<<
>>

О роли случайных факторов в литературной эволюции

Если рассматривать эволюцию как развертывание текста во времени, то она изоморфна нарративу. Модель литературной эволюции, разработанная Виктором Шкловским и Ю. Н. Тыняновым, была описана последним в понятиях «центр — периферия системы».

Тынянов писал: «5 эпоху разложения какого-нибудь жанра — он из центра перемещается в периферию, а на его место из мелочей литературы, из ее задворков и низин вплывает в центр новое явление (это и есть явление «канонизации младших жанров», о котором говорит Виктор Шкловский)»200. Этот же процесс можно было бы описать как постоянное превращение внесистемного в системное и наоборот. Такая постановка вопроса вводит активность воспринимающего: именно он читает некоторый данный ему текст таким образом, чтобы подчинить его какому-то новому коду, с позиции которого случайное сделается релевантным, а релевантное — лишенным значения. Такая постановка вопроса подчеркивает смыслообразующий характер игры между текстом и кодом (текст перестает восприниматься как автоматическая реализация кода средствами некоторой пассивной знаковой материи) и активную роль адресата.

Однако при всей очевидной плодотворности этой модели сопоставление ее с реальной историко-литературной эволюцией вызывает некоторые вопросы. Даже если оставить в стороне те эволюционные процессы, которые подобным образом не объясняются и требуют для себя иных моделей, остается существенный вопрос: почему центр и периферия системы не просто меняются местами, а создают в процессе этого обмена ряд совершенно новых художественных форм? С этим связан более общий вопрос: эволюция фактов культуры сложно сочетает в себе повторяющиеся (обратимые) процессы и процессы необратимые, имеющие исторический, то есть временной характер. Модель «центр-периферия», при поверхностном ее истолковании, объясняет циклические процессы и как бы противоречит наличию необратимых.

Однако концепция Тынянова дает возможность более глубокого ее истолкования. Для этого следует рассмотреть функцию случайных событий в истории культуры.

Уже в звене «код-текст» наличествует вероятность, поскольку сообщение реализуется в вариативном разбросе вокруг некоторого инварианта. Переход от структуры как потенциальной возможности к тексту как ее реализации уже вводит момент случайности. А это связано с возможностью множественности интерпретаций текста. Нам уже приходилось отмечать особенность сложно построенных текстов (в частности, текстов культуры) — их внутреннюю диалогичность, зашифрованность одновременно несколькими кодами, что обусловливает их способность генерировать новые сообщения. Приходилось также отмечать, что в реальном функционировании культуры весьма часто не язык предшествует тексту, а текст, первичный по своей природе, предшествует появлению языка и стимулирует его. Новаторское произведение искусства, равно как вырванные из их исторических контекстов отдельные археологические находки (а по сути дела, всякая личность другого), первоначально даны нам как тексты на никаком языке. Нам дано знать, что это тексты, но код для их прочтения предстоит нам сформулировать самим.

Рассмотрим в этой перспективе роль случайных явлений. Следует подчеркнуть принципиальное различие, с этой точки зрения, познавательных и креативных процессов. В этом различие науки, с ее перевесом в сторону познавательную, и искусства, с его креативной доминантой. Познание уже существующих объектов естественно ориентировано на отстранение случайного и выделение закономерного инварианта. Объект науки расположен во времени прошедшем-настоящем, он уже существует. Объект создаваемый расположен в настоящем-будущем: случайно сложившись в настоящем в силу некоторого стечения обстоятельств, он может сделаться источником новой закономерности, породить новый язык, в перспективе которого он уже ретроспективно перестанет выглядеть случайным.

Как принадлежащие одному и тому же культурно-синхронному срезу, научная идея, открытие, с одной стороны, и произведение искусства, с другой, выступают как бы в едином ряду, и при построении типологических моделей ими традиционно пользуются как однотипными фактами.

Так, один из наиболее ярких представителей школы «La nouvelle histoire», автор типологического исследования, посвященного цивилизации Ренессанса, Жан Де- люмо, ставит в один ряд «гуманистов, деятелей искусства, промышленников, инженеров, математиков» этой эпохи, а главные черты ее типологии видит в «отказе от средневековой теологии, новых возможностях демографической подвижности, техническом прогрессе, морских путешествиях, новой эстетике, обновлении христианства»201.

Оправданность такого подхода в аспекте исторической ретроспекции порой заслоняет глубокое различие этих фактов. Обратим внимание на то, что одно и то же открытие может быть сделано (и, как правило, делается) несколькими учеными независимо друг от друга. Более того, если предположить, что ученый N в силу несчастливых обстоятельств (например, ранней смерти) не сделал этого открытия, то оно, бесспорно, все же будет сделано. В сфере искусства возможно одновременное создание текстов, каким-либо образом сближающихся, но повторение этого текста невозможно. В равной мере не созданный в сфере искусства текст так и останется несозданным. Между тем «несоздание» его может изменить весь последующий исторический процесс. Очевидно, что «Божественная комедия» Данте или романы Достоевского оказали воздействие не только на историю искусств, но и на всю историю цивилизации Италии, России и человечества в глобальных масштабах.

Роль случайных процессов в художественном текстообразовании, конечно, не доминирующая, но все же весьма активная. Уместно вспомнить то место из «Анны Карениной», где Толстой с явно автобиографической инто нацией описывает процесс творчества. Художник Михайлов мучительно не может найти позу для фигуры человека. «Рисунок был сделан прежде; но он был недоволен им. „Нет, тот был лучше... Где он?“ Он пошел к жене

и, насупившись, не глядя на нее, спросил у старшей девочки, где та бумага, которую он дал им. Бумага с брошенным рисунком нашлась, но была испачкана и закапана стеарином. Он все-таки взял рисунок, положил к себе на стол и, отдалившись и прищурившись, стал смотреть на него.

Вдруг он улыбнулся и радостно взмахнул руками.

— Так, так! — проговорил он и тотчас же, взяв карандаш, начал быстро рисовать. Пятно стеарина давало человеку новую позу»202.

Может показаться, что в данном случае нет отличия от многих известных случаев, описывающих то или иное внешнее событие, натолкнувшее ученого на крупное открытие, например от апокрифического яблока Ньютона. Между тем отличие здесь принципиальное. В случае с Ньютоном, как и в других многочисленных аналогичных примерах, случайность входит в процесс научного творчества, а не в его результат. Случайным образом открывается неслучайный текст. Само слово «открытие» указывает на спонтанное существование текста до того, как его случайно «открыли». Это напоминает икону, которая не создается иконописцем, а пресуществует в некотором идеальном пространстве и только открывается достойному. Как и законы объективного мира, она «ищет явиться». В обоих случаях перед нами не автор, а «открыватель» того, что было создано природой или Богом, и в том, что он открывает, нет места случаю. Когда же речь идет о художественном тексте, то случайность входит не только в процесс творчества, но и в его результат.

Наличие в художественном тексте нерелевантных элементов создает резерв будущих до- и переорганизаций, на чем основывается возможность корреляций с будущими контекстами. Однако дело к этому не сводится. Появление случайных текстов способно коренным образом изменить всю семиотическую ситуацию. Так, например, структура «Евгения Онегина» сложилась относительно случайно. Б. В. Томашевский полагал, что, работая над первой главой, Пушкине вообще не предполагал продолжения, рассчитывая ограничиться «отрывком из романа» (как он сделал с «Братьями разбойниками» — «отрывком из поэмы»). Создание романа и публикация его отдельными главами, с порой большими перерывами между ними, было навязано биографическими обстоятельствами, в ходе которых менялся замысел автора. Окончив шестую главу, Пушкин полагал, что завершил первую его часть, то есть рассчитывал на еще приблизительно такое же количество глав.

Продолжение, насколько можно судить, мыслилось в аспекте широкого авантюрного сюжета, столкновения разнообразных картин и характеров. Вместо этого Пушкин круто оборвал роман на восьмой главе, что отчасти явилось для него самого неожиданностью. Однако сложившийся в таком виде роман сделался фактором, не только решительно переменившим ситуацию в последующей русской литературе, но и определившим многое в будущих судьбах русской интеллигенции, а следовательно, и России в целом.

Из сказанного следует, что те сферы культуры, где случайные факторы играют наиболее заметную роль, являются одновременно и наиболее динамическими ее участками. Совершенно очевидно, что область активного возникновения случайных текстов расположена на периферии, в маргинальных жанрах, в «младших жанрах» и пограничных структурных областях. Здесь и происходят наиболее активные смыслопорождающие и структуропорождающие процессы. Так, например, и в графике, и в поэзии движение от черновиков к окончательному тексту, как правило, дает картину роста накладываемых ограничений, текст становится «правильнее». Он проходит через внутренние коды художника и утрачивает то, что, с их точки зрения, является случайным. Однако одновременно сплошь и рядом, подчиняясь современным нормам, он утрачивает находки, предсказывающие будущие нормы. Можно было бы назвать много случаев, когда черновые варианты предсказывают следующие этапы траектории искусства. Даже на одном и том же полотне фоновая и периферийная часть живописного пространства часто дает завтрашние нормы, в то время как структурное ядро жестче связано с уже оформившимися нормативами203.

С этим можно сопоставить процессы, протекающие в полосах пространственных и хронологических границ великих цивилизаций. Ослабление в этих районах жесткости структурных организаций, увеличивающее вариативность возникающих здесь форм, при одновременном вторжении структурных форм из пространства, лежащего за пределами данной семиосферы204, создавало возможность случайных комбинаций в области социокультурных объединений и идеологических группировок.

Это делает неудивительной роль этих районов как мощных культурных генераторов. Достаточно вспомнить, насколько в I—IV вв. н. э. географическая периферия Римской империи превышала по своей активности роль метрополии. Аналогичные примеры можно было бы найти и в других исторических эпохах. Для синусоидных смен активности в центре и на периферии европейского Просвещения процесс этот рассмотрен нами в статье «Архаисты-просветители»205. Можно было бы также указать на случаи, когда некоторая социально или иначе обособленная группа, занимавшая прежде в структуре общества прочно фиксированное место, дававшее ей возможность накопить запас культурной памяти, по каким-либо причинам теряет устойчивость и перемещается на зыбкую периферию общественной структуры, резко активизируя свою способность играть роль культурного генератора. Так, в пореформенной России русское дворянство и духовенство выбросило из себя маргинальную группу, в ряды которой влились представители национальных меньшинств, утратившие связь с традиционным укладом жизни. Полный пересмотр векового крестьянского быта во вторую половину XIX в. также пополнил этот социокультурный континуум, в котором протекали исключительно динамические процессы. Особенность воздействия случайно возникающих текстов на последующую динамику культуры, в частности, заключается в том, что редкость или даже уникальность не понижает их значения. Подобно тому как в горах падение ничтожного по массе камушка может вызвать лавинообразный рост обвала, отдельный факт, меняя ситуацию и создавая новую, в свете которой он уже перестает выглядеть случайностью, может порождать исключительно мощный резонанс. Мы уже говорили о последствиях, которые может вызвать то или иное художественное произведение, по самой своей природе всегда уникальное. Создатели новых религий или могущественных империй, как правило, появляются на исторической арене во главе ничтожной кучки последователей. Приведем надпись тюркского кагана на Орхонской стеле: «Мой отец, каган, выступил с двадцатью семью людьми. Прослышав о его приближении, те, кто жил высоко в горах, стали спускаться вниз, и, когда они соединились, их уже было семьдесят. Небеса дали им силу, и армия моего отца была подобна стае волков, а его враги были как овцы»206. Совершенно очевидно, что речь идет о немногочисленной разбойничьей шайке, составленной из маргинальных элементов общества, успех которых, в частности, зависел и от того, что они, располагаясь на периферии культуры, свободны от моральных ограничений, обязательных для тех, кого именуют стадом овец. Эго делает их поведение в контексте культуры (а не с точки зрения внешнего наблюдателя — историка) менее предсказуемым и, с точки зрения их современников, случайным. Это не препятствует тому, что в контексте мировой истории подобные ситуации многократно повторялись, и само вторжение случайных событий предстает перед историком как своего рода закономерность.

На возникновение большой степной империи можно взглянуть с нескольких точек зрения. Рассматривая закономерности социально-экономического процесса, рост населения, разложение родовых отношений, можно сказать, что возникновение обширного военно-государственного единства было неизбежной исторической необходимостью. Однако эта неизбежность не определяла ни точного места, границ, конфигурации в пространстве, ни точной даты возникновения империи, ни конкретных поворотов ее исторической судьбы. Она существовала как потенциальная возможность, некоторая заложенная в историческом движении структурная модель, точно так же, как модель языка логически заложена в еще не сказанных текстах, которые, может быть, никогда и не будут сказаны. Для того чтобы данный текст был сказан, необходимо появление совершенно случайного, с точки зрения структуры языка, говорящего, возникновение некоторой кратковременной внеязыковой ситуации и пересечение еще целого ряда совершенно случайных условий. Пока мы имеем дело с синхронно функционирующими (циклическими) системами, появление текста однонаправленно: он определен структурой языка, но не влияет на нее. Если отвлечься от истории языка и от заложенных в языке художественных функций, то примером такой системы может быть естественный язык. В таких системах интерес науки к случайным процессам может быть сведен до минимума. Рассмотрим другой случай. Реализация события деформирует потен- даальную модель. Тогда не только поток текстов, но и структура получает временную координату, то есть историю. Между сферой случайного и закономерного происходит, в этом варианте, постоянный обмен. Случайное в отношении к будущему выступает как исходная точка закономерной цепи последствий, а в отношении к прошлому ретроспективно осмысляется как провиденциально-неизбежное. С наибольшей силой такая модель реализуется, когда мы имеем дело с текстами искусства, в которых и момент случайности, и обратное воздействие текста на язык проявляются особенно наглядно. Другим примером могут служить те аспекты истории культуры, в которых наиболее полно проявляется индивидуальный интеллект и индивидуальная воля. История многослойна и представляет собой сложную иерархическую структуру. На некоторых уровнях господствуют спонтанные закономерности. Человек воспринимает их как данность. Закономерности реализуются через его деятельность, но сама эта деятельность не есть результат свободного выбора, логика его поведения настолько далеко отстоит от смысла анонимного процесса, что последний, очевидно, не может рассматриваться как результат сознательных усилий участников событий. Примерами таких структур могут быть экономические процессы или спонтанное развитие языка.

Культура неотделима от актов сознания и самосознания. Самооценка является непременным ее элементом. Поэтому роль сознательных процессов в ней резко повышается. Акт сознания можно определить как способность выбора одной из минимально двух альтернатив в условиях, когда автоматическая предсказуемость выбора исключена. Сама эта ситуация повышает роль случайности. С древнейших времен человек прибегает в случаях сомнительного выбора к гаданию. Простой способ подбрасывания монеты для решения сомнений в альтернативной ситуации является простейшей моделью сознательного введения случайности в интеллектуальный акт. Такой же характер имеют «загадывания»: «Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», — сказал... себе князь Андрей»207. Интеллектуализация исторического процесса в сфере культуры фактически означает стремление к предельному увеличению ситуаций, при которых автоматизм последовательности поступков сменяется актом выбора. А это резко увеличивает роль случайности.

То, что в сфере культуры уникальные факты могут порождать лавины последствий, создает особую ситуацию: мы имеем дело со случайными событиями, которые, однако, не поддаются статистическим методам и вероятностной обработке.

Однако вмешательство случайных факторов в производство текстов возможно не только на периферии культурного пространства. Более того, не только периферийные участки, но и структурные центры культуры являются в этом отношении тектоническими областями. Сходные последствия вызываются здесь прямо противоположными причинами. Если на периферии вариа тивность текстов повышается благодаря ослаблению структурных ограничений и упрощению структурных связей, то в центре мы сталкиваемся с гиперструктурностью: количество пересекающихся разнообразных подструктур настолько возрастает, что возникает некоторая вторичная свобода за счет непредсказуемости точек их пересечения. Вторжение иноструктурных рядов воспринимается, с точки зрения данной структуры, как случайное. Этим, в частности, объясняется тот факт, что закон Тынянова — Шкловского о взаимной смене младших и старших линий литературы характеризует не универсальную закономерность, а лишь одну из возможностей эволюционного процесса. И «старшая линия» не стерильна, как библейская смоковница: не только «низовые», «отверженные», «внелитературные» литераторы подготовляли творчество великих писателей и влияли на них. Странно отрицать воздействие и великих образцов. Выход на авансцену «младшей линии» редко приводит к уходу со сцены так называемой «старшей». Чаще она переживает процесс обновления, смены стереотипов. Активность здесь обоюдная.

Конечно, не следует полагать, что случайные процессы присутствуют при всяком текстопорождении. Порождение текстов с помощью современных ЭВМ дает пример полного исключения случайности. На другом полюсе будут находиться тексты, о которых Э. Т. А. Гофман писал: «...порой авторы обязаны экстравагантностью своего стиля благосклонным наборщикам, которые споспешествуют вдохновенному приливу идей своими так называемыми опечатками»208. При этом следует еще раз подчеркнуть, что само это противопоставление носит релятивный характер и что случайно возникшее имеет тенденцию тотчас же переосмысляться как единственно возможное. Всякий работавший с писательскими черновиками наглядно видел авторские колебания, вариативность возможностей еще не созданного текста. Однако стоит воспринять любую из точек этой бесконечной траектории (поскольку для целого ряда авторов текст никогда законченным не бывает) как конечную, чтобы все детали приобрели качество закономерности. В этом отношении показательно то место из «Анны Карениной», которое мы уже приводили. Сразу же после слов о стеариновом пятне, которое «поправило» фигуру, нарисованную художником, Толстой пишет о том, что художник ничего не создает, а просто удаляет лишнее; чтобы вскрыть единственный праобраз, он снимает случайное, приближаясь к единой и вечной истине. Михайлов «знал, что надо было много внимания и осторожности для того, чтобы, снимая покров, не повредить самого произведения, и для того, чтобы снять все покровы»209.

Одним из последствий перекрещивания случайного и закономерного (непредсказуемого и предсказуемого) в процессе текстообразования является то, что количество текстов, обращающихся в пространстве культуры, намного превосходит ее утилитарные потребности. Эта «расточительность» может вызвать недоумение и показаться бесполезной или даже вредной с точки зрения «экономной» и «целесообразной» модели. Вопрос предстанет в ином осве щении, если мы укажем на еще одну функцию текста в системе культуры. Нам уже приходилось говорить, что культура в целом представляет собой «мыслящее устройство», генератор информации210. Однако для того, чтобы механизм как индивидуального, так и коллективного сознания был запущен, в него следует ввести текст. Но поскольку результатом акта сознания является генерирование текстов, то возникает парадоксальная ситуация: для того, чтобы производить тексты, надо уже иметь текст. Положение это могло бы показаться странным, если бы не представляло собой одну из весьма распространенных закономерностей. Так, например, в химии известны автокатали- тические реакции, «в которых для синтеза некоторого вещества требуется присутствие этого же вещества. Иначе говоря, чтобы получить в результате реакции вещество X, мы должны начать с системы, содержащей X с самого начала»211. С этим можно было бы сопоставить роль текстов, которые получает новорожденный ребенок из внешнего мира для того, чтобы его механизм мышления смог начать самостоятельно генерировать тексты. С явлениями этого же порядка сталкивается литературовед, когда изучает каталитическую роль текстов, поступающих в ту или иную культуру извне (так называемых влияний), или вечный вопрос о «романтиках до романтизма» или различных «образцах». В сходном положении оказывается археолог, приходящий к выводу, что под раскопками всякой развитой культуры можно предположить пласт другой развитой культуры.

Выход из этого запутанного положения, может быть, будет найден, если мы согласимся по аналогии с динамическими процессами в химии и естествознании различать при анализе явлений эволюции факторы генезиса («участники реакции») и катализаторы и при этом поймем, что набор форм, пере- комбинации которых определяют типологические характеристики культуры, ограничен и, следовательно, в незначительных количествах все они присутствуют на всех стадиях развития, особенно если учитывать огромное количество случайных комбинаций. Так раскрывается еще одна функция случайных текстов: они выступают в качестве «пусковых устройств», ускорителей или замедлителей динамических процессов культуры212.

1989

<< | >>
Источник: Лотман Ю. М.. История и типология русской культуры. — С.-Петербург: «Искусство—СПБ». — 768 с.. 2002

Еще по теме О роли случайных факторов в литературной эволюции:

  1. Теория литературной эволюции
  2. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  3. ИСТОРИЧЕСКИЙ НИГИЛИЗМ Н. А. МОРОЗОВА72
  4. «МИР БОЖИЙ»
  5. Глава 12. Проблема парциальности проявлений свойств нервной системы
  6. §3.8. Что же мы узнали о прошлом, и есть ли у истории «законы»?
  7. Литература
  8. АА.Никишенков ЭДВАРД Э.ЭВАНС-ПРИЧАРД В ИСТОРИИ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
  9. О роли случайных факторов в литературной эволюции
  10. О роли случайных факторов в поэтическом тексте213
  11. 1963 К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин»
  12. ГЛАВА III Воздействие социально-этического фактора на характер народа
  13. Физиологические и психологические предпосылки отражения в почерке свойств личности
  14. 2.1. КОМПАРАТИВИСТИКА КАК ЭФФЕКТИВНЫЙ МЕТОД ИЗУЧЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  15. 2.1. РОЛЬ И МЕСТО УСТНОГО НАРОДНОГО ТВОРЧЕСТВА В КУЛЬТУРНО-ЭТНИЧЕСКОМ СТАНОВЛЕНИИ ЛИЧНОСТИ