<<
>>

Японская национальная культура потребления и производства после революции Мэйдзи (со второй половины XIX в.)

Исторический период Токугава (1603-1868 гг.) был для Японии временем длительной изоляции от внешнего мира[23] , развития науки [24] и расцвета самобытной японской культуры, представленной театром Кабуки Ш Ш И , юмористическими миниатюрами ёсэ ^^, гравюрой укиё-э и другими

видами искусства.

Межкультурная коммуникация в то время ограничивалась для японского общества лишь торговыми связями с португальцами и голландцами.

Проводимые сёгунатом Токугава реформы, затрагивавшие разные сферы жизни японского общества, периодически сталкивались с волной недовольства со стороны разных социальных классов: аристократов, священнослужителей,

самураев, торговцев, крестьян. Однако под влиянием конфуцианской идеологии и традиции признания приоритета коллективных нужд над личными противникам реформ в конце концов приходилось подчиняться потребностям общества и принимать их.

Тем не менее, поддерживающая более двухсот лет гармоничную целостность японского общества идея об идеальном государстве как едином организме, главным органом которого является сёгун, больше не могла служить основой для дальнейшего развития Японии. Необходимы были серьёзные изменения, обусловленные как внутренними причинами, так и физической угрозой со стороны Запада.

С начала XIX в. иностранные суда под разными предлогами стали чаще появляться у берегов Японии. Европейские государства, заинтересованные в торговых отношениях с ней, требовали открытия страны. Положение сёгуната Токугава, остро ощущавшего свою неспособность справиться с сильным экономическим спадом внутри страны и очевидным военным превосходством западных держав, постепенно осложнялось. Было положено начало годам, называемым в японской периодизации Бакумацу «конец сёгуната». В

параллель с ростом недоверия по отношению к сёгунату в японском обществе получала все большее развитие идея возвращения всей полноты власти императору.

В то время японское общество переживало кризис: помимо разделения на преданных сторонников сёгуната и сторонников реставрации власти императора, общество поделилось на тех, кто выступал за открытие страны, и тех, кто против, в зависимости от конкретных интересов и потребностей каждого человека и его ближайшего окружения.

Однако ощутимое превосходство западных держав в различных сферах жизни дало ясное понимание необходимости перестройки внутриполитической системы и её ориентиров для создания сильного независимого государства, способного противостоять европейским странам.

Победа императора Муцухито, коронованного как император Мэйдзи, в политической борьбе положила начало в 1868 г. новому историческому периоду Мэйдзи Щ р , название которого можно перевести как «просвещённое правление». Открытие страны после длительного периода изоляции, осознание японцами своей отсталости привели к попытке преобразования Японии на базе европейского опыта из феодальной страны в динамично развивающуюся промышленную державу. Этот процесс сопровождался массовым потреблением элементов западной культуры, стремлением получать из всевозможных источников как можно больше разнообразных знаний.

Японцы стремились любой ценой стать на путь прогресса: перенять новые до сих пор чуждые им элементы чужеземных культур, способные привести японскую национальную культуру к быстрой положительной динамике. Серьёзным фактором, сдерживающим безудержное потребление элементов чужой культуры стал инстинкт сохранения традиций, позволяющий японцам на протяжении всего своего исторического развития сохранять дух нации и её самобытную культуру.

В начале периода Мэйдзи, то есть в конце XIX века, Япония была страной, в которой повсюду причудливо смешались традиционные и новые заимствованные элементы. Это особенно явно просматривалось во внешних образах культуры. Например, в таких бытовых моментах, как манера японцев одеваться: стремление носить все модное на Западе в сочетании с нежеланием отказываться от традиционных элементов в одежде часто создавало комичный образ.

Представители состоятельных слоев японского общества периода Мэйдзи могли сочетать кимоно с английскими зонтами, американскими ботинками и шляпами-котелками, что выглядело просто гротескно. Политики периода Мэйдзи в своём стремлении не отставать от модных тенденций и быть примером для подражания также смешивали в одежде самые разные элементы. Так, первый премьер-министр Японии — Ито Хиробуми (1841-1909) носил европейский сюртук, надетый поверх полувоенной тужурки со стоячим воротником, в сочетании с колониальным пробковым шлемом на голове. Сам император Мэйдзи часто появлялся на людях в военном мундире европейского образца, расшитом в стиле японского традиционного узора [29].

С 1872 г. по указу императора все чиновники обязаны были носить европейский костюм. Отказ от старого платья мотивировался тем, что придворный костюм периода Токугава был не исконно японским, а заимствованным из Китая, пребывавшим в конце XIX века в состоянии упадка. Использование старого придворного костюма, с точки зрения императора, грозило поставить Японию на одну ступень с Поднебесной, что совершенно не соответствовало целям Японии в это время. В свойственной японцам манере потребления элементов чужеземной культуры император Мэйдзи призывал не бездумно заимствовать всё, а использовать даже европейский костюм как информационный знак и, переняв основные элементы, совершенствовать его, чтобы он стал символом силы японской нации [160, с.72].

Реформирование японской армии по европейскому образцу сопровождалось заимствованием европейской военной формы. Это сказалось на развитии текстильной промышленности всей страны, в чём в очередной раз проявилась особенность японской национальной культуры потребления и производства.

Киотосский квартал «Нисидзин» Ш№, главный производитель шёлковых тканей в Японии, после открытия страны и популяризации европейского костюма потерял большую часть клиентов, в результате чего переживал кризис. В Японии в то время шерстяные ткани делать не умели, поэтому правительство периода Мэйдзи в ходе поддержки и развития отрасли выделило ткачам «Нисидзин» ссуду для прохождения стажировки во Франции с целью изучения европейских тканей, технологии их производства и оборудования.

Позже японское правительство пригласило в Японию несколько западных инженеров для наладки ткацких станков и обучения японцев работать на них [160, с.73].

В свойственной японцам манере заимствования культура потребления успешно повлияла на культуру производства. С началом фабричного производства шерстяные ткани широко распространились среди населения: из них стали шить не только одежду европейского покроя, но и японского, что стало дальнейшим стимулом развития текстильной промышленности.

Стремление японцев походить на европейцев порой доходило до крайности в период Мэйдзи, что стало проявляться иногда в грубой манере поведения, не характерной для представителей этой нации.

Русский дипломат Г. Де-Воллан, служивший в Японии в конце XIX в., описывая своё путешествие на японском судне, особо отмечал, что многие японцы, ставшие активными потребителями продуктов европейской цивилизации, сильно отличались от тех, кто придерживался старинных японских традиций и не стремился подражать носителям западной культуры. Японцев, пытающихся подражать иностранцам, Г. де-Воллан характеризовал как людей, по большей части отличаюшихся грубостью и развязностью манер, активно употребляющих виски и всячески позиционирующих себя с крайне непривлекательной стороны [27].

Бум вестернизации, набиравшей популярность в японском социуме, сказался даже на языковой сфере настолько сильно, что ряд деятелей японской культуры, таких как, например, Мори Аринори, осмелились внести радикальные предложения: отказаться от японского языка в пользу уже популярного в то время в мире английского или, как минимум, ввести японо-английское двуязычие.

Весьма радикальные идеи по замене японского языка английским или введению двуязычия потерпели крах, вероятно, благодаря здравому смыслу и инстинкту японцев к самосохранению. Победил вариант наиболее естественный и характерный для японской культуры вообще и культуры потребления, в частности — объединение противоречивых составляющих и, как результат, обогащение собственного языка.

Точно так же, как и в предыдущие исторические периоды, потребление элементов чужой культуры предопределило процесс культурного производства. Заимствованные из западных языков, по большей части, английского, понятия стали записываться знаками катакана, оформившись в отдельный класс лексики гайрайго ^^в^ - «слова, пришедшие извне».

Специфические черты японской национальной культуры потребления и производства проявились в рассматриваемый исторический период также в процессе заимствования европейской техники передовой для того времени наборной печати, подвижного металлического шрифта и других технических аспектов типографского дела. Заимствование этих продуктов привело к стремительному прогрессу страны в издательском деле и превратило печать в важный фактор общественной жизни Японии. Из европейских стран ввозились станки и по их образцу создавались японские аналоги. В результате успешного усвоения технических навыков и приглашения иностранных специалистов, таких как, например, итальянского гравёра Э. Кьюссоне, к концу XIX в. в Японии был организован выпуск бумажных денег, появились первые художественно выполненные печатные портреты, внедрена техника трёхцветной печати, которая стала широко применяться для печатания обложек массовых иллюстрированных

журналов. Новый уровень издательского дела привел к активизации массовой прессы: журналов и газет, на страницах которых можно было увидеть не только общественно-политические статьи, но и развлекательные романы или произведения модернистов. Постепенно это привело к появлению и популяризации массовой литературы тайсю: бунгаку вызвавшей бум в

1925-1930 гг. своими книгами стоимостью в одну йену эмпон Я ^ , представляющих собой исторические романы, захватывающие детективы и другие литературные жанры. Основным потребителем таких «общедоступных романов» был средний класс, что, с одной стороны, проявляло в авторах стремление угодить невзыскательным вкусам, но с другой, способствовало повышению культурного уровня широких читательских масс [141, с.

249-252].

Другим продуктом японской массовой печати стали уже популярные к тому времени комиксы манга М®, которыми изобиловали японские газеты и журналы. Европейская карикатура и американские комиксы оказали в 1920-х гг.[25] большое влияние на развитие и популяризацию этого давно известного в Японии художественного жанра. Многие западные образцы переводились и

перерисовывались для японского читателя. Восприняв новые идеи комиксов, местные мастера в свойственной им художественной манере постарались адаптировать их к традициям национальной живописи, имевшим место в манга Хокусая[26], свитковой живописи эмаки ШШ, гравюре укиё-э и других.

Наряду с активным потреблением элементов западной культуры Япония периода Мэйдзи продолжила развитие культуры производства в рамках интенсивного модернизационного процесса по «догоняющей модели». Целью стало создание желаемого образа страны, являющегося основой её внешнеполитического имиджа, иными словами, имиджмейкинг (image-making).

Презентации гравюры укиё-э в рамках нескольких выставок изобразительного искусства в Европе и США стали первыми шагами на пути целенаправленного приобщения европейцев к японской культуре. Персонажи классической японской гравюры — грозные самураи и скромные гейши, хитрые крестьяне и мудрые старцы — на фоне живописной природы создавали определённый имидж страны, ассоциируемый с максимально узнаваемыми немногочисленными образами-символами, которые с первого же взгляда распознавались как японские. например, «гейша», «ветка сакуры», «ирис» или «волна». «С одной стороны, оно (японское изобразительное искусство — А.К.) возвращало европейцев в грезы об ушедшей эпохе Возрождения и показывало временно-цивилизационные различия между ними и «дикарями», с другой — возбуждало в самих европейцах тягу к загадочной, почти мифической стране, находящейся где-то на самом краю всегда диковинного Востока» [142, с. 234].

Такая простейшая адаптация нескольких японских мотивов для западного потребителя — формирование минимального набора стереотипов, позволяющих ему самостоятельно домысливать увиденное, положило начало явлению «жапонизм»[27], сделав модным в Европе увлечение японской живописью и подражание мастерам укиё-э.

Более того, примитивный, но выгодный с коммерческой точки зрения ход, поддерживающий европейское «японское клише», ввёл на Западе моду на японские товары: фарфоровые изделия, высококачественный шёлк, бобы,

японский чай и другие, что положительно сказалось на их производстве в Японии и экспорте, активно реализуемом после открытия страны. Это оказалось очень рентабельно для японской экономики и эффективно для пиара.

Формирование такого имиджа положило начало развитию другого элемента культуры производства — японских рабэру у ^ (от англ. «label»), своеобразных этикеток, созданных прагматичными японцами исключительно для Запада. Они сочетали в себе японские иероглифы и традиционные методы массовой графической культуры с латинским алфавитом.

Сначала стремление японских художников пробовать новое, заимствованное из других культур, не отказываясь от традиционного, при создании рабэру часто приводило к образованию комичных дизайнерских находок, не воспринимаемых западным потребителем всерьёз. Однако со временем свойственный японской культуре производства синтез национального и западного позволил японской промграфике получить признание на Западе и положил начало интеграции японского стиля в западную моду.

Следующим шагом в направлении имиджмейкинга Японии на мировой арене стали пропагандистская деятельность англоязычных японских газет «Japan Daily Mail» и «Japan Times», а также популяризация книг японских авторов Окакура Какудзо [28] и Нитобэ Инадзо [29] , написанных на английском языке специально для западного читателя и получивших признание, как в Европе, так и США. Особую популярность в Америке завоевала книга Нитобэ Инадзо «Bushido — The Soul of Japan» («Бусидо: — душа Японии»), в которой автор, используя прямые сравнения, уподобил образ самураев образу рыцарей, идеи японских воинов — идеалам западноевропейских героев. Эта книга получила признание самого президента Т. Рузвельта, что, по мнению проректора университета Такусёку дайгаку Кусахара Кацухидэ, могло сыграть важную роль в решении о поддержке Японии в русско-японской войне. «... Как знать, если бы Рузвельт вовремя не прочитал «Бусидо», он, возможно, не проникся бы такими симпатиями к Японии и не выступил так решительно в ее поддержку» - писал он [75, с. 28-29].

В период русско-японской войны 1904-1905 гг. проводилась масштабная пиар-кампания Японии на Западе, целью которой стало продвижение идеи о «белом сердце под жёлтой кожей», о том, что передовая, вестернизированная Япония, видящая себя в одном ряду с ведущими державами, сражается против архаичной России. Эти идеи оказались близки европейскому обществу в силу развитой в ряде стран русофобии. С одной стороны, они позволили получить одобрительную оценку Запада, а, с другой, — повысить свой внешнеполитический имидж с уровня «живописной и загадочной страны» до амбициозного уровня «желтой опасности» [142, с. 235-237].

Окончание войны требовало смягчения возможного негативного эффекта от оценки возросшей военной мощи Японии, поэтому страна в процессе обновления своего имиджа в свойственной для себя манере реверсивного движения дзюн-гяку «вперёд-назад», снова стала делать акцент на чарующей прелести своих красот, вежливости своего народа и благородстве самураев, придерживающихся морального кодекса бусидо:. Это был пиар-ход, позволяющий следовать главной цели культуры производства в рамках символической концепции — использовать узнаваемые и теперь уже полюбившиеся западному потребителю японские образы, но наделить их дополнительными смыслами: сместить акцент на уникальность японской нации, и, как следствие, её непознаваемость. В период Мэйдзи (1868-1912 гг.) японцам удалось создать тот образ страны и общества, который сохраняется в мире по сей день. В него верят сами японцы и, нужно признать, значительная часть реципиентов имиджа их страны, потребителей элементов их культуры.

«Понимание, если оно вообще возможно, вызывает либо скуку, либо депрессию. Недопонимание заставляет воспринимающего субъекта работать в направлении заданных образцов, утверждая прекрасные иллюзии» [72, с. 306], что создаёт для модератора практически безграничные возможности для манипулирования. Таким образом, «непознаваемость» японской культуры как неспособность неяпонцев к пониманию Японии, её культуры и народа — образ, созданный ещё в период Мэйдзи, остаётся главной гарантией её привлекательности в глазах мирового сообщества и в наши дни.

Нумано Мицуёси в предисловии к сборнику «ОН. Новая японская проза» приводит пример выступления Кавабата Ясунари в рамках Нобелевской премии 1968 г. с лекцией «Красотой Японии рождённый». С точки зрения автора речь Кавабата Ясунари всячески подчёркивала оригинальность японской эстетики и её отличие от западной традиции не по той причине, что она настолько непостижима для западного читателя, но потому, что писатель был вынужден принять на себя навязанную ему роль, чтобы не разочаровывать мировую общественность [67, с. 2].

Нумано Мицуёси отмечает факт снятия с Японии к концу XX в. «рекламного щита оригинальности и непонятности» как показатель стремления страны подчеркнуть свою открытость всему миру и взаимосвязь с ним. Нумано Мицуёси приводит в качестве примера речь, имеющую название «Неопределённостью Японии рождённый», с которой Кэндзабуро Оэ выступил на вручении Нобелевской премии 1994 г. Если образ Японии, создаваемый Кавабата Ясунари, носил более закрытый характер — страны, отгородившейся от всего остального мира, то Кэндзабуро Оэ старался создавать образ открытой всему миру Японии, прокладывая дорогу к всеобщности. Однако сам же Нумано Мицуёси отмечает, что это не сделало произведения Кэндзабуро Оэ более понятными для иностранцев, чем проза Кавабата Ясунари. Наоборот, «неопределённость», о которой говорил Кэндзабуро Оэ, ещё больше уверила как самих японцев, так и иностранных читателей в том, что чужестранцу никогда не разобраться в эстетическом понятии ваби-саби[30] «печальная прелесть

обыденного», а, следовательно, никогда не познать Японию [67, с. 2].

«Понимание Японии стало серьезной экспортной индустрией, финансируемой несколькими компонентами Системы. Однако многие японцы, в особенности те, кто должен представлять свои внутренние интересы на международной арене, ощущают дискомфорт при мысли о том, что они действительно могут быть поняты» [111, с. 14].

В своём стремлении создать сильное независимое государство, способное не только противостоять европейским странам, но даже соперничать с ними, японцы активно заимствовали не только такие компоненты модернизации, как промышленное использование пара и электричества, но также европейские идеи (свобода, гражданские права, разделение властей) и институты (парламент, политические партии).

Школьные программы в Японии периода Мэйдзи первое время имели откровенно прозападный характер с отведением морали, ранее всегда входящей в число основных предметов, на второй план. Однако правящая элита Японии, осознав необходимость воспитания молодого поколения в духе преданности верховной власти и национальным интересам, вскоре вновь вывела на первый план преподавание морали, прибегнув к свойственному японцам компромиссу. Сочетание культуры потребления и культуры производства в характерной для японского народа гармоничной манере оформились в принцип вакон-ё:сай Ш — «японский дух - европейские знания». Рациональное потребление продуктов группы сото «снаружи» — различных достижений западной науки, происходило на основе национально-ориентированных моральных принципов, соответствующих сфере ути «внутри».

«Двадцатый век в Японии часто рассматривается как прогресс, вызванный множеством чужестранных элементов, представляющих собой модернизацию, на фоне упрямого сопротивления сил традиции. В некоторых случаях это верно, но общая картина представляется совершенно иной. Будь прошлое Японии преградой для ее будущего, страна до сих пор была бы неким прилежным и многообещающим учеником своих западных менторов, а не могущественным соперником, поднявшим меч и играющим с умением и жаром, грозя в скором времени побить учителей в их собственной игре» [52, с. 158].

В процессе модернизации Японии в качестве государственной идеологии, направленной на сплочение нации и укрепление государственности, выступил синто:. Он стал орудием возрождения власти императора и главной духовной опорой модернизации, которая происходила на основе активного потребления японским обществом продуктов западной цивилизации, сформированной на базе христианского мировоззрения. Государственный синто: был постулирован, главным образом, на сведении его к культу поклонения божественным предкам императора. Модернистские преобразования Японии, главным образом, основывались на традиционных ценностях, что не вызывало сильного кризиса таких институтов, как, например, деревенская община. Эти институты, основу мировоззрения которых составляла конфуцианская мораль, наоборот, выступили в качестве идейной опоры нового режима, что позволило перейти к новой политической модели с наименьшими социальными и политическими издержками. В этой связи император представлялся как глава (отец) всего государства, что нашло выражение в концепции «государство-семья», предполагающей гармоничность и бесконфликтность внутри социума, государство которого рассматривалось как одна большая семья, идеализируемая в качестве абсолютно гармоничной субстанции [157, с. 87-89 ].

Постулирование синто: в сочетании с идеей «государство-семья» сначала оказалось действенным средством мобилизации сил и централизации управления. Со временем оно способствовало появлению у японского общества ощущения принадлежности к национальному государству, противопоставленному внешнему враждебному миру, по принципу «мы-они» и, как следствие, подъёму национализма.

Активное потребление японским обществом продуктов западной культуры стало снижаться к началу 1890-х гг. Здесь снова проявился, упоминавшийся выше, принцип дзюн-гяку — реверсивное движение по поступательно-возвратной траектории «вперёд-назад», устанавливающей нестатичное равновесие в японской культуре, креативно синтезировавшей чужое и своё.

«Процесс модернизации Японии - не прямолинейное поступательное движение, оно имеет циклический характер. В нем наблюдаются свои приливы и отливы: от полного отторжения всего западного, до практически полного его принятия» [147, с. 59 ].

Желание подражать Западу, доводимое порой до абсурдных масштабов в первой половине периода Мэйдзи, постепенно уравновешиваясь стремлением сохранить национальные ценности, стало со временем перерастать в радикальные националистические идеи.

Согласно теории Ю.М. Лотмана, выведенной в результате анализа процесса общения различных культур, любой межкультурный диалог включает в себя, как правило, три закономерные стадии:

- первая стадия: стремление одной из коммуницирующих культур освоить более богатое духовное наследие другой культуры;

- вторая стадия: «присвоение» заимствованных идей, их своеобразная национализация, в процессе которой культура пытается «убедить» себя в том, что заимствованные из другой культуры идеи уже давно существовали в ней самой;

- третья стадия: растущая неприязнь к той культуре, которая была донором ранее заимствованного культурного элемента [49].

Можно сказать, что Япония в первой половине XX в. вступила в третью стадию межкультуного диалога, начав испытывать растущую неприязнь к культурам-донорам.

В результате прагматичного подхода к потреблению элементов западной культуры, их адаптации и последующего успешного воспроизводства подобных элементов в собственной культуре, японцы смогли достаточно окрепнуть для того, чтобы громко заговорить о своей «божественной» исключительности и начать проявлять открытую неприязнь к Западу.

Успешная модернизация Японии привела к тому, что страна достигла качественно более высокого уровня развития, чем её азиатские соседи, это позволило ей использовать свое экономическое и научно-техническое превосходство для достижения регионального господства путем внешней агрессии, рассматриваемой японскими лидерами как необходимая мера для получения статуса «мощной державы».

Начался период японского милитаризма и единственной за всю историю Японии колониальной экспансии[31], реализуемой под лозунгом «Богатая страна — сильная армия» («фукоку — кё:хэй» (ЖШЗй^)). Националистическая идеология стала государственной, в рамках которой важное место занимали идеи об особой ценности японского языка и необходимости полного изгнания английского.

«Английский язык не является ни необходимым, ни обязательным в народном образовании. ... Английский язык — яд для сознания, подобный

опиуму, которым англичане разрушили китайский народ. Полное изгнание английского языка из нашей страны особенно важно, поскольку главное значение реорганизации государства — в восстановлении его национального духа (цит. по [Молодяков 1997: 259])» [4, с. 44 ].

Традиция рационального потребления «чужого» и на его основе производства «своего» позволила Японии к началу XX в. почувствовать себя достаточно уверенно для того, чтобы перейти от обороны к наступлению. Чем больше западная культура насыщала своими элементами японскую, тем большее отторжение она вызывала, в сочетании с экономическим подъёмом страны, позволившим японцам прийти к мысли, что их страна больше не нуждается в учителях, и сама уже может учить других.

В процессе развития националистических идей в японском обществе правительство с целью укрепления единства нации стало использовать в качестве объектов массового потребления знаки, обладающие особой ценностью для японского общества. Таковым, например, послужила сакура ^ — цветущая

дикая вишня, новый образ которой должен был возродить «дух Ямато[32]» с характерным для него инстинктом самосохранения.

Японскую вишню стали активно высаживать на захваченных в конце XIX- начале XX вв. территориях с целью обозначения их как японских. В ходе Второй мировой войны эстетика цветка, образ которого стал основным символом японского имперского национализма, получила трактовку «красоты души японца», выраженной в благородстве японского характера, склонного к самопожертвованию, что обрело свою полноту в миссии камикадзэ М . Появился лозунг, смысл которого сводился к тому, что смерть японского воина за своего императора столь же естественна, как и то, что у цветущей вишни с течением времени облетают лепестки[180].

Несмотря на активное массовое потребление продуктов западной цивилизации со второй половины XIX - до начала XX вв. со свойственными для

неё ценностями — индивидуализмом, суверенностью личности, её автономности и свободы воли каждого индивида — культурный код, заложенный в сознании японского общества, несмотря на свою относительную открытость к изменениям, оказался устойчивее. Этому способствовало массовое потребление меняющихся во времени образов национальных знаков-символов: сакура, синто: и других. Образ каждого из них по-своему нестатичен в японском сознании, что связано с идеологическими и культурными потребностями социума конкретного исторического периода. Тем не менее, одно остаётся неизменным: каждый из национальных знаков-символов, передаваясь из поколения в поколение в комбинации с теми чертами, которые были заложены в японском коде в дописьменный и письменный исторические периоды, способствует сохранению самобытной японской культуры.

Выполнение знаками-символами этой функции становится с каждым годом сложнее в связи с глобальным развитием экранного культурного кода, в условиях которого в настоящее время происходит мощное взаимопроникновение культур, где одни становятся донорами, а другие — реципиентами.

2.2.

<< | >>
Источник: КАГАЛЬНИКОВА АНАСТАСИЯ ВЯЧЕСЛАВОВНА. ОСОБЕННОСТИ ЯПОНСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ И ПРОИЗВОДСТВА (НА ПРИМЕРЕ ЛОГИСТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ «JIT»). Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологи.. 2017

Еще по теме Японская национальная культура потребления и производства после революции Мэйдзи (со второй половины XIX в.):

  1. 5.1. Концепция Кондратьева и прогнозы мир-системного подхода. Отличие концепции эволюционных циклов международной экономической и политической системы
  2. ВООРУЖЕНИЕ БУСИ
  3. Группы интересов, партии и развитие партийной системы
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. Японская национальная культура потребления и производства после революции Мэйдзи (со второй половины XIX в.)
  6. ВЫВОДЫ