<<
>>

3.1. Символико-литургические функции Собора Покрова на Рву.

В XVI веке, а особенно в период правления Ивана IV, уделялось большое внимание развивающейся сакральной топографии города. В городских практиках развивались литургические шествия, крестные ходы.

Важное место в церковном календаре занимало несколько христианских праздников: обряд освящения воды и «шествие на осляти». Именно в литургическую практику шествий и был включен исследуемый нами Собор, чья необычная архитектура должна была подчеркнуть его важный символический смысл. Мы обратим внимание на литургическую функцию Собора, связанную с совершавшимися к нему шествиями, но сначала опишем происхождение обряда «шествия на осляти» и особую, знаковую роль царя, принимавшего активное участие в нем.

С раннего времени существования христианская церковь знает практики литургических шествий - литаний, восходящих как к ветхозаветным истокам, так и к античным традициям общественных шествий . В раннехристианской церкви известны практики шествий в связи с переносом мощей мучеников; к IV в. особое развитие шествия-процессии получили в Иерусалиме в связи с празднованием событий святых мест. К этому периоду относятся уникальные свидетельства паломницы Эгерии [178] [179] . Начиная с V века, практики шествий окончательно утверждаются церковью[180]. Традиционно литании-шествия совершались в честь памяти мучеников и могли носить покаянный характер, характер прошения во время общественных бедствий. На протяжении веков устанавливаются правила и чины крестных ходов, практика развивалась, приобретая разные дополнительные функции и смыслы по мере развития института церкви. На Руси же крестные ходы, пришедшие из Византии, практиковались сразу и на всем протяжении существования Церкви. Сохранились многочисленные описания, начиная со знаменательного крещенского крестного хода на Днепре и заканчивая чудесными обретениями святынь церкви, праздников в честь святых .

Практика станционального богослужения была очень развита, распространена, обладала весьма важной социальной объединяющей функцией. Поскольку росло количество церквей и приходов, то были необходимы городские совместные служения для поддержания единства всей Церкви и ее паствы. Станциональное богослужение устанавливало символические связи между церквями и христианами приходов, города и впоследствии государства. Поэтому особым значением наделяются шествия в момент формирования московской политической культуры и религиозно-символической картины мира Ивана IV. Шествия становятся не просто локальными крестовыми ходами, они приобретают общегосударственный размах и особое сакральное (и идеологическое) значение, будучи связанными с важнейшими событиями церковного календаря.

Перейдем к анализу шествий в контексте правления Ивана IV Итак, многими иностранными путешественниками XVI - XVII вв. описываются особые, яркие и массовые шествия, проходившие в неделю Вайи (Вербное воскресенье), то есть за неделю до Пасхи. Сначала эти шествия проходили исключительно внутри Кремля, на Соборной площади, а спустя некоторое время они переместились на Красную площадь, где стал разворачиваться один из основных общественных ритуалов церковного календаря с участием царя, митрополита, клира, бояр и народа. Речь идет о важнейшей городской публичной церемонии, имеющей особое значение для участников «шествия на осляти» . Проследим истоки и значение этого обряда, его восприятие путешественниками и участниками события, а также то, какую роль на литургическом и семиотическом [181] [182] уровне в этом шествии играл царь и каким образом шествия были связаны с Собором Покрова на Рву.

Первое упоминание «шествия на осляти» в средневековой богослужебной практике Руси относится к содержанию «Сказания о Белом клобуке» (конец XV в.), в котором идет речь о праздничном новгородском шествии от Софийского собора к церкви Святого Иерусалима внутри Новгородского кремля[183] [184] [185].

Шествие вел верхом на коне, ряженом осленком, архиепископ Геннадий, которому и приписывается авторство повести. Второе из датированных упоминаний относится к 1548 году, тоже к событиям новгородского шествия, когда новгородские наместники, князь Иван Михайлович Шуйский и Юрий Михайлович Булгаков, вели осла архиепископа тем же маршрутом. Источник

191

упоминает, что после шествия архиепископ всячески одаривал наместников . Третье, более развернутое упоминание, относится к архиепископальным чиновникам Новгорода и Пскова 1550-1563 гг., но основанных на записях 1527 г. и отражающих новгородские литургические практики 40-х гг. XVI в. Например, есть подробное описание того, как после воскресной литургии архиепископ садится на осла, ведомого двумя наместниками, и движется к церкви Святого Иерусалима внутри Кремля .

В Москве, судя по всему, обряд не совершался до XVI в., поскольку нет никаких упоминаний об этой практике, более того, он не упоминается даже в подробных описаниях московской жизни Сигизмунда Герберштейна 1517 и 1526 гг. Справедливости ради стоит отметить, что Герберштейн не присутствовал ни на одном Вербном воскресенье, поэтому вопрос о ранней дате возникновения шествий в Москве остается открытым.

На сегодняшний день принято считать, что обряд зародился в Новгороде и был принесен в Москву после 1542 г., когда новгородский архиепископ Макарий стал архиепископом Москвы .

Первый и авторитетнейший исследователь функций обряда, Георгий Александрович Острогорский, предположил, что обряд, инициировавший вход Господень в Иерусалим, был принесен в Новгород греками из Иерусалима. Однако в Иерусалиме, где точно следовали евангельскому тексту, совершенно отсутствовала фигура конюшего, встречавшаяся как в новгородской, так и в московской практике. Этот праздник в форме крестного хода греки воспроизводили на Святой земле уже с IV в. Процессия шла с Елеонской горы к церкви Воскресения в храме Гроба Господнего, епископа вели в память о том, как Господь входил в Иерусалим, дети распевали осанну, несли пальмовые и оливковые ветви[186] [187].

После VI в. эта традиция распространяется и в Западной Европе, например, сохранились свидетельства того, как обряд проводился при Пипине Коротком[188].

Что касается Византии, то в Константинополе в Вербное воскресенье происходили одновременно две разные церемонии: в одной участвовал патриарх, а другая касалась императора. В IX-X в. патриарх участвовал в «шествии на осляти» от Собора Святой Софии к собору Сорока Мучеников, возвращался он пешим ходом через Форум Константина обратно к Собору Святой Софии. Император же проводил церемонию в своем дворце и около него, не прислуживая патриарху в качестве конюшего во время шествия. Такое дистанцирование говорит о нежелании императора принижать себя перед фигурой патриарха[189] [190] [191]. Возможно, только начиная с XIV в. император стал участвовать в шествии в Вербное воскресенье вместе с патриархом .

Отсутствие конюшего в шествии и неучастие императора в Константинополе объясняется следующим образом. Г.А. Острогорский предположил, что в Новгороде, где всегда были сильны западные веяния, шествия были заимствованы из так называемого «Дара Константина», признанной подделки VIII в . В этом произведении речь идет о том, как Константин Великий дарует Сильвестру власть над Римом[192]. Очевидно, что содержание текста должно было утвердить церковную власть над светской. В более поздней редакции «Дара» упоминается также белый клобук, подаренный Сильвестру Константином. Сам император вел под уздцы лошадь папы. Эта подделка была важным инструментом идеологической борьбы в средневековом противостоянии светской и церковной властей. Католическая церковь многократно прибегала к использованию текста как доказательства своего законного первенства и необходимости преклонения мирской власти, в образе Константина преклоненного перед Сильвестром.

Однако на Руси угроза доминирования религиозной власти над светской не стояла. Как отмечает М. Флаейре в своей статье «Расшифровка кода: образ царя в обряде Вербного воскресенья в Московском государстве»[193], иные смыслы были заложены в этот обряд и фигуру конюшего, и мы обратимся к исследованию тех

различий, которые прослеживаются в понимании и символике обряда в западной практике и Московской Руси.

С падения Константинополя Москва становится последним местом православия со всей важностью такого статуса, причем эти события разворачиваются в канун новой эры. Согласно византийской эсхатологической мысли, мировая история должна была достигнуть своего логического конца с завершением одной космической недели, что равнялось семи тысячам лет, в начале же восьмой тысячи Христос вернется на землю, и таким образом свершится Второе пришествие и Страшный Суд: праведники будут допущены к Новому Иерусалиму, грешникам же уготован ад. Дата неминуемого и судного пришествия ожидалась 1 сентября 1492 года. Православный мир ждал Судного дня, что определяло предельно эсхатологические настроения, проявлявшиеся и в повседневности, и в культуре. Церковь была настолько уверена в этой дате, что даже расчет пасхальных таблиц доходил только до 7000 года . Период эсхатологических ожиданий был пронизан идеями общего воскрешения мертвых и праведников. Идея Воскресения являлась неотъемлемой идеей возможного спасения человека и рода человеческого, вокруг которой концентрировался праздник[194] [195].

В контексте эсхатологических настроений празднование Воскресения в Новгороде выглядит как попытка принятия чрезвычайных мер по консолидации паствы, напоминания им о возможности общего воскресения и стабилизации роли самой церкви, чей авторитет поколебала ересь жидовствующих, распространившаяся в нестабильное время в Новгороде. Так в дни духовного кризиса именно совместными практиками поднимался авторитет церкви.

Итак, для политико-символического понимания «шествий на осляти» на Руси представляются важными апокалиптические коннотации Вербного воскресения, внимание на которых не акцентировалось в западной практике.

Обратимся к исследованию своеобразия рассматриваемого обряда в Москве, благодаря английскому посольству Энтони Дженкинсона анонимным автором впервые было описано шествие, проведенное в 1558 году: «На Вербное Воскресенье здесь бывает торжественная процессия: берут порядочной величины дерево; укрепляют его на двух сваях так, как будто бы оно растет на них; увешивают его яблоками, виноградом, винными ягодами, финиками и другими плодами. У дерева становятся 5 мальчиков в белых одеждах, распевающих песни о дереве пред процессией; затем идут юноши с зажженными восковыми свечами в руках и с большим факелом, чтобы свет не угас; за ними двое длинных хоругвей, и 6 человек с круглыми блюдами на длинных подставках, блюда из меди и все в дырах; следующие шестеро несут на плечах образа; за образами духовенство, числом до 100 и более, в дорогих ризах, у 10 или 12 лиц ризы белые, узорчатые, обрамленные прекрасными восточными жемчужинами величиной в орех, сапфирами и другими каменьями.

Потом шла половина Царских знатных, за ними шествовали Царь и Митрополит таким образом: выступает лошадь, покрытая до копыт белым холстом, уши у ней покровом удлинены наподобие ослиных. На этой лошади сидит Митрополит, с боку, как ездят верхом женщины; на складках его платья лежит книга с распятием дорогой работы на переплете; книгу эту Митрополит держит левой рукой, правой — крест, которым он беспрестанно благословляет народ во все время шествия. Человек 30 расстилают свои платья перед лошадью и, как только она пройдет по ним, поднимают платья, забегают вперед и снова расстилают, так что лошадь постоянно идет по одеждам. Расстилающие платья все сыновья священников; за их труды Царь жалует им новые платья. Один из царских знатных ведет лошадь за голову; сам же Царь, идя пешком, ведет лошадь за конец повода узды одной рукой, в другой он держит пальмовую ветвь. За лошадью следуют остальные царские придворные, дворяне и громадная толпа народа. В таком порядке они ходят от одной церкви к другой по

Кремлю, на расстоянии двух полетов ядра, и таким же образом возвращаются в Царскую Церковь, где и оканчивают службу» .

По описанию данного обряда отчетливо прослеживается иерархия значимой части участников церемонии. В центре происходящего находятся царь и митрополит, затем главы государства и церкви. Обрамляют процессию дворяне и чиновники - представители власти, за ними - купцы. Дети (сыновья духовенства и знати) поют осанну у дерева и расстилают одежду перед участниками процессии, прислуживая им, напоминая своими действиями всем присутствующим, о каких библейских событиях идет речь. Простой народ - зритель и участник - выполняет подчиненную, не активную функцию в обряде. В качестве особых зрителей предстают послы и почетные гости. Митрополит восседает на ряженой ослом лошади, которую ведет царь к Входу Господнему в Иерусалим - приделу Покровского Собора, становящемся всем Иерусалимом во время обряда. Изначально, до возведения Собора, шествие совершалось к Успенскому собору, затем движение шло к Архангельскому, Благовещенскому соборам, а затем опять к Успенскому.

Обратимся к фигуре царя, ведущего лошадь митрополита, и предпримем попытку прочитать этот жест изнутри культурного контекста. Известно, что митрополит Макарий в своих увещеваниях, адресованных молодому царю, часто обращался к содержанию «Дара Константина», дабы царь не распространял свою власть и на церковь, ее имущество и земли, проявляя должное уважение к наследникам престола св. Петра[196] [197]. Но в процессе этого обряда не разыгрывается ситуация, описанная в «Даре Константина». Начиная с XV века в общественных обрядах, церемониях и этикете фигура царя чрезвычайно возвышалась и выделялась на фоне всех остальных участников. Как известно, семантика царского этикета была весьма продумана: во время аудиенций царь сидел, остальные стояли, если же придворные присаживались, то всегда ниже уровня трона царя. Соблюдение символического этикета, социального ритуала было очень важно[198].

Поэтому можно сделать вывод, что прилюдное «самопринижение» царя перед митрополитом было намеренным: ведущий митрополита пешком, он, напротив, выделялся своей особой функцией, подчеркивающей праведность, благочестие и смирение царя перед Богом, что только возвеличивало праведный образа царя. Царь уподобляется прислужнику - это особенно должно было поражать гостей, придворных и народ. Образец для такого смирения - сам Христос, смиренно принявший свою судьбу и волю Отца: крещение, въезд в Иерусалим на осле, казнь унизительным путем через распятие. Иван IV явно следовал канонам, через которые воспринимался образ Христа и смиренности его поступков. Так выстраивался образ набожного, праведного государя. Царь смиряется перед Богом, исполняя его волю, митрополит же является в образе не главы церкви, а представителя Христа на земле. Ни на какой-либо другой церемонии, в том числе на церемонии рукоположения митрополита, царь не исполнял подобных функций, а выступал, как минимум, наравне с митрополитом[199]. Более того, начиная с правления Ивана III церковная власть, как было сказано выше, полностью подчинялась царской власти. Что в очередной раз подчеркивает важность обряда, происходящего именно в Вербное воскресенье.

Таким образом, царь-конюший входит в обряд как особый религиозно­символический элемент. Мы видим неразрывность религиозного и политического мышления, они представляют собой своеобразную культуру квазирелигиозной политики, политики реализующейся через символические, христианские формы.

Следующий важный момент, который мы отметим: сами шествия выглядели весьма своеобразно, поскольку структура обряда расходится с евангельскими описаниями. Такие важные элементы обряда, как группы мальчиков и фигура конюшего, не упоминаются в них. Деревья упоминаются вскользь, о плодах вовсе ничего не сказано. Но, обратившись к православной литургии и изображению Входа Господнего в Иерусалим на иконах, мы увидим все эти атрибуты: Христос сидит боком на осле, дети вокруг него срезают ветви плодоносных деревьев и приветствуют ими Христа. Этот сюжет ведет свое происхождение из апокрифического Евангелия от Никодима [200] . Также этот сюжет идентичен иконописной традиции репрезентации Входа Господнего в Иерусалим. Мы видим, что разыгрывалось иконописное изображение Вербного воскресенья. Перед нами разворачивается литургическая икона и само шествие основано на иконографии праздника. Сакральное обретает материю. Шествие соответствует иконе, как икона соответствует первообразу метафизического уровня. Из чего следует, что все участники шествия: горожане, дети и бояре - участники вневременного литургического события. И только фигура царя-конюшего не имеет прямого прототипа, чем еще больше усиливается его образ, как ведущего всю процессию за собой. Так мы видим сложную знаковую систему, где каждый элемент вписан в структуру и обладает несколькими значениями. Образ царя в шествии соединяет исторические и эсхатологические коннотации, сакрализирует фигуру монарха. Именно царь, помазанник Божий, держит в руках вожжи, символизирующие бразды правления, и ведет осла, управляя движением шествия, на иконах бразды держит сам Христос. Перед нами вырисовывается образ совершенного государя, каким его представлял Иван IV: сочетание смиренности (царь пешком ведет осла) и авторитарности (царь является лидером всего действа, прокладывая путь шествию). Образ же сильного и смиренного царя восходит к средневековому образу Христа, соединившему черты земного и небесного царя, пришедшего вывести свою паству к Новому Иерусалиму. Образ царя-пастора в летописях и свидетельствах применялся к Ивану IV, так папский посланник Антонио

Поссевино, побывавший в Москве в 1581-1582 гг. сообщал, что царь, державшийся очень строго, сочетал в себе черты одновременно императора и первосвященника, величие его было папским, таково же было и отношение людей

к нему - как к единственному всезнающему, всеведущему, подобному Богу,

208

государю .

Вспомним, что и происхождение иконографии Входа Господнего относится к римской традиции имперских триумфальных въездов в город. Позже, в христианской культуре, этот обряд затрагивал как событие конкретно­историческое, так и действо глубоко эсхатологическое, пронизанное мессианскими аллюзиями. Образ Константина Великого, победителя Максенция, ведомого Никой, крылатой Победой, переходит в образ Царя Иудейского, ведомого ангелом, упоминаемым в ветхом и Новом Заветах (Исход 23: 20; Марк 1:2-3). В контексте эсхатологических ожиданий усиливался символизм Входа Господнего в Иерусалим, в котором подчеркивался образ идеального государя: смиренного и властного, способного вывести свою паству к спасению. Сам же праздник в Вербное воскресенье, как и Пасха, - важнейшие праздники христианского календаря и средневекового годичного цикла. Оба праздника, обращенные одновременно к прошлому и будущему, глубоко символичны: Вербное воскресенье завершает Седмицу Вайи, то есть неделю, когда праздновались события, предшествующие воскрешению Лазаря, и именно накануне Вербного воскресенья празднуется Лазарева суббота - чудесное воскресение, произошедшее в Вифании. Одновременно Вербное воскресенье - это день начала Страстной недели, Вход Господень в Иерусалим неизбежно ведет не только к страстному пути, но и к неизбежному Воскрешению. Вербное воскресенье, содержащее оба идейных пласта, символизирует грядущий и неизбежный Страшный Суд, а также победу над смертью праведников, прочитываемую в воскресении Лазаря как связь с Всеобщим воскресеньем. Так в сути празднования Вербного воскресенья сливаются идеи воскресения и в [201] историческом, и в эсхатологическом плане. А важнейшая роль в этом общественном празднике отводится царю Ивану IV.

Итак, праздник «шествия», уходя глубоко своими корнями в христианскую традицию, имел особое религиозное, эсхатологическое значение. Особая сакральная роль в шествии отводилась царю, а прототипом самого шествие была иконография Входа Господнего в Иерусалим, трансформировавшаяся на почве идей о власти и их презентации Иваном IV. Наряду с этим, Собор Покрова на Рву, как цель обряда, становится неотъемлемой составляющей этих идей и литургических практик, носящих эсхатологический характер. Более того, Собор Покрова на Рву был построен уже после Стоглавого собора 1551 года, утвердившего порядок станциональных служб, литий, совершавшихся к храмам. Это говорит о намеренном строительстве предела Вход Господа в Иерусалим в составе Собора и о специальном изменении порядка «шествий на осляти», поменявших свой ход с Соборной площади на Красную, во времена Ивана IV носившую название Большой площади.

<< | >>
Источник: КОСЯКОВА Валерия Александровна. АНАЛИЗ СОБОРА ПОКРОВА НА РВУ В КОНТЕКСТЕ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КУЛЬТУРЫ. 2013

Еще по теме 3.1. Символико-литургические функции Собора Покрова на Рву.:

  1. Культура России XIV — XVII вв.
  2. 2. РОССИЯ В XVI в.
  3. КОСЯКОВА Валерия Александровна. АНАЛИЗ СОБОРА ПОКРОВА НА РВУ В КОНТЕКСТЕ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КУЛЬТУРЫ, 2013
  4. Введение
  5. Степень изученности темы
  6. Теоретика- методологические основания работы
  7. Глава 1. Теоретические предпосылки анализа Собора Покрова на Рву
  8. Методологическая база исследования
  9. 1. 2. Источниковедческая база исследования
  10. 1. 3. Историография Собора Покрова на Рву
  11. Глава 2. Собор Покрова на Рву в контексте истории и культуры Московской Руси
  12. 2.2. Правление Ивана IV и история возведения Собора Покрова на Рву