, но не

сливаемые, не переливаемые друг в друга. Для русских

же поэтов - <дело не в личности, братия>, как писал

Демьян Бедный, а в ее <занятиях> (<Личность может

переменить занятия>). Предметы, личности взаимозаме-

нимы. Потому мало имен: <Что в имени тебе моем?>

А у болгарского поэта лишь в конце главы появляются

два глагола: <ринулись... полетели> - бедновато. Но

это естественно: разнообразие горизонтальных движе-

ний мало ведомо Болгарии. Зато какое поразительное

обилие и любовное ощупывание и перечисление всех

'Милев Гео. Избр. произведения. - София, 1960, -

С. 54-78.

мест и местечек - тех котловин, где люди вырастают

вертикально во круге своих домов и сел!

У поэтов России сразу дается общее марево Две-

надцати, Ста пятидесяти миллионов, и потом уж оно

более или менее расчленяется на голоса. У Блока вихрь

голосов дан сразу, в первой главе, - но это перезвон

ветра, звучание марева, а люди предоставляют миро-

вому оркестру только свои глотки для извлечения зву-

ков: люди - лроходлые. У болгарина же место и людл -

исходные, первоначала, отделенные друг от друга, са-

мостоятельные, устойчивые целостности. Их акция: они

стекаются на собор 1, а не собором, артельно прут в

космос, за рубеж. Поэт словно дает макет разнообраз-

ной и миниатюрно расчлененной поверхности, тела

Болгарии: с незаоблачными высотами ее гор, обозри-

мыми долинами, маленькими извилистыми речками -

все по мерке человеческой! - и выковыривает, выко-

лупливает из каждой котловины^ по человечку. Но са-

модовлеющее бытие индивида и его дома - та дан-

ность, с которой начинается дело. Вот почему не с

числа, а с перечисления начинается болгарская поэма.

В характеристике людей очень дифференцировано

состояние тела и одежды: ведь одежда - это дом,

<къща> на человеке. Не унизительно для земледельче-

ски-скотоводческого народа звучит и сравнение с вы-

пущенным стадом (что оказывается за порогом русско-

го художественного сознания, которое восприняло бы

это как унижающий духовность человека <биологизм>).

Правда, Ботев в стихотворении <Георгиев день> пере-

нимает русское отрицательное восприятие стада и бе-

^ <Собор> - праздник местностей в Болгарии: каждое село

имеет свой день. когда земляки, где бы они ни жили и ни

работали - в Софии, в Добрудже, в Родопах, - стекаются в

родное село.

г)

-Советский поэт Владимир Соколов обратил внимание на

<приземисто малый рост> болгарских церквей, что связано было

с тем, что турки запрещали болгарам строить слишком высокие

церкви. <А церкви нет-нет и рождались. Но чтоб сохранить вы-

соту, они в глубину зарывались, в земную, в родимую ту. Цер-

квушки невидные эти, две трети тая под землей, казались по-

ниже мечетей, а были повыше иной>. Здесь этому явлению дано

историческое объяснение, но оно связано вообще с болгарским

способом организации пространства: сила и красота Болга-

рии - во врастании, пускании крепких и разветвленных кор-

ней в той или иной котловине - нижней стороне закругленного

болгарского космоса.

рет эпиграф из Пушкина: <К чему стадам дары свобо-

ды? Их должно резать или стричь>, - но в ходе сти-

хотворения сказывается интимное ощущение народом-

овчаром стада овец и симпатия и сострадание к нему,

а не отвержение.

В поэме Гео Милева вы получаете четкую ориен-

тированность в объемном пространстве: <из> - верти-

каль, <по> - горизонталь, <через> предполагает глуби-

ну, плотность. К объему чуток болгарский поэт и в

подходе к человеку: показывает, без чего он, с чем,

что на нем, что в руках, - та же объемная ориенти-

рованность пространства при постройке образа челове-

ка сказывается уже как скульптурность. Наконец, об-

рамляют это истечение и стечение народа образы ут-

робы и свода: <Ночь рождает из мертвой утробы ве-

ковую злобу раба> - первые слова поэмы, а <зад тях -

на нощта вкаменения свод> (<за ними ночи окаменелый

свод>) - слова, почти завершающие первую главу. Это

создает ощущение космоса как внутренности, полости

шара. Тут же, через строчку, в начале второй главы

устанавливается вертикаль как ось этого мира: то <Под-

солнухи взглянули на солнце>, - что напоминает вза-

имное лицезрение юнака и солнца в <Хаджи Димитре>,

солнца и мальчика под мостом в новелле <Жаркий пол-

день>.

Само восстание изображено как вздымание <тысяч

черных рук - в красный круг простора>. Образ -

совершенно алогичный для русского сознания, у кото-

рого <простор> автоматически вызывает образ без-

брежного пространства: простор - даль и ширь, но не

круг. Вспомним гоголевский образ России как необъ-

ятного простора. А <круг простора> - есть как раз

объятие необъятного.

Кульминация восстания - удар по миру, и подан

не как удар с размаху и наотмашь, а как провокация

людьми неба на удар грома и молнии: знаменами чешут

его - <вознесли вверх в порыве красные знамена>, а

потрясая воздетыми руками, выдаивают из него силу

небесную и карающую: <Блеснула над родными Балка-

нами, воздвигшими столб (<пьп> - <пуп>. - Г.Г.) про-

тив неба и вечного солнца, молния, - и гром хряснул

прямо в сердце гигантского столетнего дуба>... не в

вершину, не в ствол, а в сердце - даже дуб видится

как полость. Удар с неба совершился (<Камень пал с

неба> - излюбленная пословица и структурный образ

в сатирах Ботева, Смирненского) - и растекается по

телу Болгарии.

Снова следует перечисление: <быстролетнее эхо по-

неслось на холм вслед за холмом далеко чрез вершины

громады к стремнинам долинам в каменные дупла... и

эхо слилось с далеким рокотом водопадов... с громом

рухнувших в бездну>. Это перечисление аналогично

первоначальному, только тогда из, а теперь в-и в

итоге опять шар прорисовался, замкнулась внутрен-

ность мира,

Наконец, когда жестокость борьбы достигла преде-

ла, тогда <осень полетела дико разорванная в свисте

(букв. <писки>, не <свист> - не та труба пространст-

ва. - Г.Г.), вихре и ночи... кровавый пот проступил на

спине земли, В ужасе и трепете припали к земле вся-

кая хижина и дом. Погром! Треск проткнул небесный

свод>. Выход в бесконечность совершился - как в

верх мира. Но при этом пробили дно в небосводе -

<продьни>.

В России вихрь, буря разбрасывает или собирает

людей, как листья, и само восстание есть вихрь, поход.

Вихрь у болгарского поэта заставляет людей глубже

врасти в землю, ибо вихрь, горизонтальное движение -

атрибут черной силы вторжения: это направление зал-

пов, А земля, напротив, вздыбливается людям навстре-

чу, вверх, и павшие жертвами - словно колли <кро-

вавого пота земли>. (Вспомните блоковский образ <пу-

зырей земли> - человека, как чего-то более воздуш-

ного, невесомого.)

<Народ> называется болгарским поэтом <бури яро-

стный плод> - рифма и образ, странные для русского

сознания, где народ, мир, собор - это то, что сразу

дано как первоначально, и именно буря есть его плод,

результат его движения. Точнее, народ и вихрь даны

как тождество. Здесь же образ плода естествен. Пе-

речисление в первой главе, сбор народа из разрознен-

ного - это как стебли поднимаются, готовые на жатву.

Народ чувствует себя единым, совокупным именно в

жатве, жертве. И это - важная черта болгарской кар-

тины мира. До недавнего времени в Болгарии, в общем,

было так: болгарин пускал корни, трудился, порождал

дом, детей, виноградник и т.д., опираясь на усилия сво-

его семейства или рода (<задруги>). Круг своего бытия

болгарин ощущает уже как село, городок - осенью,

зимой, то есть уже не в работе, а в отдыхе, веселье:

тогда время свадеб, именных дней, множество празд-

ников земледельчески-религиозного календаря. Но для

веселья, радости достаточно объема села, городка (все-

народным бывает уже не веселье, а ликование, торже-

ство): болгарин чувствует себя в нем не Ганевым, а

брациговцем, копривщинцем^. Нет еще основания чув-

ствовать себя болгарином.

Это чувство приходило от вторжения чуждой силы:

турок, греков - унижающих не Ганевых за то, что они

Ганевы, и не брациговцев за то, что Брацигово плохо, но

людей именно как народную целостность - за то, что

они болгары. На эти импульсы и реагирует чутко болга-

рин, и малейшее прикосновение, боль где-то вдалеке -

доносится во все концы. Ведь тело страны плотно, и <мо-

лекулы> переплетены друг с другом разветвленнейшими

родственными и земляческими связями.

В болгарской литературе много изображений

зверств, крови, ужасов: <Несчастное семейство> Дру-

мева, <Под игом> Вазова, <Записки о болгарских вос-

станиях> Стоянова, <Сентябрь> Гео Милева, <Хоровод>

Страшимирова и т.д. И когда болгарские мотивы про-

никли в русскую литературу (<Кирджали> Пушкина и

рассказ о детстве Инсарова в <Накануне>), в ткани

русского повествования особенно ощутима экзотич-

ность телесно-кровяного элемента: называние зверств

своими именами. (Русское сознание и литература в

этом проявляют ту же стыдливость, что и в телесном

выражении горя, как об этом уже говорилось выше.)

И не в том дело, будто они больше мук испытали или

жертв в борьбе принесли, чем другие народы. Но у

русских, например, у которых, как поля немереные,

так и гекатомбы жертв несчитанных, - <безымянные

на штурмах мерли наши> (Маяковский). В Болгарии же

в каждом селе, городке есть или <костница>, или чтит-

ся <лобное место> одного или нескольких героев или

просто павших^ - все имена известны и на счету.

Здесь имена важны - как учтенность имен существи-

Брацигово, Копривщица - села-городки в Болгарии (как

<полис> = город-государство в Элладе).

у

Так, в церкви села Батак, где во время Апрельского восста-

ния 1876 г. было вырезано башибузуками почти все село, в

мемориальной записи стоят рядом слова: <геройски загинали>,

<зверски избити> = <геройски погибли>, <зверски перебиты> -

как выражения синонимические.

тельных и прилагательных в начале поэмы Гео Милева.

Но весь секрет в том, что в России бывает не видно

и огромное, а в Болгарии остро ощутимо и малое -

причем ощутимость пропорциональна не только вели-

чине боли, но и плотности тела, по которому она рас-

пространяется.

И в поэме Гео Милева восстание изображено во

многом как <клане> - избиение. Если русские изобра-

жения народных восстаний - даже жестоко подавлен-

ных: Разина, Пугачева (значит, дело здесь не в том,

что болгарские восстания оканчивались поражением, а

русские бывали победоносными, но в том, чтб запоми-

налось и поражало народное сознание), - акцент де-

лают на их метании по России и сметании ими встре-

ченного на пути, на том, как славно они погуляли, что

мятель, - то болгарский акцент в изображении вос-

стания - на смятении.

Образ жатвы и жертвы - здесь основной. <Непре-

станно носится ужасный марш топора - ударов о

кость. Запахло живым мясом>, и страна названа <кро-

вавый курбан богов>. А <курбан>, как поясняет Сава

Чукалов в болгаро-русском словаре, значит - <(араб.)

нар. 1. У стар. Жертвенное животное. 2. Рел. Обрядное

угощение из жертвенного животного. 3. Перен. устар.

Жертва (обычно - невинная)>. Снова страна - как

сбитое тело. И закономерно является один герой, воп-

лощенный Сын Матери-Болгарии: поп Андрей выпрям-

ляется во весь свой страшный рост и виснет на <черно

бесило> - на виселице, как дьякон Васил Левский в

стихотворении Ботева. Выпрямляется и виснет - дви-

жения по вертикали вверх и вниз - те же, что отме-

чались выше в символике восстания: прободение неба

и ответный удар в землю.

У Блока 8 из 12 главок поэмы начинаются образами

движения в пространстве: 2. Гуляет ветер, порхает

снег. 3. Как пошли наши ребята. 4. Снег крутит, лихач

кричит. 6. ...Опять навстречу несется вскачь. 7. И опять

идут двенадцать. 10. Разыгралась чтой-то вьюга.

11. ...И идут без имени святого. 12. ...Вдаль идут дер-

жавным шагом...

У Гео Милева первые стихи в девяти из тоже две-

надцати главок поэмы обозначают изменение состоя-

ния, т.е. движение во времени: 1. Ночь рождает из

мертвой утробы. 2. Ночь рассыпается блесками. 5. На-

род восстал. 6. Блеснул над родными Балканами. 7.

Начинается трагедия. 8. Первые пали в крови. 9. Вой-

ска наступали. 10. Осень полетела. II. Тогда настало

самое ужасное.

Точнее: и здесь некоторые стихи, кроме времени,

обозначают и движение в пространстве, но автор оза-

бочен последовательностью событий: что после чего -

а это совершенно не важно русскому поэту, который

передает одновременно и разнонаправленно движущи-

еся пласты, ритмы, голоса бытия в революционном вих-

ре. У него даже временные обозначения: <и опять...> -

суть вынужденный временным искусством слова спо-

соб передачи того, что рядом, через то, что после.

И это различие вполне соответствует русской и бол-

гарской структуре мирового пространства. В опреде-

ленной, замкнутой и плотной Болгарии движение ухо-

дит в рост, во время: это - движение, создающее

органическое тело, а разные моменты движения - фа-

зы созревания. Его модель - вырастающий стебель.

А модель русского движения - дорога. Это основной

организующий образ русской литературы. И недаром

дороге предоставлен особый голос в поэме Маяковско-

го: <Дорогу дорогам! Дорога за дорогой выстроились в

ряд. Слушайте, что говорят дороги>.

<< | >>
Источник: Гачев Г.. Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. Серия: Технологии культуры. Издательство: Академический Проект, 512 стр.. 2007

Еще по теме БОЛГАРСКИЙ И РУССКИЙ ОБРАЗЫ ПРОСТРАНСТВА И ДВИЖЕНИЯ:

  1. 4.3. Субъектный потенциал технологизации социального
  2. ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУСИ
  3. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  4. § 1. Пограничная безопасность: проблема формирования концептуальных основ
  5. Гераклит (фр. 95)
  6. НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИГРЫ
  7. БОЛГАРСКИЙ И РУССКИЙ ОБРАЗЫ ПРОСТРАНСТВА И ДВИЖЕНИЯ
  8. ЧЕЛОВЕК - ДЕРЕВО И ЧЕЛОВЕК - ЖИВОТНОЕ
  9. КОСМОС ИСЛАМА
  10. В. Б. Еворовский ДУХОВНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА ЖИТИЯ И ТВОРЧЕСТВА ЕФРОСИНЬИ полоцкой
  11. Внешние идейно-философские влияния
  12. 1981 Механизм Смуты (К типологии русской истории культуры)
  13. “КАТЕХИЗИС СЛАВЯНОФИЛЬСТВА" ?
  14. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  15. Глава V. Половцы
  16. Из истории сопоставительных исследований в языкознании
  17. §2.1 Феномен сакрализации института власти в свете формирования евразийской идеологии
  18. Глава вторая. Реймсское Евангелие
  19. ГЛАВА ПЕРВАЯ Начало
  20. Лекция 3. РАЗВИТИЕ ПСИХОЛИНГВИСТИКИ И ЕЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С ИНЫМИ НАПРАВЛЕНИЯМИ В ЛИНГВИСТИКЕ