ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

Лекция 2. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПСИХОЛИНГВИСТИКИ КАК НАУКИ

Формально психолингвистика берет свое начало с 1953 года. В этом году в США, в городе Блумингтон, состоялся Межуниверситетский исследовательский семинар. Организаторами его были известные психологи Джон Кэрролл и Чарльз Осгуд, а также литературо­вед и этнограф Томас Себеок.
В результате многодневных дис­куссий (в семинаре приняло участие два десятка ученых из раз­ных университетов) на свет появилась коллективная монография «Психолингвистика» (Psycholinguistics. A survey of theory and research problems. Baltimore, 1954). В этой книге нашли свое от­ражение некоторые принципиальные положения новой науки.

Объект ее определяется здесь очень широко. Процитирую со­ответствующее место (в переводе А. А. Леонтьева):

«Психолингвистика изучает те процессы, в которых интенции говорящих преобразуются в сигналы принятого в данной культуре кода и эти сигналы преобразуются в интерпретации слушающих. Другими словами, психолингвистика имеет дело с процессами ко­дирования и декодирования, поскольку они соотносят состояние сообщений с состояниями участников коммуникации».

Важным для основателей нового научного направления яв­ляется различение лингвистических единиц (таких, как фонема, морфема и др.), психологических единиц (это единицы, которые реально выделяет в своем сознании носитель языка, а именно: слог, слово и предложение) и собственно психолингвистических единиц (т. е. сегментов, работающих в процессах кодирования и декодирования). Ставится вопрос о психологической реальности лингвистических единиц и о лингвистической значимости пси­хологических единиц, недостаточно учитываемых языковедами. В частности, очень интересен вопрос: что такое слово в сознании носителя языка? Сколько, например, слов в предложении Петя с Машей пошли в кино? Есть веские основания считать, что для обычного человека с Машей, так же как и в кино, представляет

собой единое слово (а выделение предлогов как служебных слов - в значительной мере результат усвоения орфографических правил)!

Иерархия психолингвистических единиц у Осгуда и его соавто­ров выглядит следующим образом.

На начальном, самом верхнем, мотивационном уровне (motivational level) говорящий имеет дело с сообщением в широком смысле слова (включая сюда модальные характеристики). Затем идет семантический уровень (semantic level), на котором выбираются значения. Здесь говорящий имеет дело с «функциональными классами». Следующий, третий уро­вень - уровень последовательностей (sequential level), когда функ­циональные классы воплощаются в слова. И, наконец, четвертый уровень - интеграционный (integrational level); по Осгуду, кодиро­вание здесь заканчивается слогами. Можно, конечно, дискутиро­вать по поводу этой схемы, особенно в том, что касается средних уровней: переходит ли говорящий от исходной интенции к неким «опосредованным репрезентациям» или же прямо к словам и т. п.?

Поэтому авторы «Психолингвистики» дополняют изложен­ную схему особой последовательностью «уровней поведения». Предполагается, что говорящий начинает порождение текста («ко­дирование») с выбора семантической интенции (это может быть же­лание задать вопрос, или похвалить кого-либо, или выразить свое возмущение и т. п.). Затем, на следующем этапе, происходит подбор слов с их грамматическими характеристиками (последнее важно!), и, наконец, на завершающем этапе слова облекаются в звуковую форму. Это уже выглядит более понятно и, я бы сказал, естественно.

Особого внимания заслуживает психолингвистический «уро­вень последовательностей» (sequential level). Дело в том, что авто­ры концепции трактуют структуру сообщения исключительно как марковскую (стохастическую) цепь. Это значит, что выбор каждого следующего элемента определяется только составом предыдущего контекста (предшествующими словами). Но если предположить, что в каждый конкретный момент движение осуществляется толь­ко «слева направо», т. е. выбор говорящего обусловлен исклю­чительно предыдущими словами, то ясно, что перед ним встает огромный разброс вариантов, рассмотрение которых потребовало бы большого периода времени. Предположим, человек говорит: «Статьи в сборник принимаются...» - и далее могут идти та­кие варианты: до 1-го мая; объемом до 20 страниц; напечатан­ные через 1,5 интервала; только от работников института; в электронной версии; через секретаря; одновременно с оплатой вступительного взноса; на английском языке; при наличии ре­цензии и т.

д., и т. п. - число возможных продолжений огромно.

На самом же деле человек затрачивает на выбор очередного элемента в своей речи какие-то сотые доли секунды. Кроме того, выбор слова иногда явно связан не только с предшествующим, но и с последующим контекстом, ср.:

«Статьи в подготавливаемый (сборник)...»

Очевидно, что слово подготавливаемый здесь зависит не от преды­дущего элемента статьи, а от последующего сборникХ (Либо придется признать, что словосочетание подготавливаемый сборник исполь­зуется говорящим целиком, как единый номинативный комплекс.)

Очень показательны также оговорки и описки, когда человек «забегает вперед», выбирая не тот элемент, который ему нужен сейчас, а тот, который ему понадобится на следующем шаге после­довательности; такие примеры знакомы каждому из нас. Приведу в качестве иллюстрации оговорку телеведущего на Центральном телевидении (программа «Время», собственная запись):

«Сейчас увеличены штрафы за простой вагонов. Подействует ли это на бесперебойную дорогу железных... работу железных дорог?»

Все это говорит либо о том, что выбор говорящего основан на каком-то многомерном, многокомпонентном основании, либо о том, что на процесс селекции конкретных элементов и упорядоче­ния их последовательности влияет некоторый предварительный план, схема, которая есть в голове у говорящего.

Американские психолингвисты попытались использовать для объяснения этого феномена генеративную, или порождающую, грамматику Ноама Хомского (N. Chomsky), первые варианты ко­торой появились в те же 50-е годы XX века. Как известно, модель Хомского включает в себя два основных компонента: языковую способность, т. е. потенциальное и врожденное знание языка (linguistic competence), и речевое употребление, т. е. реализа­цию данной способности (linguistic performance). При этом сам Хомский понимал, что его модель не описывает реального про­цесса производства конкретных высказываний, иначе говоря, не претендует на психо лингвистическую значимость. Добавлю также, что концепция Хомского создавалась в расчете на англоязычный материал, и последующая ее критика в значительной степени и была связана с тем, что генеративная грамматика оказалась плохо приложима к материалу других языков.

Важнейший компонент языковой способности - синтаксиче­ский - включает в себя, по Хомскому, ограниченное множество глубинных структур, каждая из которых с помощью трансфор­маций может быть преобразована в разнообразные поверхностно­синтаксические структуры. Скажем, высказывание Лучший уче­ник решил задачу у соответствующее схеме S -» NP + VP (следует читать: предложение разлагается на именную группу и глагольную группу), может быть преобразовано в такие фразы, как Лучший ученик не решил задачу; Задача решена лучшим учеником; Решил ли лучший ученик задачу?; Лучший ученик, который решил за­дачу; Решение задачи лучшим учеником и т. п. Причем экспери­ментально доказано, что эти «вторичные» высказывания требуют для своего понимания и обработки больше времени, чем исходное предложение. Это свидетельствует о психологической реальности трансформаций в сознании человека.

И вообще, предложенные Хомским составляющие - (а) едини­цы словаря, (б) классы единиц словаря, (в) правила распростра­нения и (г) правила трансформации - оказались соотносимы с психолингвистическими уровнями кодирования/декодирования речи. В частности, правила распространения через цепочку не­посредственно составляющих можно было принять за последова­тельность развертывания, определяющую выбор конкретного эле­мента. Иначе говоря, деление на именную и глагольную группы, далее, шаг за шагом, на определяемое и определение, на сказуемое и дополнение и т. д. - может быть, и этот процесс психологиче­ски реален? И уж безусловно важно введенное генеративистами противопоставление глубинных и поверхностных структур, между которыми лежат трансформационные операции.

Американская психолингвистика впитала в себя принципы генеративной грамматики, однако нельзя сказать, что это решило ее проблемы. Добавлю, что основой для этой молодой науки по­служил, кроме уже упоминавшихся исследований Боаса, Сепира и Уорфа, также бихевиоризм в лице Леонарда Блумфилда (1887- 1949) и его последователей. Блумфилд трактовал речевой акт как часть человеческого поведения, укладывающуюся в общую рамку взаимодействия «стимул - реакция».

Поэтому здесь отсутству­ют какие-либо социальные, идеологические, аксиологические (т. е. оценочные), эстетические факторы, а обмен информацией выглядит до некоторой степени механистическим. Бихевиоризм (от англ, behaviour ‘поведение’) продолжал «ассоцианистскую» модель поведения в психологии, согласно которой каждая реак­ция служит стимулом для следующей реакции.

На самом же деле речевая деятельность, использование язы­ка с коммуникативной или иной целью представляет собой чрез­вычайно сложный процесс, имеющий дело в каждый момент с неопределенным числом состояний. Выбор в ходе речепорождения конкретного элемента, в том числе слова, зависит от множества факторов. Это стало ясно и американским психолингвистам, как только они перешли к экспериментальному исследованию речевого поведения, как только на смену умозрительным предположениям и самонаблюдению пришли опыты, достоверность результатов которых нужно было доказывать статистически.

Я имею в виду прежде всего работы Чарльза Осгуда и его со­трудников по «измерению значения». В 1957 году вышла в свет книга Ч. Осгуда, Дж. Сучи и П. Танненбаума «Измерение значе­ния» (в оригинале: «The measurement of meaning»). В ней пред­лагался метод шкалирования для описания лексической сети, представленной в сознании индивида. Дело в том, что обычные описания слов в толковых словарях не отражают всей сложно­сти реальных значений. Скажем, определение Отец - родитель мужского пола не учитывает таких качеств, как возраст отца, его строгость, то, что на отца обычно возлагаются функции «добытчи­ка» (он зарабатывает деньги), то, что он пользуется уважением, и т. п. Не случайно дети очень часто заканчивают высказывание Я люблю... словом мама, но очень редко подставляют на это место слово папа: у отца в глазах ребенка другие функции, чем быть «предметом любви».

Поэтому Осгуд предложил более тонкую методику, получив­шую название «семантического дифференциала». Выглядело это следующим образом. Испытуемым предлагался ряд слов (напри­мер, отец, грех, рыба, симфония, булыжник...), каждое из которых нужно было уместить на шкале признаков «х - у», состоящей из семи делений (схема 2).

Схема 2

Отец
+3 +2 +1 0 -1 -2 -3
X У
счастливый печальный
твердый мягкий
медленный быстрый
мужественный женственный
ласковый жестокий

Величину +3 здесь надо было понимать как «очень х», +2 - как «вполне х», +1 - как «немного х», 0 - как «ни х, ни у», -1 - как «немного у», -2 - как «вполне у», -3 - как «очень у». А для другого слова, например, грех, эти точки (оценки) занимали бы на шкалах совсем другие места... Таких полярных противопостав­лений, вроде счастливый - печальный, было много, более двух десятков. Тут были и горячий - холодный, и серьезный - смешной, и обычный - необычный и т. д. Получалось, что значение каждого слова определяется как семантическое пространство, очерчивае­мое точками на ряде непрерывных шкал. Причем какие-то по­лярные признаки оказались друг с другом внутренне связаны, а какие-то - нет. После их группировки было выделено всего три независимых фактора: Оценка (шкала типа «хороший - плохой»), Сила (шкала типа «расслабленный - напряженный») и Активность (шкала типа «активный - пассивный»), каждый из которых по­лучал свое статистическое воплощение.

Это было только начало углубленного экспериментального ис­следования того, как функционирует слово в сознании носителя языка. Дальнейшие исследования, в частности ассоциативные эксперименты (о которых будет идти речь на следующих лекци­ях), еще больше усложнили картину.

Параллельно и одновременно с Соединенными Штатами Америки, союз психологии с лингвистикой вызревал и в Советском Союзе. Первые публикации на эту тему относятся к 50-м годам XX века (см. брошюру О. С. Ахмановой «Психолингвистика». М., 1957). Но по-настоящему это направление стало оформляться в свя­зи с деятельностью Алексея Алексеевича Леонтьева (1936-2004). Леонтьев, сын известного психолога с той же фамилией, был не только основоположником советской психолингвистики, но и ее идеологом и организатором. Ему принадлежат, в частности, книги «Слово в речевой деятельности» (1965); «Психолингвистические единицы и порождение речевого высказывания» (1969); «Основы психолингвистики» (1997) и многие другие. Он был организатором и редактором коллективных монографий «Теория речевой деятель­ности» (1968) и «Основы теории речевой деятельности» (1974).

Обратим внимание на то, что психолингвистика в Советском Союзе чаще называлась теорией речевой деятельности (хотя она отнюдь не была чисто теоретической наукой). Это объяснялось, во-первых, стремлением подчеркнуть связь с русской психоло­гической традицией (изучением деятельности как таковой), а во-вторых, стремлением избежать упреков в копировании аме­риканской психолингвистики (до поры до времени «буржуазной псевдонауки»).

Советская психолингвистика опиралась на уже упомянутые труды Выготского и Щербы. В соответствии с этим и проблемы, которые перед нею стояли, касались прежде всего внутренней речи и активной/пассивной грамматики (в связи с проблемами обучения языку, билингвизма и т. п.).

Проблема внутренней речи упиралась в два вопроса: а) какие единицы используются мозгом при переходе от интенции (замыс­ла) к тексту и обратно? и б) какова реальная роль и последователь­ность участия языковых единиц в этих процессах?

То, что мышление каким-то образом связано с материей язы­ка, не подлежит сомнению. Можно было бы припомнить здесь какое-либо из свидетельств, приводившихся в прошлой лекции, но я приведу новую цитату - из эссе Татьяны Толстой «Русский человек на рандеву»:

«...Я не понимаю, как можно писать ВНЕ языка. Я знаю, как можно писать НА языке, языком, ВНУТРИ языка; знаю, как он - язык - сопротивляется нашим усилиям и в то же время помога­ет, неожиданно и услужливо предлагая нужные средства; знаю, как он хочет жить сам по себе, ловко уворачиваясь от насилия над собой, как он - к удивлению пишущего - вдруг становится хозяином, а не слугой, ведет тебя не туда, куда ты намеревался прийти...»

Это очень изящное и достоверное (потому что из уст самой пи­сательницы, да еще популярной!) напоминание о связи творческой, мыслительной деятельности с языком, на котором человек говорит. Но по сути вопрос требовал экспериментального исследования.

В опытах уже упоминавшегося Жинкина, а также Александра Николаевича Соколова испытуемым предлагалось молча решать несложные мыслительные задачи (например, арифметические при­меры или вопросы типа: Брат отца и отец брата - это одно и то же или нет?), в то время как нервно-физиологическая деятельность их организма находилась под контролем. В одних случаях положе­ние внутренних органов (глотки, языка) фиксировалось на кино­рентгенограмму, в других - с губ или с кончика языка снимались (с помощью невесомых датчиков) сигналы о динамике электриче­ского потенциала. (Эксперименты последнего типа описаны в книге А. Н. Соколова «Внутренняя речь и мышление». М., 1968.) Во всех случаях исследователи фиксировали работу органов речевого аппа­рата: микродвижения языка, изменение электроактивности речевой мускулатуры. Однако - что очень важно - эта работа не совпадала с обычной артикуляционной работой органов речевого аппарата.

Вот как писал в 60-е годы один из пропагандистов изучения речемыслительной деятельности Вячеслав Всеволодович Иванов:

«...Внутренняя речь использует средства кодирования, связан­ные с физической природой сигналов звукового языка, но вместе с тем эта система передачи информации использует внутри мозга сигналы, физическая природа которых совершенно отлична от фи­зической природы сигналов звукового (или письменного) языка...»

И до сих пор вопрос об элементах внутренней речи, о ее мате­риальном воплощении остается открытым.

Что же касается стадий (этапов) внутренней речи, то, по Леонтьеву, сразу после мотива наступает этап внутреннего Программирования, т. е. «неосознаваемого построения некоторой схемы, на основе кото­рой в дальнейшем порождается речевое высказывание». Внутренняя Программа складывается из своего рода смысловых вех, это «содер­жательное ядро будущего высказывания», или, говоря современны­ми терминами, «иерархия пропозиций», основанных на предика­тивных отношениях. Далее Программа высказывания реализуется в соответствии с правилами грамматического и семантического раз­вертывания, а результат подвергается контролю.

Чему при этом отдать приоритет: грамматике или лексике? В чем естественнее воплотиться Программе высказывания - в знакомых говорящему номинациях или в общей синтаксической структуре, охватывающей «участников ситуации»? На этот счет есть разные мнения. В частности, ученица Леонтьева Т. В. Рябова (Ахутина) первоначально выстраивала этапы Программы таким образом (схема 3).

Схема 3

Позже эта схема приняла несколько более сложный вид, но все равно переход к собственно языковым единицам начинался с выбора слов.

Однако другие ученые, занимавшиеся этой проблемой - Ю. С. Степанов, Н. И. Жинкин, А. Р. Лурия и др., - считают, что говорящий соотносит Программу высказывания с тем набо­ром структурных схем, которые предлагает ему язык. При этом А. А. Леонтьев оговаривается, что «синтаксическая структура высказывания отнюдь не задана с самого начала или задана лишь частично и достраивается в самом процессе порождения».

Пожалуй, не случайно синтаксической схеме, или модели пред­ложения, уделяется такое внимание в психолингвистических концеп­циях. Это не только дань популярности генеративной грамматики, но и понимание того, что синтаксические конструкции способны в более общей, более концентрированной форме охватить смысл конкретной ситуации, соотнести ее с «типовыми ситуациями», хранящимися в памяти. О месте и роли синтаксической модели в процессе речепорож- дения мы еще поговорим подробнее в одной из следующих лекций.

Конечно, путь от внутренней речи к внешней осложняется еще вмешательством прагматических факторов: нужно выразить определенную модальность, передать «личностные смыслы», вве­сти высказывание в более широкий контекст и т. д. Да и реальная обстановка речепорождения бывает весьма разная; можно ли все случаи обобщить?

В 70-е годы XX века от психолингвистики начинает отпоч­ковываться новое направление исследований речемыслительной деятельности - нейролингвистика. Это было связано с работа­ми известного нейрофизиолога и нейропсихолога Александра Романовича Лурии (1902-1977). Лурия начинал свой научный путь с исследования речевых расстройств - афазии (в том числе возникающих после травм). Но постепенно в центр его внимания попала уже известная нам проблема механизмов внутренней речи. В частности, ученому удалось установить участки мозга, ответ­ственные за те или иные речевые операции. Процитирую:

«...Поражение передних отделов речевых зон ведет к рас­паду синтагматических конструкций (что приводит к глубоким нарушениям плавной речи), в то время как парадигматические конструкции остаются сохранными; наоборот, поражение задних отделов речевых зон сохраняет плавную речь, приводя к наруше­нию сложных парадигматических конструкций».

Путь от мысли к речи, считал Лурия, «начинается с мотива и общего замысла... проходит через стадию внутренней речи, кото­рая, по-видимому, опирается на схемы семантической записи [...], приводит к формированию глубинно-синтаксической структуры, а затем [...] развертывается во внешнее речевое высказывание, опирающееся на поверхностно-синтаксическую структуру» (из книги «Основные проблемы нейролингвистики». М., 1975).

В 70-80-е годы нейропсихологи окончательно убедились в том, что полушария головного мозга выполняют разные функции в процессах речевой деятельности. Правое полушарие отвечает за целостное и «одномоментное» восприятие мира со всеми его со­ставными элементами, за синтезированный образ ситуации. Левое же специализируется на аналитическом, последовательном по­знании, на установлении иерархической сложности. (Это было подтверждено экспериментами, в которых больным временно «от­ключали», угнетали одно из полушарий.)

Тем самым, с одной стороны, объясняется, почему в разной обстановке речевая реакция человека может быть совершенно раз­личной. Допустим, загорелось какое-то здание. И эта объективная ситуация может быть отражена в речи различным образом, сравним возглас: «Пожар!» и фрагмент отчета о действиях пожарной коман­ды: «Б 20 часов 15 минут произошло самопроизвольное возгорание деревянного строения по улице Железнодорожной...». С другой сто­роны, взаимодействие полушарий как раз и означает возможность перехода от целостного видения ситуации к ее расчлененному пред­ставлению, от комплексного образа, гештальта - к его частям.

Я позволю себе тут переключиться на совершенно иной жанр и процитировать отрывки из стихотворения петербургского поэта Александра Кушнера, посвященного, как ни странно, функцио­нальной специализации полушарий головного мозга. Перед нами этакое пособие по психолингвистике в стихах:

Мозг ночью спит, как сад в безветрии.

Клонилась речь на семинаре К функциональной асимметрии Его бугристых полушарий...

В пространстве левом - опыт умственный,

Прохладный, дышащий безликостью,

В пространстве правом - вещный, чувственный,

С шероховатостью и выпуклостью!..

Пространство левое, абстрактное,

Стремящееся в неизвестное;

Пространство правое, обратное,

Всегда заполненное, тесное.

Во второй половине XX века получила развитие идея Л. В. Щербы об активной и пассивной грамматике. Активная грамматика (ее еще называют идеологической) означает движе­ние от смысла к тексту. Это деятельность говорящего (и пишуще­го). Здесь ключевым понятием становится выбор единицы, как в формальном, так и в семантическом плане; очень важное место занимает проблема синонимии и т. п.

Конечно, не только российские ученые работают в этом на­правлении. Например, получила известность концепция амери­канского ученого В. Левельта. У него основные стадии речепо- рождения - это Концептуализация, Формуляция (куда входит грамматическое кодирование и фонологическое кодирование) и Артикуляция (см.: Levelt W. J. М. Speaking: From Intention to Articulation. Cambridge, 1989). Причем Левельт допускает в кон­кретных случаях и обратные «ходы» с нижнего уровня на верхний. А в модели другого американца, Уоллеса Чейфа, последователь­ность процессов речепорождения более явно соотносится с самим строением языка, с системой его уровней. Это «семантическая структура - промежуточная постсемантическая структура - по­верхностная структура - исходная фонологическая структура... » и т. д., вплоть до воплощения в звучащий текст (см. его книгу «Значение и структура языка». М., 1975).

Появляются новаторские практические грамматики «актив­ного» характера. Одной из первых была «Русская грамматика в функциональном аспекте» Анджея Богуславского и Станислава Кароляка (написанная на польском языке и изданная в Варшаве в 1970 году). Огромное влияние на последующие исследования оказала концепция, разработанная Игорем Александровичем Мельчуком (первое издание его книги «Опыт теории лингвисти­ческих моделей “Смысл

<< | >>
Источник: Норман Б. Ю.. Основы психолингвистики: курс лекций. 2011

Еще по теме Лекция 2. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПСИХОЛИНГВИСТИКИ КАК НАУКИ:

  1. Предисловие
  2. ЯЗЫК И РЕЧЬ. ФУНКЦИИ ЯЗЫКА. ОБЩЕНИЕ И ДИАЛОГ
  3. Глава 1 из ИСТОРИИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
  4. Лекция 1.ПРЕДПОСЫЛКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ПСИХОЛИНГВИСТИКИ
  5. Лекция 2. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПСИХОЛИНГВИСТИКИ КАК НАУКИ
  6. Лекция 3. РАЗВИТИЕ ПСИХОЛИНГВИСТИКИ И ЕЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С ИНЫМИ НАПРАВЛЕНИЯМИ В ЛИНГВИСТИКЕ