<<
>>

«Это дерьмо, а не политическое коммюнике»

И Герман Геринг придумал. Придумал нечто такое, что заставило его дважды давать объяснения на судебных процессах: один раз в качестве свидетеля в Лейпциге, другой – в качестве обвиняемого в Нюрнберге.
Читателю уже хорошо известен этот зловещий эпизод мировой истории. В ночь на 27 февраля 1933 года, озаренный пламенем пожара, Геринг стоял вместе с Гитлером на балконе и наблюдал, как горит рейхстаг, символ Веймарской республики. Красные языки пламени бросали свое отражение в темное небо Берлина. В Нюрнберге Германа Геринга попросили вспомнить некоторые детали того странного пожара. Может встать вопрос, нужно ли было заниматься этим делом международному суду, если даже на Лейпцигском процессе Димитров и его друзья коммунисты были оправданы? Да, они были оправданы, но кто же всетаки поджег рейхстаг? Лейпцигский суд ответил: Ван дер Люббе. В своем приговоре он был далек от того, чтобы бросить тень на нацистских заправил. Нашел Фауста, и достаточно. А кто же всетаки Мефистофель? Как мы уже знаем, много лет спустя после второй мировой войны западногерманский журнал «Шпигель» сообщит, будто на основании новейших изысканий стало ясно, что Герман Геринг здесь ни при чем. Неужто тактаки и «ни при чем»? Американский обвинитель Джексон допрашивает Геринга: – Вы и фюрер встретились во время пожара, не так ли? – Да. – И здесь же на месте решили арестовать всех коммунистов, которые значились в составленных заранее списках? Геринг юлит. Он еще не знает, какими лично против него доказательствами располагает обвинение. – Мне не имело никакого смысла поджигать рейхстаг… Впрочем, я не сожалел, что это здание было сожжено, так как с художественной точки зрения оно не представляло ценности… И дальше, обнаруживая уже откровенный политический цинизм, он заявляет: – Но я очень сожалею, что вынужден был искать новый зал для заседаний рейхстага. И так как не нашел ничего другого, я должен был использовать здание королевской оперы.
Между тем мне всегда казалось, что опера значительно важнее, чем рейхстаг. Геринг полагал, что он легко обойдется подобного рода циническими сентенциями: ведь прошло много лет, и не только от рейхстага, но и от самого Берлина почти ничего не осталось. И тем не менее коечто всетаки сохранилось. «Коечто» вполне достаточное, чтобы уличить Геринга! Обвинитель спрашивает Геринга: известны ли ему Карл Эрнст, Хельдорф и Хейнес? Геринг признает, что это его люди из штурмовых отрядов. Тогда Джексон ссылается на заявление Карла Эрнста о том, что они все трое поджигали рейхстаг по заданию Геринга. За этим первым ударом следует другой: обвинитель предъявляет показания бывшего начальника нацистского генерального штаба генерала Гальдера, который утверждает, что в день рождения Гитлера в присутствии всех гостей Геринг рассказывал, как он организовал поджог рейхстага. Потом следует допрос Гизевиуса – видного гестаповского чиновника. Уж онто знал подробности. Гизевиус показывает: – Десять благонадежных штурмовиков были подготовлены для производства поджога. Геринга после этого проинформировали о всех деталях плана, так что он в тот вечер «случайно» не выступал с предвыборной речью, а до очень позднего времени сидел за своим столом в министерстве внутренних дел в Берлине… По указанию Геринга с самого начала было решено все свалить на головы коммунистов… Попутно выясняется бесславный конец одного из исполнителей провокации – Реля. Он совершил какоето уголовное преступление, был исключен из СА и лишен вознаграждения за то, что лично поливал стены рейхстага горючей жидкостью. Разгневанный этим, провокатор решил в отместку обратиться с соответствующим заявлением к имперскому суду в Лейпциге, рассматривавшему дело Димитрова. Рель был настолько неосторожен, что поделился своими намерениями со следователем уголовной полиции. Донесение об этом немедленно легло на стол Геринга, после чего поджигатель прожил только сутки. Поплатился за свой длинный язык и обербрандмейстер Берлина Вальтер Гемп.
При расследовании причин пожара он так некстати узнал и разболтал другим, что в злополучную ночь на 27 февраля 1933 года по личному приказанию Геринга помещение рейхстага было оставлено без обычной охраны и все служащие в обязательном порядке покинули его до 20 часов. Об этой болтовне Гемпа гестапо сразу же доложило Герингу, а тот в подобных случаях не признавал полумер. У обербрандмейстера моментально обнаружились какието «служебные нарушения». Под этим предлогом его затолкали в тюремную камеру и вскоре нашли там мертвым. Но вернемся к ночи на 27 февраля 1933 года. Итак, Геринг, засидевшийся в министерстве внутренних дел, увидел из окна своего кабинета пламя над рейхстагом. – Это начало коммунистического восстания! – восклицает он. Каков провидец?! Шеф гестапо Дилс, которому были адресованы эти слова, вспоминает, что лицо Геринга пылало от возбуждения. Геринг кричал. Казалось, он совсем терял самообладание. Мартин Зоммерфельд – прессреферент Геринга – получает приказание тут же на месте пожара дать официальное сообщение для газет. В тексте, подготовленном Зоммерфельдом, примерно двадцать строк. Сообщение включало в себя данные о самом факте пожара, работах пожарных и первых полицейских расследованиях. Герингу дают этот текст на утверждение. – Дерьмо, – рычит Геринг. – Это полицейское сообщение, а не политическое коммюнике. Зоммерфельд указывал, в частности, что вес обнаруженного горючего определен в один центнер. – Чепуха! – возмущается Геринг. – Десять, сто центнеров! Красным карандашом он пишет на листе бумаги толстую сотню. Затем зовет свою секретаршу и сам диктует ей новый текст сообщения: «Этот поджог – самый чудовищный, террористический акт большевизма в Германии. После этого должны были быть подожжены все правительственные здания, замки, музеи и другие жизненно необходимые помещения. Рейхсминистр Геринг предпринял самые чрезвычайные мероприятия против этой ужасной опасности». Под «чрезвычайными мероприятиями» следовало понимать развертывание накануне выборов самого разнузданного террора против коммунистической партии и других демократических организаций, сопротивлявшихся установлению в стране фашистского режима.
С тех пор прошло двенадцать лет. Геринг в одной из комнат нюрнбергского Дворца юстиции. Против него сидит представитель обвинения доктор Кемпнер. Идет очередной допрос. Следователь . Как вы могли без производства расследования сказать вашему прессагенту спустя час после начала пожара в рейхстаге, что это сделали коммунисты? Геринг . Разве офицер, занимающийся вопросами печати, сказал, что я это говорил? Следователь . Да, он сказал, что вы это говорили. Геринг . Возможно… Когда я пришел в рейхстаг, фюрер и его свита были там… Я тогда сомневался, но они считали, что поджог произведен коммунистами. Следователь . Но ведь вы являлись в известном смысле высшим правительственным чиновником… Не было ли слишком преждевременным заявлять без расследования, что рейхстаг подожгли коммунисты? Геринг . Да, это возможно. Но так хотел фюрер. Конечно, фюрер так хотел. Но так хотели и Геринг и Геббельс, авторы и режиссеры этой чудовищной провокации. Уже во время процесса адвокат доктор Штамер сообщил своему подзащитному, что разыскан важный для него свидетель – единственный сохранившийся из лиц, участвовавших в тушении подожженного рейхстага. Но Геринг вовсе не обрадовался этому сообщению. Наоборот, он даже както обмяк сразу и просил Штамера быть осторожнее в выборе свидетелей, не слишком полагаться на их показания, когда дело касается поджога рейхстага. – В конце концов, если СА действительно подожгли рейхстаг, то отсюда вовсе не следует, что я чтонибудь знал об этом… Вот ведь как заговорил сам Геринг через двенадцать лет после позорного лейпцигского судилища!
<< | >>
Источник: Аркадий Иосифович Полторак. Нюрнбергский эпилог. 1965

Еще по теме «Это дерьмо, а не политическое коммюнике»:

  1. «Это дерьмо, а не политическое коммюнике»