<<
>>

Ближе к массам!

Перейдем теперь к рассмотрению тех языковых приемов, которые составляют суть персонального стиля Хрущева. Как было уже сказано ранее, пищевая тема является для Хрущева источником метафор, пословиц, поговорок и прочих устойчивых сочетаний, которые он использует для аргументативных целей.
В следующем примере пословица служит для объяснения довольно абстрактной проблемы, тематически связанной с питанием: Что такое решение зерновой проблемы? Это обеспечение необходимого уровня производства зерна и для продовольственных целей и для нужд животноводства. А что такое решение животноводческой проблемы? Это прежде всего увеличение производства мяса, молока и масла. Как говорит пословица, сухая ложка и рот дерет. Чтобы человек аппетитно ел хлеб, его надо смазать, а для этого нужно масло, сало, мясо и другие животноводческие продукты, которых без достаточного количества зерна не получишь. Вместе с тем решение животноводческой проблемы означает увеличение производства органических удобрений, способствует повышению урожайности [Хрущев 1962, т. 2: 82].
При всей болтливой избыточности этот отрывок примечателен своей зеркально симметричной структурой. Цепочка зерновая проблема - животноводческая проблема находится в причинно-следственной связи, но дальше уже идет конкретизация, более доступная слушателям-потребителям: производства мяса, молока и масла. Но и этого оказывается мало: для большей наглядности вставляется подходящая пословица, а потом мы возвращаемся к мясу, молоку и маслу, которым на этот раз, однако, посвящается целое сложное предложение, описывающее предназначение этих продуктов, для того чтобы попасть к гиперониму животноводческие продукты83 и наконец достигнуть исходного пункта аргументации (без достаточного количества зерна).
Однако большинство обнаруженных у Хрущева речевых клише, связанных с едой, не имеет отношения к пищевой промышленности, поскольку еда в них представлена только в переносном смысле. При этом заслуживает внимания тот факт, что Хрущев обращается к американским слушателям (сенаторам, бизнесменам и т. п.), как и к своим согражданам, в том же «народном» ключе. В частности, он их развлекает русскими пословицами, ср.: [95]
Словом, все союзники ваши продают нам, что мы хотим, и мы покупаем. Только Америка не торгует с нами. Ну что же, у нас есть такая поговорка: если губы надуешь и кашу не съешь, то от этого не выиграешь. {Оживление в зале.) Пожалуйста, не кушайте нашу русскую кашу. Это ваше дело. Может быть, наша каша вам не по желудку. {Смех в зале.) Мы на это не обижаемся. Если выгодно - продавайте, не выгодно - не продавайте, если выгодно - покупайте, не выгодно - не покупайте. Таковы законы торговли. (Аплодисменты.) [Хрущев 1959: 346].
Хрущев, как мы это часто у него наблюдаем, и на этот раз всячески старается актуализировать вневременную соотнесенность пословицы, придавая ей конкретную референцию {нашу русскую кашу) и развертывая образ в неожиданном направлении {наша каша вам не по желудку). В последующей фразе он переключается от источника пословичной метафоры {каша) на ее новое наполнение {товары), имплицированное глаголами торговли продавать /покупать.
Нежелание американской стороны вступать в деловые контакты с Советским Союзом вообще вызывало его недоумение.
В следующем примере он старается своих партнеров с помощью сначала английской, а потом и русской пословицы убедить в том, что развитие торговых отношений соответствует их собственным интересам: Вопрос торговли - это вопрос выгоды. Если вам не выгодно покупать у нас или продавать нам какие-то товары, действуйте так, как вы считаете нужным. Учтите только одно. В жизни бывает так, что иная чрезмерно разборчивая невеста упустит время, засидится в девках, да так и останется ни при чем. (Смех.) В деловой жизни тем более важно не уподобляться таким нерешительным девицам. Тут, как нигде, действует правило, увековеченное в английской пословице: «Кто первым пришел, тому первому и подали». У нас тоже есть на этот счет неплохая поговорка: «Кто поздно пришел, тому обглоданный мосол». {Оживление в зале.) [Там же: 137].
Русской поговоркой он оправдывает и свое собственное речевое поведение: Вы, господа сенаторы, занимаете ответственное положение, от вас во многом зависит направление политики столь могущественного государства, каким являются США. Я всегда внимательно слежу за вашими выступлениями и по этим выступлениям знаю многих из вас. Теперь мы с вами познакомились лично. Вы не будете удивлены, если я скажу, что не со всем согласен в ваших речах. Как говорит русская пословица: хлеб-соль ешь, а правду режь. Но давайте сейчас не будем заниматься воспоминаниями о том, когда и какой сенатор сказал что-либо плохое и что-либо хорошее [Там же: 220].
Среди пословиц вновь появляется и тема аппетита, которая допускает самые разные метафорические осмысления. Одно из них представлено в следующей цитате: Г. Шапиро. Позвольте вернуться к вопросам внутреннего положения СССР. После июньского Пленума ЦК КПСС, а теперь и в связи с освобождением маршала Жукова за границей возникли разговоры об отсутствии стабильности в советском руководстве. Что Вы можете сказать по этому вопросу?
Н.С. Хрущев. У нас есть поговорка: голодной куме хлеб на уме. Представителям империалистической реакции очень хотелось, чтобы в руководстве Советского Союза не было стабильности, и они во сне видят эту нестабильность [Хрущев 1958: 125].
Эта поговорка[96] представлена именно в данной форме у Даля. Но поскольку наш оратор стремится отойти от готовых формул, он прибегает то к синонимичной пословице, то к свободному перефразированию (повод, которым вызвана иносказательная формулировка, остается тем же): На своей пресс-конференции де Голль предрекал «полную разруху в России» в случае войны и ни больше ни меньше, как «гибель Советской власти». Что можно сказать на этот счет?
Есть в народе такая пословица: «Голодной лисе куры снятся». Противники коммунизма, реакционеры, которые не приемлют нового, прогрессивного, спят и видят, что Советская власть погибла, а вместе с ней погиб и оплот коммунизма - как в теории, так и на практике [Хрущев 1962, т. 2: 230]. После XX съезда КПСС буржуазные пророки утверждали, что социалистический лагерь вот-вот развалится. Ведь голодному всегда снится мягкий хлеб, а буржуазии снится развал единства наших стран. Мы должны разочаровать господ капиталистов [Хрущев 1958: 201].
Одна из излюбленных тем нашего оратора, регулярно облекаемых в «аграрную» метафору, - тунеядство. Людей, больных этой болезнью, он часто сравнивает с дармоедами, продолжая этим почтенную библейскую традицию: ведь девиз «Кто не работает, тот не ест», восходящий в своей первоначальной форме к Новому Завету (второе послание ап. Павла к фессалони- кийцам)[97], уже Лениным был выдвинут в ряд ведущих принципов нового строя и сделал необыкновенную «карьеру», попав сначала в Конституцию 1936 г., а потом - в категорию так называемых «советских пословиц» [см.: Weiss 1999: 312-317]. В следующем примере земледелие замещает как pars pro toto любую деятельность человека: К сожалению, в устной, да и печатной пропаганде нередко односторонне и упрощенно изображается общество будущего, кое-кто думает, что человек при коммунизме будто бы не будет ни сеять, ни жать, а только пироги поедать. (Оживление в зале.) Такое представление о коммунизме свойственно людям, нищим духом, обывателям и тунеядцам. Коммунизм и труд - неотделимы. Великий принцип «Кто не работает, тот не ест» будет действовать и при коммунизме, на деле станет священным принципом для всех [Хрущев 1962, т. 2: 130].
Кроме пословиц, Хрущев не пренебрегает также и другими речевыми клише вроде готовых цитат или крылатых слов, устойчивых сравнений и метафор. В следующем примере он дважды использует цитаты из Священного Писания в качестве «отрицательного материала» для разубеждения слушателей: Но, товарищи, друзья, если мы хотим, чтобы нормы потребления постоянно росли, чтобы все больше и больше было одежды и обуви, чтобы лучше были квартиры, чтобы лучше было питание, а нормы производительности оставались бы стабильными, откуда же взять эти блага? Что же, их бог в виде манны небесной пошлет, что ли? В библии говорится, что Христос накормил пятью хлебами пять тысяч человек, но были ли эти люди сыты, никто не сказал. Если бы они были сыты, то, наверное, не бежали бы из Палестины [Хрущев 1964: 341].

Поскольку оратор обращается здесь к «своим», адаптация «чужой», христианской перспективы усиливает персуазивный характер этого фрагмента; той же цели служат риторические вопросы и дальнейшее комическое развитие библеизма, опровергающее его традиционную интерпретацию посредством мотивации от противного (если бы они были сыты...). Отметим попутно, что среди других целей метафоры здесь представлено и питание в буквальном смысле.
Эту же мысль можно, оказывается, выразить покороче, хотя и менее забавно, свертывая ее в простое клишированное сравнение: Без труда не может быть процветающего общества, благополучия и счастья человека. Жизненные блага не свалятся к нам как манна с небес [Хрущев 1962, т. 2:129].
Употребление готовых метафор и сравнений у Хрущева требует особого обсуждения. Обычно он подвергает устойчивые метафоры творческой обработке. Заключается она тогда в дальнейшем развитии данного образа, путем обыгрывания буквальной интерпретации, ср.: Реваншистские круги и слышать не хотят о заключении мирного договора. Их цель - ликвидировать ГДР, проглотить ее. Но для них совершенно очевидно, что одними своими силами им этого не добиться: желудок слаб, не переварит, да и в горло такой кусок не пролезет [Хрущев 1964: 202].
Лишь изредка он прибегает к старым трафаретным метафорам вроде волчий аппетит. Но, не удовлетворившись такой метафорой, он сразу ее развивает или перестраивает в живое, спонтанное сравнение. Последний прием представлен в следующем примере, где он, однако, принимает уже чересчур поучительный характер (место волка здесь занимает тигр): На пути захватнических устремлений империалистов к переделу мира, к порабощению других народов стоят несокрушимые силы мировой социалистической системы, и прежде всего Советского Союза. (Продолжительные аплодисменты.) Эти силы ограничивают волчьи аппетиты империалистов. За мир борются сотни миллионов людей в миролюбивых странах, за мир выступают все народы. В этом главное. Это надо понимать. (Аплодисменты.)
Чтобы высказанная мною мысль была более доходчивой, сошлюсь на такой пример. Тигр - хищное животное, и он остается таким, пока не подохнет. Но известно, что тигр никогда не нападает на слона. Почему? Ведь мясо слона, видимо, не менее вкусноу чем мясо какого-нибудь другого животного, и тигр, вероятно, не прочь был бы полакомиться им. Однако он боится нападать на слона, потому что слон сильнее тигра. Если какой-то бешеный тигр и нападет на слона, он наверняка погибнет, слон его затопчет. (Оживление в зале. Аплодисменты.) В кинокартинах из жизни Африки и Азии вы, наверное, видели, как короли, принцы, раджи и другие именитые лица охотятся на тигров со слонов. Они это делают потому, что знают: такой способ охоты на тигра не опасен. И если продолжить это сравнение, то следует сказать, что Советский Союз, страны социалистического лагеря сейчас посильнее для империалистов, чем слон для тигра [Хрущев 1962, т. 1: 286].
Как видно, оратору это сравнение настолько дорого, что он прилагает все усилия к его разъяснению посредством метакомму- никативных актов (ср. выделенные мною места. - Д. В.). Следует подчеркнуть, что эта метакоммуникативная эксплицитность не продиктована учетом какой-то специфической, полуграмотной публики: сцена происходит после обсуждения отчета ЦК и доклада о Программе КПСС на съезде партии (заключительное слово, произнесенное 27 октября 1961 г.)! Впрочем, восхищение своей импровизацией заводит автора слишком далеко. По поводу сцены с охотой на тигров возникает вопрос: кто это едет на социалистическом слоне?..
Минимальный вариант разработки фраземы заключается в добавлении одного лишь подходящего слова, например атрибута, как это происходит в следующем примере: Все это и легло на наши плечи. Прокисшую похлебку, сваренную Сталиным, приходилось расхлебывать после его смерти [Хрущев 1997: 195].
Эта техника иногда приводит к созданию довольно экзотических яств, ср.: Вопрос. В своем выступлении Вы говорили о том, что не должно быть вмешательства во внутренние дела других стран. Как совместить эти слова с русским вмешательством в дела Венгрии?
Н.С. Хрущев. Видите ли, так называемый венгерский вопрос у некоторых завяз в зубах, как дохлая крыса: им это и неприятно и выплюнуть не могут. (Смех в зале.) Если вы хотите нашу беседу направить в этом направлении, то я вам не одну дохлую кошку могу подбросить. Она будет свежее, чем вопрос известных событий в Венгрии. Что же касается Венгрии, то я много раз довольно исчерпывающе говорил об этом в своих выступлениях [Хрущев 1959: 77-78].
Творческая заслуга оратора здесь двойная: он переиначил более привычную дохлую кошку в крысу и тем самым в возможный предмет пищи (для кого?). Однако полного демонтажа идиомы он никогда не допускает, что отличает его подход, например, от техники современной рекламы. Иногда (но гораздо реже, чем, например, Горбачев) он маркирует переносный смысл такими показателями, как образно говоря, как бы и т. п. Вы знаете о большом трудолюбии пчел: каждая пчела несет свою каплю нектара в общий улей. Если говорить образно, советское общество представляет из себя как бы большой коммунистический улей [Хрущев 1962, т. 2: 129].
Переосмыслению подвергается и антоним голода: таким образом, метафоре голода и аппетита противостоит метафора сытости. В зависимости от заполнения ее валентностей она допускает двоякое прочтение: если вторая валентность не насыщена, сыт(ый) обозначает лишь отсутствие желания принимать пищу в буквальном или переносном смысле, ср.: Кто, собственно, может воевать сейчас, учитывая сложившиеся силы на полюсах - капиталистическом и социалистическом? Наиболее реальная сила - западные немцы. Но сами немцы Западной Германии воевать не хотят, они сыты, они еще откашливаются от второй мировой войны [Хрущев 1958:118].
Слово откашливаются здесь функционирует не как метафора переваривания, но скорее заменяет более грубый вариант отхаркиваются[98]. Если же вторая валентность слова сыт заполнена, получается смысл пресыщения и даже отвращения (чаще всего сыт тогда сопровождается выражением ЛФ Magn по горло), ср.: Неразумные, поджигательские речи произносит г-н фон Брентано. Он накликает беду на немецкий народ, на другие народы Европы и Азии, которые по горло сыты войной [Хрущев 1962, т. 2: 226].
При отрицании опять возникает метафора аппетита, жадности: Погоня за прибылями, ненасытное стремление к наживе и эксплуатации рождает агрессивные войны империалистов [Там же: 230].
Факультативной семантической валентностью глагола есть можно, как это предлагает И.А. Мельчук [Мельчук 2004], считать название вместилища или посуды, из которой едят. И здесь встречаются метафорические употребления, например в следующей идиоме: Чаша коммунизма - это чаша изобилия, она всегда должна быть полна до краев. Каждый должен вносить в нее свой вклад и каждый из нее черпать [Там же: 165].
К семантическому полю еды примыкают каузативный глагол кормить и его дериваты. В моем корпусе их переносное употребление ограничено по отношению к «не-своим и иже с ними», ср.: В капиталистических странах буржуазия подкармливает, например, вашего брата журналиста, она подкармливает не за прекрасные глаза, а для того, чтобы эти журналисты верно служили классу капиталистов, помещиков. И перестроить психологию таких людей после взятия власти рабочим классом не так легко [Хрущев 1964: 351]. Серьезную угрозу для освободившихся стран представляет также колониальная экспансия империалистов других стран, и особенно западногерманских и японских монополий. Те же самые концерны, которые вскормили коричневую чуму гитлеризма, рвутся ныне к богатствам Азии, Африки и Латинской Америки [Там же: 170].
Перейдем теперь к разбору свежих, самим же Хрущевым придуманных метафор и сравнений. Свою критику паразитизма и тунеядства он облекает в метафору прибора для еды: Есть люди, неправильно, по-обывательски представляющие условия жизни при коммунизме. Они воспринимают только вторую часть формулы - по потребностям - и рассуждают примерно так: «При коммунизме хочешь - работай, хочешь - кочуй с Дальнего Востока на запад, с запада на юг, а получать будешь все равно по потребностям». Единственно, что они гото

вят для коммунизма, - это самую большую ложку. (Смех в зале. Аплодисменты.)
Нужно разочаровать таких людей с самого начала. Их представления ничего общего с коммунизмом не имеют [Хрущев 1962, т. 2: 163].
Трудно здесь не услышать отзвук лозунга «Кто не работает, тот не ест» (94).
Чаще всего, однако, Хрущев строит новые, собственные сравнения, подобные представленному в примере (98). Тот же капитализм, который там из жадного волка превратился в осторожного тигра, уважающего слона, может также принять вид меда, чья сладость оказывается чересчур соблазнительной: Но надо иметь в виду, что природа капитализма такова, что он не может помогать какому-либо государству, не преследуя при этом своих корыстных целей. Поэтому любое социалистическое или иное государство должно осторожно подходить к получению помощи от капиталистических государств, чтобы не потерять свою независимость. Не обращали ли Вы внимание на пчелу или муху, которая кружится вокруг меда, затем садится на него. Сначала увязают лапки, потом крылышки, и вскоре обнаруживается, что вся пчела или муха завязла в меде. Очень опасно для социалистической или любой другой страны, если она попадает в капиталистический мед и увязает в нем. Если необдуманно воспользоваться такой «помощью», то это может привести к потере независимости страны. Я вижу, Вам не очень нравятся мои слова, - смеясь говорит Н.С. [Хрущев 1958: 54].
Переход от источника метафоры к ее реальному наполнению оформляется соответствующим прилагательным (капиталистический мед).
Сравнение может в себя включать и нарративный эпизод, как это происходит в следующем рассказе: Вспоминаю крестьянский рассказ об умении делать хорошую вещь. Крестьяне в Калиновке сеяли рожь, помещики - пшеницу. Как ни охранялись помещичьи посевы, но крестьянам удавалось порой уворовать что-то для себя. Один крестьянин уворовал пшеницу, размолол ее, просит жену испечь хлеб (а его семья голодала, не имея и ржаной муки) и говорит: «Если ты испечешь из белой, пшеничной муки, дети выскочат на улицу, и сразу все село узнает, что я украл пшеницу у помещика». Она успокаивает: «Я так испеку, что не будет заметно, из какой муки». Была мастерицей. Так - в любом деле, включая жилищное строительство. Из одинаковых материалов один сделает игрушку, а другой смастерит так, что противно смотреть [Хрущев 1997: 393].
Скрепа наррации и аргументации здесь осуществляется всего лишь словом так, вводящим обобщающее сравнение. Этот эпизод из детства самого автора (Калиновка - его родное село) лишний раз иллюстрирует стремление Хрущева к наглядному, всем доступному изложению даже самой простой мысли. Кажется, что именно успех некорректного поступка - воровства - повышает убедительность эпизода, тем более что его незаконность нейтрализуется локализацией в дореволюционном периоде.
Следующий эпизод призван разоблачить лицемерие западной политики, но одновременно служит доказательством абсурда самоограничения в пище по религиозным соображениям - постов (это отрывок из интервью, данного американским журналистам): Мне вспоминается один рассказ, прочитанный в свое время, где описывается такой случай - разбойники убили человека и ограбили его. Причем среди награбленного добра они обнаружили кусок сала. Некоторое время спустя разбойники решили отдохнуть и съесть сало. Они уже начали было делить между собой это сало. И тут один из разбойников спросил: какой сегодня день? Ему ответили, что не то среда, не то пятница. (Не помню, какой день назван в рассказе.) Тогда он заявил, что сало есть нельзя, так как православная церковь воспрещает есть мясное в среду и пятницу. Видите, как получается - разбойники убили человека, отняли у него жизнь, отняли все, что у него было, но сало, взятое из добра убитого ими человека, есть не стали: боялись согрешить, потому что богом будто бы запрещено есть в этот день скоромную пищу. Разве не напоминают дела некоторых западных государственных деятелей такое кощунственное поведение людей, изображенных в этом рассказе? Ведь они, прикрываясь именем бога, частенько делают такие дела, которые несут гибель тысячам и миллионам людей [Хрущев 1958: 347].
На этот раз оператором сравнения служит глагольная форма напоминают. Весь прием сравнения посредством наррации, кстати, более характерен для воспоминаний, в которых Хрущев дает волю своей болтливости.
Пора подвести итоги этого краткого обзора. Для Хруще- ва-сенсуалиста и сына простого народа пищевая тематика была благодаря своей универсальной доступности и предметному характеру неисчерпаемым источником разных иносказательных
приемов (пословиц, поговорок, метафор, сравнений), служащих наглядной иллюстрацией и конкретизацией абстрактных рассуждений (хотя следует признать, что он нередко применяет те же средства для объяснения не столь уж абстрактных концептов). Попробуем охарактеризовать особенности его стиля по следующим критериям: а) фразеологическая устойчивость, б) лексикали- зованность или спонтанное возникновение переносного значения, в) выбор между метафорой и сравнением, г) включение данного выражения в окружающий контекст.
Устойчивость фразем в основном сохраняется в том смысле, что данное словосочетание цитируется в готовом виде; лишь изредка автор добавляет еще один компонент или заменяет одну составляющую на другую, но эстетического эффекта языковой игры при этом не получается. Его нежелание использовать готовые штампы проявляется в другом плане. Так, вместо трафаретных сравнений он создает новые, ср. примеры (98) и (109), а наряду с традиционными метафорами вроде волчий аппетит и чаша изобилия он употребляет свежие, придавая, например, тривиальной ложке новый смысл (108). При этом заметно, что предпочтение он отдает сравнениям: метафора как «сокращенный знак сравнения»[99] для него неудобна в том отношении, что «она отстраняет от себя всевозможные разъяснения. Метафора - это приговор без судебного разбирательства, вывод без мотивировки. Она семантически насыщена, но не эксплицитна» [Арутюнова 1998: 355]. Именно это свойство составляет главное препятствие: ведь Хрущев любит «раздувать» свои сравнения, толковать новый переносный смысл с максимальной, чаще всего ненужной экспли- цитностью. Кроме того, наглядность сравнения усиливает иной раз и нарративный эпизод.
Контраст между сравнениями и метафорами усиливается еще за счет того, что последние употребляются автором преимущественно для референциальных целей, а не в позиции предиката[100]. И наконец, включение иносказательного элемента в окружаю

щий текст совершается асимметрично в том смысле, что в левом контексте он либо вообще не маркируется, либо предваряется лаконично, например в форме «есть в народе такая пословица», «образно говоря», а в правом контексте он распространяется иногда на целый абзац: пословицы развертываются в буквальном прочтении, сравнения получают свое нарративное продолжение или идеологическую оценку, а идеологически «неправильные» клише находят свое аргументативное опровержение. При всем этом его не пугает ни крепкое словцо, ни отвратительный образ; в частности, еда, придуманная им, чаще всего оказывается несъедобной. Прагматический учет публики ему вообще глубоко чужд: он никак не дифференцирует свои речевые стратегии в зависимости от типа слушателей, перед которыми он выступает, будь это советские трудящиеся или американские сенаторы.
Эти наблюдения подтверждаются, если выйти за пределы узкой тематики еды: как показал целый ряд работ по различным темам, обсуждавшимся Хрущевым [см.: Weiss 1998, 1999а, 2002], все сказанное верно для всего корпуса его речей и выступлений. На основе рассмотренного в настоящей работе материала можно этот речевой портрет дополнить еще одним штрихом. Если в начале данного параграфа «простонародность» хрущевского стиля определялась как совокупность четырех черт - грубости, образности, изобилия пословиц и бесшабашного чувства юмора, то теперь к этому списку следует еще добавить его чрезмерную эксплицитность при объяснении общепонятного (например, нехитрых средств иносказательной речи).
С другой стороны, положительной доминантой его своеобразной «поэтики» является свободная, иногда излишне многословная, но часто остроумная импровизация: этим «даром» он резко отличается от всех своих предшественников и последователей. Ранее я уже отмечал, что советский новояз можно описать как смесь агитационного, ритуального и бюрократического начал [Weiss 1986]. Однако в случае Никиты Сергеевича два последних компонента почти полностью отпадают, а их место занимает совсем непривычная для советских лидеров черта - спонтанность. Такой подход не мог породить последователей: после снятия Хрущева все вернулось в прежнее русло. Тем не менее ему принадлежит, именно благодаря этой исключительной оригинальности, прочное место в истории советской пропаганды, а картина советского дискурса о еде была бы просто неполна без учета его вклада.

<< | >>
Источник: Вайс Д.. ЕДА ПО-РУССКИ В ЗЕРКАЛЕ ЯЗЫКА. 2013

Еще по теме Ближе к массам!:

  1. Как ходить по тротуару
  2. О ВЗАИМНОМ ТЯГОТЕНИИ ПЛАНЕТ И О ТЯГОТЕНИИ, СУЩЕСТВУЮЩЕМ МЕЖДУ ПЛАНЕТАМИ И СОЛНЦЕМ
  3. Установление параметров технического состояния
  4. Глава II О ВСЕЛЕННОЙ
  5. ОБ ОБЩЕМ ЦЕНТРЕ ТЯЖЕСТИ МЕЖДУ НЕСКОЛЬКИМИ ТЕЛАМИ, ТАКИМИ, КАК ПЛАНЕТЫ И СОЛНЦЕ
  6. Удар с руки из сектора
  7. Основание Санкт-Петербурга
  8. Большевики
  9. ПРОПАГАНДА
  10. 78. КУЛЬТУРА КАК ПРЕДМЕТ ФИЛОСОФСКОГО РАССМОТРЕНИЯ
  11. Сходство расового состава уйгуров Средней Азии с расовым составом узбеков
  12. 8.1.3. Континуум опыта и континуум методов обучения
  13. Аккумулятивный рельеф. Конусы выноса. 
  14. ГЛАВА VIII КАК ОПРЕДЕЛЯЮТ ОРБИТУ ПЛАНЕТЫ
  15. Заключение
  16. Ваш любимый жанр?
  17. № 577 ТЕЛЕГРАММА САМАРКАНДСКОГО ОБЛВОЕНКОМА УПРАВЛЕНИЮ ПО ФОРМИРОВАНИЮ, УКОМПЛЕКТОВАНИЮ И ОБУЧЕНИЮ ВОЙСК ТУРКЕСТАНСКОГО ФРОНТА О РЕЗУЛЬТАТАХ МОБИЛИЗАЦИИ МЕСТНОГО НАСЕЛЕНИЯ В РЯДЫ КРАСНОЙ АРМИИ 5 августа 1920 г.
  18. 3522.2. Закон
  19. Геометрия качества