>>

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ КАЗАКА АНДРЕЯ ШКУРО

Любая война аморальна и жестока, но гражданская — особенно. Суть ее — трагедия братоубийства, калечащая душу народа и его историческую судьбу. Гражданская война в России не была просто вооруженным столкновением враждующих армий.
В первую очередь она явилась столкновением политических взглядов, различных нравственных позиций и духовных устремлений. Гражданская война велась отнюдь не на четырех фронтах, а на одном — том, что проходил через души людей, их мировоззрение и мироощущение. И естественно, победившая сторона сделала все, чтобы превратить свою совесть, свое мировоззрение в народную совесть, в народное мировоззрение, народное мировосприятие. Это вызвало перекос исторической памяти нашего народа не только в тех вопросах, которые были связаны со стороной проигравшей — белыми, но и со стороной победившей — красными. В этом отношении наша Гражданская война — поистине «легендарная». Не менее «легендарны» и исторические труды, посвященные этой войне. Действительно, Гражданская война в России настолько обросла легендами и мифами, столько вымыслов наполняет ее историю, что здесь хватит работы по восстановлению исторической правды еще не одному поколению историков.

Помимо «легендарности», история Гражданской войны отличается еще и крайней политизацией, и при изучении подавляющего большинства научных трудов бывших совет- ских историков создается впечатление, что война эта вовсе еще не завершилась, а с неослабевающей силой продолжается и по сей день...

В наши дни, когда все большее значение приобретает призыв к национальному и гражданскому примирению, необходимо осознание обществом всей глубины трагедии Гражданской войны. Большая ответственность здесь ложится на историков, писателей, журналистов, художников, кинематографистов и многих других, чьим человеческим и профессиональным долгом является донесение до широкого читателя или зрителя всей правды об этой общероссийской драме.

Значительную роль в этом деле играет публикация воспоминаний, записок и дневников непосредственных участников Гражданской войны, позволяющих полнее, ярче, достовернее представить себе весь колорит той эпохи, а главное — людей, их психологию, культуру, образ мыслей, все те положительные и отрицательные начала, из которых складывается человеческая личность.

«Записки белого партизана» генерала А.Г.

Шкуро, несмотря на их безусловный субъективизм, присущий любым воспоминаниям, в значительной степени будут способствовать восстановлению во многом противоречивой картины Гражданской войны 1917—1920 гг. на юге России.

Кто же такой генерал Шкуро, о котором так много слышал и так мало знает современный читатель? Андрей Григорьевич Шкура1 родился 7 (20)** февраля 1886 г. в станице

Пашковской Екатеринодарского отдела Кубанского казачьего войска. Отец его — потомственный кубанский казак Григорий Федорович Шкура, бывший тогда подъесаулом 1-го Екатеринодарского Кубанского казачьего войска полка (в 1919 г. он — полковник в отставке). Начальное военное образование А.Г. Шкуро получил в 3-м Московском Императора Александра II кадетском корпусе, который окончил в 1905 г. Затем он поступил в казачью сотню Николаевского кавалерийского училища в Санкт-Петербурге.

Согласно циркуляру Главного штаба за № 82 от 14 марта 1908 г. юнкер Шкуро закончил училище в 1907 г. по 1-му разряду и вышел хорунжим в 1-й Уманский бригадира Головатого Кубанского казачьего войска полк, дислоцировавшийся на Кавказе в г. Карее.

При выпуске из училища, исходя из действовавшей тогда 11-балльной системы, Шкуро имел средние баллы: старшинства — 8,94, по наукам — 8,88, по военным наукам и механике — 8,5, за строевое образование — 10.

В рядах полка Шкуро в 1909 г. участвовал в экспедиции в Персию. На следующий год он, уже в чине сотника, с помощью отца перевелся в 1-й Екатеринодарский Кубанского казачьего войска полк, стоявший тогда в станице Усть-Лабинской. Там он женился2 и «вышел по войску», то есть в отставку, оставаясь на учете в Войсковом штабе. Затем он по собственному желанию уехал в г. Читу. Здесь Шкуро пробыл недолго и с началом I Мировой войны по мобилизации получил назначение в 3-й Хоперский Кубанского казачьего войска полк и вместе с ним выступил на фронт. Поначалу он был офицером в полковой пулеметной команде, а позднее принял команду разведчиков.

Приказом войскам 4-й армии Юго-Западного фронта за № 413 от 29 января 1915 г.

подъесаул Шкуро «за то, что 5 и 6 ноября 1914 года у дер. Сямошице, подвергая свою жизнь явной опасности, установил связь между 21-й и 75-й пехотными дивизиями, а с 7 по 10 — между 21-й пехотной и 1-й Донской казачьей дивизиями», согласно Георгиевскому статусу, был награжден Георгиевским оружием. В том же году в связи со стабилизацией фронта и переходом противоборствующих армий к позиционной войне кавалерия была обречена на бездействие и у Шкуро родилась идея организации партизанского отряда для разведывательных рейдов в тыл противника. Мысль эта была поддержана начальником штаба Походного атамана казачьих войск Великого Князя Бориса Владимировича Генерального штаба полковником А.П. Богаевским, и в конце концов партизанский отряд (600 человек) был сформирован. В 1915 г. Шкуро совершил несколько успешных рейдов в германский тыл. Во время одного из рейдов он разгромил штаб германской дивизии и захватил в плен командовавшего ею генерала.

Надо отметить, что генерал барон П.Н. Врангель, весьма негативно относившийся к Шкуро, характеризовал в своих воспоминаниях его действия по-другому: «Отряд есаула Шкуро во главе со своим начальником, действуя в районе XVIII корпуса, в состав которого входила и моя Уссурийская дивизия, большей частью болтался в тылу, пьянствовал и грабил и, наконец, по настоянию командира корпуса и генерала Крымова был с участка корпуса отозван».

Перед началом Брусиловского наступления летом 1916 г. отряд Шкуро (он был официально назначен командиром отряда 12 января 1916 г.) был переброшен на Юго- Западный фронт в состав конного корпуса генерала Ф.А. Келлера. Шкуро придали еще два организованных партизанских отряда, и летом же 1916 г. он совершил успешный рейд на глубину 7 верст в тыл австрийцам, захватив около 6 тысяч пленных и почти не понеся при этом потерь.

После Февральской революции 1917 г. войсковой старшина Шкуро добился у Походного атамана разрешения на перевод своего Кубанского отряда особого назначения (2 сотни) в Персию в состав Отдельного Кавказского кавалерийского корпуса генерала от кавалерии Н.Н.

Бара- това. Военный комиссар ©ременного правительства при корпусе Баратова А.Г. Емельянов, сблизившийся со Шкуро в Персии, в своих воспоминаниях «Персидский фронт» приводит свой разговор с ним, показывающий отношение последнего к революции3.

По дороге в Персию в Кишиневе часть отряда — солдаты — перешла на сторону солдатских комитетов и у Шкуро остались одни лишь казаки. В ноябре отряд прибыл в г. Энзели, расположенный на персидском побережье Каспийского моря. Здесь группа большевистски настроенных солдат сделала попытку убить Шкуро, но в результате покушения он отделался ранением. В это время предоставленный самому себе отряд развалился, большая часть казаков дезертировала и уехала на Кубань. С остатками отряда Шкуро из Энзели направился в г. Хамадан, где был расквартирован штаб корпуса Н.Н. Баратова, и сделал попытку пополнить свой отряд. Этого не получилось, Шкуро был арестован большевиками. Вот как рассказал об этом эпизоде А.Г. Емельянов:

«Мы говорили долго и много. Рассказали о России, о Кубани; обещали назначить комиссию из членов Корпусного Комитета с участием представителей от партизан, для подробного рассмотрения обвинений и для выяснения финансовых расчетов.

Наконец Шкуро заговорил.

Он вспоминал походы, что проделал с казаками. Яркими мазками он напомнил им историю создания отряда, печали неуспехов и пережитую радость побед.

— Ваши груди украшены эмблемой храбрых4. Кто дал вам их? Я. Кто вел вас к чести и славе? Я. Когда вы придете на Кубань, вы не будете прятать ваши награды, а будете с гордостью выпячивать ваши груди, чтобы все видели в вас героев!

Он переходит от патетического пафоса к трагическому шепоту. Восклицал, укорял и взывал...

— Родная Кубань, — говорил он, плача, — возьми меня в свою землю, чтобы не видеть и не испытывать мне больше позора, что я выношу...

Он почти падал в обморок на руки его окружающих. Впечатление было колоссальное. Из обвиняемого он превратился в обвинителя, вырос из маленького войскового старшины, на глазах у всех, во властного вождя, переживающего трагедию.

Шкуро увели, и казаки в безмолвии разошлись. Его увели друзья-офицеры, посадили в автомобиль и увезли. Все это видели, и никто не протестовал. Арестованный на глазах у всех стал свободным. Его освободили сила таланта убеждать и молчаливое признание всех...»

Шкуро попытался перейти на службу к британцам — охранять банки, но это не удалось. Отряд по-прежнему подвергался травле со стороны большевиков. Несмотря на весьма тяжелое положение отряда, он все-таки и здесь принял участие в боях.

В июле 1917 г. партизанский отряд Шкуро входил в состав Курдистанского отряда и действовал на Гаранском перевале против курдов, грабивших персидские селения и жгущих посевы. В августе отряд Шкуро (в сентябре он насчитывал 3 конные сотни при 6 пулеметах и 2 конно-горных орудиях), усиленный пехотным батальоном и горной батареей, сражался против турок в районе г. Сенне, прикрывая дорогу Сенне — Хамадан. В начале ноября подразделения отряда дрались против курдов. Следует подчеркнуть, что сотнями в отряде командовали подъесаулы Г.А. Ассиер и Я.И. Прощенко, трагически погибшие в годы Гражданской войны.

Генерал Баратов в приказе по корпусу от 10 (23) июня 1918 г. отмечал, что «с выдающимся успехом и пользой работал на крайнем правом фланге... и в особенности лихой Кубанский Партизанский отряд войскового старшины Шкуро, который, как и войсковой старшина Бичерахов, восполнял недостаточную численность своего отряда своей доблестью и отвагой. Отряд в 2 сотни заменял целый 6-сотенный полк...» Во избежание кровопролития Баратов отдал приказ о расформировании отряда (в нем осталось лишь 80 человек) и отправке его на Кубань. Емельянов вспоминал, что он и Баратов «убеждали Шкуро уехать из отряда. Политическое поло- жение на фронте было запутанное. Связь с центром утеряна. Денег не было. Назревала эвакуация корпуса. Хлопот было много, а тут еще возня с отрядом Шкуро. Отряд в Хамадане, около штаба, мешает работать. Казаки требовали, чтобы под командой ближайшего помощника и друга Шкуро — есаула Прощенка их отвели домой на Кубань.

Шкуро упирался. Он очень самолюбив и заподозрил интригу:

— Ни за что! Казаков подговорили, их сбили, я знаю их наизусть. Знаю, чем дышит каждый. Не уеду. Через три дня они опять все пойдут за мной.

Нужно сказать, что офицеры отряда все были на стороне Шкуро, да и часть казаков, конечно».

В конце концов казаки вместе со Шкуро выехали на Кубань и с боями добрались до Минеральных Вод, где им в конце февраля 1918 г. пришлось «распылиться», чтобы не быть уничтоженными большевиками. Шкуро отправился в Кисловодск, где был арестован местными большевиками. В конце марта Шкуро перевезли во Владикавказскую тюрьму, откуда он через два месяца, после случайного освобождения, бежал на Кубань5.

В середине июня среди казаков-баталпашинцев разнесся слух о появлении Шкуро в Баталпашинском отделе. Он сразу же принялся формировать свой отряд, который в течение весьма короткого времени вырос с 6 до 40 человек. С ним Шкуро совершил ряд лихих набегов на станицы Суворовскую, Бекешевскую и Воровсколесскую. Набеги Шкуро явились искрой, попавшей в бочку с порохом — они вызвали серию уже давно замышлявшихся казаками восстаний, — в станицах Чамлыцкой, Упорной, Бесстрашной, Спокойной и Удобной6.

12 (25) июня 1918 г. Шкуро с помощью «комиссара» (бывшего станичного атамана) Шамайского занял станицу Суворовскую, где в его руки попало 800 винтовок и 15 тысяч патронов. Здесь Шкуро объявил мобилизацию казаков четырех призывных возрастов, и к вечеру у него в отряде насчитывалось уже 500 конных казаков.

Отряд Шкуро, в котором вскоре появилось также одно орудие, успешно провел ряд боев под станицей Баталпа- шинской, а в одну из ночей отважился даже атаковать Кисловодск, вызвав там панику. Он захватил большое количество оружия, снаряжения, денег и, кроме того, вывез из города несколько членов бывшей Императорской фамилии.

24 июня (7 июля) отряд Шкуро (7 тысяч человек, из них 3—4 тысячи вооруженных) принял неравный бой с красными под станицей Воровсколесской. Ночью он почти без потерь вышел из окружения.

Появившись на территории Ставропольской губернии, Шкуро продолжал пополнять свой отряд, встреченный местными крестьянами достаточно спокойно и без опаски, о чем свидетельствует факт передачи Шкуро крестьянами села Бешпагир 500 винтовок с патронами. Село Донское дало в его отряд лошадей и 500 вооруженных бойцов.

8 (21) июля Шкуро хитростью без боя овладел г. Ставрополем и на другой день отправился для представления и доклада о своих действиях к командующему Добровольческой армией генерал-лейтенанту А.И. Деникину. Последний так охарактеризовал тогда Шкуро: «Молодой, нервный, веселый, беспечный, подкупающий своей удалыо и бесшабашностью — словом — тип настоящего партизана...» (В дальнейшем характер Гражданской войны несколько повлиял на Hafypy Шкуро, но, к сожалению, не в лучшую сторону.)

Во время отсутствия Шкуро красные сделали попытку отбить Ставрополь, но он успел прибыть к своим частям, ведущим тяжелый бой, на бронепоезде и с помощью подоспевших добровольцев отбил наступление красных и удержал город еще на месяц. В это время части отряда Шкуро были развернуты во 2-ю Кубанскую казачью дивизию, начальником которой он был назначен. 30 июля (12 августа) его сменил полковник С.Г. Улагай, а Шкуро стал командовать 2-й бригадой той же дивизии. В начале (середине) августа красным все-таки удалось захватить Ставрополь, и части Шкуро и Улагая были отрезаны от Добрармии на 2,5 месяца.

По приказу Деникина Шкуро с несколькими сотнями казаков Баталпашинского отдела был направлен на Кубань для формирования Кубанской Партизанской отдельной бригады, начальником которой он был назначен 8 (21) августа. Шкуро — «командующий войсками Добровольческой армии, действующей в Баталпашинском и Пятигорском районах» (со штабом в Кисловодске) — сформировал значительное число казачьих и горских полков и 12 (25) сентября предпринял с ними нападение на Кисловодск, увенчавшееся успехом. В Кисловодске Шкуро сохранил жизнь и свободу почти 3 тысячам больных и раненых красноармейцев, находившихся в больницах и госпиталях. Там он продолжал формирование новых частей, но 25 сентября (8 октября) под давлением превосходящих сил красных с боями (в которых участвовала и местная офицерская рота) отступил от города.

Нам представляется необходимым привести здесь отрывок из статьи донского журналиста Н. Николаева «Генерал А.Г. Шкуро» («Донская волна», № 10 (38), 3 марта 1919 г.), который дает любопытную характеристику как самому Шкуро, так и его казакам:

«...Плохо приходилось комиссарам, которые попадали в руки Шкуро. Но темных и, в сущности, одураченных людей он щадил. Мобилизованный член профсоюза, случайно попавший в красную армию молодой казак, какой-нибудь «комиссар народного образования» из струсивших интеллигентов после встречи со Шкуро уносили воспоминания об оригинальной «банде», которая не расстреляла без суда и опроса свидетелей ни одного человека, голодная и измученная, не взяла насильно у жителей ни одного куска хлеба, ни одной рубахи.

Когда в сентябре прошлого года он взял Кисловодск, в городе было до 3000 раненых и больных красноармейцев, с ужасом ожидавших, что казаки сделают с ними то же, что они делали с захваченными казаками. —

Не тронуть ни одного раненого красноармейца, — отдал приказ Шкуро.

И никакие репрессии, никакие виселицы не произвели бы на население и самих красноармейцев такого впечатления силы и уверенности в себе, какое произвело это великодушие победителя.

В Пятигорске, под влиянием известия о занятии Кисловодска, усилился террор. Шкуро приказал посадить на подводы более здоровых красноармейцев, довезти их до передовых постов и пустить к врагам. —

Пусть там расскажут о «кадетских зверствах», — сказал Шкуро, — быть может, там хоть немного станут щадить невинных людей. —

Я не могу слышать о том, что они делают, — говорил он.

И он производит налеты на Кисловодск, Ессентуки и вывозит с собой оттуда тысячи человек...

Он идет на войну, а не в карательную экспедицию. —

Иные идут по трупам, а я иду по цветам, — такую фразу приписывает Шкуро молва.

Шкуро — романтик. Он любит бой, любит развернутые знамена, любит «идти в шашки» (много раз лично водил свою Волчью сотню). С боем заняв город, он любит вводить в него свои войска под музыку, под звон колоколов».

После взятия 2 (15) ноября Ставрополя Добрармией Шкуро отправился в г. Екатеринодар на заседание Кубанской Краевой Рады в качестве ее члена, представителя от Баталпашинского отдела. В Раде он произнес пламенную речь о необходимости поддержки Добрармии и генерала Деникина, что еще более подняло его и так высокий у кубанцев авторитет и заставило добровольческое командование пристальнее вглядеться в эту казавшуюся простоватой фигуру «рубаки-партизана».

Карьера Шкуро начинала складываться удачно. Это был его «звездный час».

9 (22) ноября он был назначен начальником Кавказской конной (в ноябре — 1-я Кавказская казачья) дивизии, переименованной из Кубанской Партизанской отдельной бригады. 30 ноября (13 декабря) он за боевые отличия был произведен Деникиным в генерал-майоры. В декабре Шкуро был награжден Радой орденом «Спасение Кубани» 1-й степени. По ходатайству станиц Кардоникской (25 ноября (8 декабря) 1918 г.), Беломечетинской Баталпашинского отдела (8 (21) декабря), Николаевской Лабинского отдела (17 (30) января 1919 г.) и Бекешевской Баталпашинского отдела (8 (21) февраля 1919 г.) Шкуро был утвержден в звании «почетного старика» этих станиц...

Но Гражданская война продолжалась, и в 20-х числах декабря 1918 г. (начале января 1919 г.) Шкуро со своей 1-й Кавказской казачьей дивизией был направлен на ликвидацию прорвавшихся в Баталпашинский отдел красных частей. Шкуро, обогнав дивизию, со своей Волчьей сотней прибыл в станицу Баталпашинскую и почти в самое Рождество разбил авангард красных. Вскоре подошла вся дивизия, отразившая новое наступление большевиков. 5 (18) января в Баталпашинской Шкуро обратился к казакам с призывом вступать в ряды дивизии — откликнулось более 3 тысяч «стариков», взбодривших своим примером молодежь.

К 20 января (2 февраля) 1919 г. дивизия Шкуро сбила противника у Минеральных Вод и подошла к Владикавказу. Здесь она столкнулась с ингушами, оказывавшими белым упорное сопротивление. Начались серьезные бои с рукопашными схватками — вплоть до кинжалов, принявшие затяжной характер. Тогда Шкуро нанес удар по горным ингушским аулам, и 27 января (9 февраля) делегация ингушей договорилась со Шкуро об отходе ингушских красных частей от Владикавказа. На следующий день вечером в город вошли части Шкуро. Владикавказ пал, и территория, занятая Добровольческой армией, распространилась на весь Северный Кавказ — от Черного до Каспийского моря...

В начале (по новому стилю — в середине) февраля дивизия Шкуро была переброшена на Дон. Здесь он вступил в командование группой войск 1-го армейского корпуса Кавказской Добровольческой армии. С 14 (27) марта по 21 марта (3 апреля) части Шкуро, постоянно маневрируя, обороняли Донбасс.

Однако красные перебросили в Донецкий бассейн новые подкрепления, и они смогли потеснить фронт Кавказской Добровольческой армии. В связи с этим командованием Вооруженных сил на Юге России (ВСЮР) «коннице генерала Шкуро, взявшей 17-го7 Дебальцево, была дана задача ударить по тылам западного фронта» (Деникин А.И. Очерки русской смуты. — Т. II. — Париж, 1926. — С. 76.)

23 марта (5 апреля) в районе Юзовки они прорвали фронт красных и начали рейд по их тылам. Некоторые красноармейские части были разгромлены, и шкуринцы захватили несколько поездов, в одном из которых находилось телефонное имущество, в котором так нуждались белые, и аэропланы. Помимо этих трофеев, было захвачено также и несколько бронепоездов.

3 (17) апреля 1-я Кавказская казачья дивизия группы генерала Шкуро (в тот день исключенной из состава группы генерала В.З. Май-Маевского) под г. Мариуполем атаковала партизанские отряды Н.И. Махно; последние понесли большие потери, как убитыми, так и пленными; в тот же день красные оставили Мариуполь. К 13 (26) апреля в руках Шкуро было сосредоточено командование 1-й Кавказской и 1-й Терской казачьими дивизиями, части которых были, переброшены на север. 19 апреля (2 мая) казаки Шкуро начали рейд по тылам советской 8-й армии, прервали железнодорожную линию Дебальцево— Кодамов и заняли хутор Тавричанский, станции Петро- веньки и Штеровка.

Красные, воспользовавшись ослаблением белого фронта у Каменской (на Луганском направлении), продвинулись вперед, но, как отмечал генерал А.И. Деникин, «перебро- шенные туда вновь корпуса Калинина и Шкуро, совместно с другими левофланговыми частями Донской армии, в двадцатых числах апреля с большим уроном обратили противника за р. Белую» (Деникин А.И. Очерки русской смуты. — Т. 5. - С. 77.)

13 (26) мая Шкуро, произведенный к тому времени в генерал-лейтенанты, был назначен командиром 3-го конного корпуса, в который вошли 1-я Кавказская и 1-я Терская казачьи дивизии. Однако в это время он находился в служебной командировке в Екатеринодаре, и во временное командование корпусом вступил генерал от артиллерии В.А. Ирманов.

По свидетельству генерала П.Н. Врангеля, 7 (20) мая Деникин поздравил генерал-майора П.Н. Шатилова с производством в генерал-лейтенанты и объявил о назначении его командиром 3-го конного корпуса (в него вошли 1-я Конная и Сводно-Горская конная дивизии). Однако через несколько дней 1-я Кавказская (генерала Шкуро) и 1-я Терская казачьи дивизии были сведены в конный корпус, ставший 3-м, корпус генерала Шатилова был переименован в 4-й конный, а 1-й, 2-й и 3-й конные корпуса получили наименование Кубанских.

Части корпуса Шкуро вновь прорвали фронт красных в районе станций Очертино—Гришино, захватив несколько орудий и штаб 9-й стрелковой дивизии 13-й армии Южного фронта, а вскоре началось общее наступление Вооруженных сил на Юге России на север, по направлению к Москве.

Шкуро возвратился из командировки 6 (19) июня, по уже 9 (22) июня он, по приказу Деникина, вступил в командование войсками вновь созданного Западного фронта Добровольческой армии8. На следующий день генерал Ирманов «до особого распоряжения» вновь вступил во временное командование 3-й конным корпусом...

Следует отметить, что 1 (14) июня в Харькове было опубликовано письмо начальника штаба Шкуро, Генерального штаба полковника Шифнер-Маркевича, к Ы.И. Махно. В нем, в частности, говорилось: «Будучи, как и вы, простым человеком, я всегда с восторгом следил за вашим быстрым возвышением, рекомендующим вас как незаурядного русского самородка. К сожалению, вы пошли по ложному пути, но теперь я с радостью узнал, что вы одумались и вместе с доблестным атаманом Григорьевым объявили лозунг «Бей жидов, коммунистов, комиссаров и работников чрезвычайки». С принятием вами этих лозунгов нам не из-за чего воевать. Генерал Шкуро предлагает Вам войти в переговоры, гарантируя вас и ваших уполномоченных от всяких репрессий» (Правда. — 1919. — 18 июня [н. ст.]. - № 130. - С. 2).

После несанкционированного Деникиным занятия Ека- теринослава 16 (29) июня кубанскими казаками 1-й Кавказской казачьей дивизии состоялся торжественный въезд в город генерала Шкуро. Вот как описывает встречу очевидец 3. Арбатов: «Увидев молодого генерала, идущего впереди бесконечной ленты конных войск, толпа забыла печаль прошлой ночи...

Прилив твердой веры и новые надежды охватили исстрадавшихся людей.

Генерала забрасывали цветами; молодые и старые женщины, крестясь и плача, целовали стремена принесшего освобождение генерала.

И впервые после трехнедельного молчания зазвонили церковные колокола...

Шкуро, устало покачиваясь в седле, смущенно улыбался: к его простому, загорелому лицу как-то не шли ярко- красные генеральские лацканы9, и еще вчера никому не известная фамилия Шкуро сегодня стала ореолом освобождения и надеждой на восстановление Родины...»

Командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант В.З. Май-Маевский 19 июня (2 июля) отправил Шкуро телеграмму следующего содержания: «Действия частей вверенного Вам корпуса дают яркий образец высокой воинской доблести, в которой Вы воспитали славных кубанцев и терцев. Поручая Вам командование Западным фронтом армии, я не сомневался, что вновь подчиненные Вам части окажутся достойными своего вождя, и они подтвердили это блестящими делами по овладении Екатеринославом, Александровском и Мелитополем. От души благодарю Вас за прекрасное командование и блестящее руководство ответственными операциями и прошу передать вверенным Вам войскам мое преклонение перед их подвигами...»

Летом 1919 г. популярность Шкуро достигла апогея; в Ростове-на-Дону вышли две апокрифические книжки, описывавшие его биографию и боевую службу: П. Абрамова «Генерал А.Г. Шкуро» и Н.Т. Добровольского (Н. Туземце- ва) «Генерал-партизан А.Г. Шкуро». Название «Генерал Шкуро» носили бронепоезд и один из танков, поставлявшихся Великобританией в войска Деникина.

Тогда же и были написаны несколько песен, посвященных А.Г. Шкуро; из них нам пока полностью известны тексты лишь двух из них.

Первая из них — «Песня о славном Кубанском партизане» — посвящена лично генерал-майору А. Г. Шкуро и написана, по-видимому, весной 1919 г. Автор ее неизвестен, исполнялась на мотив песни периода русско-турецкой войны 1877—1878 гг. «Грянем славу трубой».

По Кавказу, по Кубани Слышен грозный крик «Ура!». Разразился над врагами Генерал-герой Шкура.

Припев:

Грянем славу трубой, Славный наш Шкура-герой, Мы с твоим лихим отрядом Скоро будем под Москвой. Раньше с маленьким отрядом, Чуть не в десять человек, Смерть он нес, как тучи с градом Не забыть того вовек...

Припев.

Ночью темною, бывало, На станицу налетит И атакою удалой Бунт нелепый укротит.

Припев.

И не раз с отрядом малым Города он в руки брал, Этот грозный и удалый Славный Шкуро-генерал.

Припев.

Тихо стало на Кубани, Покорен уже Кавказ, Но мы знали и заране, Что не, скоро мира час.

Припев.

Златоглавую столицу Раньше нужно отстоять, А тогда уж и в станице Можно мирно поживать.

Припев.

Шкуро на Дон появился В помощь брату своему, Вновь на бой он снарядился, Прокричим «Ура!» ему...

Припев.

Только вечер — партизаны Волчьей сотни — «Марш вперед!». Тихо крадутся кустами, А впереди Шкура идет. Припев.

Кто попался — не сорвется, Головы уж не снесет: Под ударом вмиг свернется, Душу сразу отдает.

Припев.

И над Доном слышна слава: Генерал пришел Шкура, Рубит влево, рубит вправо, И кричат ему: «Ура!»

Припев.

Вторая песня под названием «Походный марш» написана летом — в начале осени 1919 г. Г.А. Морозовым и посвящена Волчьей сотне А.Г. Шкуро. Куплеты ее исполнялись на два различных мотива: 1-й, для запевалы, на мотив «Стеньки Разина», 2-й, для хора, на мотив «Варяга», и так далее:

То не ветер в поле веет, Не дубравушка шумит — Волчья сотня Шкуро едет, Мать-земля под ней дрожит.

Трубите же, «волки», свой клич боевой, Вся сотня в поход выступает, Всегда впереди на коне наш герой, Душа его страха не знает.

То не гром на небе ясном, То не молния блестит — В огневом бою опасном От Шкуро приказ летит:

«Вперед же, герои, вперед все за мной! День правды святой наступает; Пробил для насильников час роковой, Плеть наша по гадам гуляет».

То не месяц светит ясный, То не звездочка блестит, — То народный стон ужасный Грудь казацкую щемит.

Гей вы, казаки, за правду борцы! Пощады врагу не давайте, Скорей же спешите в Москву, удальцы, Живьем комиссаров поймайте.

То не сокол-кречет ясный По поднебесью летит, — То Шкуро, всем красным страшный, «Волкам» слово говорит:

«Покончивши дело победой, бойцы, Вы честью его закрепите: Корнилова знамя, «волки»-удальцы, На стенах Кремля водрузите!»

Вернувшись из отпуска, проведенного на Кубани, Шкуро вновь возглавил 3-й конный корпус, к тому времени переброшенный с Украины в район Белгорода. Как раз в это время 4-й Донской корпус генерала К.К. Мамонтова совершал свой столь знаменитый рейд по тылам красных, и Шкуро приложил много усилий, чтобы вместе с Мамонтовым ворваться в Москву. Но Главное командование ВСЮР не согласилось на эту авантюру, прекрасно понимая, что силами двух конных корпусов Москвы не взять.

Шкуро получил приказ совершить рейд по тылам красных войск, противостоящих Донской армии. Шкуро прекрасно справился с этой задачей, и в развитие ее ему было приказано взять Воронеж. Во время рейда туда Шкуро нанес поражение ряду частей и соединений Красной Армии, что и было отмечено в телеграмме на его имя генералом Май-Маевским: «От лица нашего общего дела прошу Вас принять мою сердечную благодарность за блестяще выполненную операцию по ликвидации ударной группы красных, что положило основание нашему успеху на Курском направлении. Доблестным кубанцам и терцам мой низкий поклон».

17 (30) сентября корпус Шкуро после ожесточенного боя захватил Воронеж. Май-Маевский немедленно откликнулся телеграммой: «Срочно. Генералу Шкуро. Поздравляю Вас и славные части Вашего корпуса с новой блестящей победой и взятием Воронежа. Считаю своим долгом отметить неизменно доблестную работу Вашего корпуса, неоднократно выводившего армию из тяжелого положения. Благодарю Вас за блестящее руководство войсками корпуса, а Ваших орлов за неутомимость, исключительную доблесть».

Вскоре к Воронежу подошел 4-й Доцской корпус генерала Мамонтова и 19 сентября (2 октября) соединился с корпусом Шкуро. Через некоторое время Мамонтов уехал в Новочеркасск на заседания войскового круга Всевеликого войска Донского10, и общее командование конной группой из 3-го конного и 4-го Донского корпусов принял генерал Шкуро, поручивший командование 3-м корпусом генералу Ирманову, а 4-м — генералу Толкушкину. В конце сентября Шкуро был вызван на совещание в Харьков, где получил задание любой ценой удержать Воронеж.

В город Шкуро вернулся 2 (15) октября, когда красные уже начали Воронежско-Касторненскую операцию, являвшуюся частью осеннего контрнаступления Южного фронта. Против 3-го конного и 4-го Донского корпусов, а также нескольких пехотных частей, приданных им (всего у белых насчитывалось, по данным противника, около 9 тысяч сабель и 800 штыков), к 30 сентября (13 октября) красные сосредоточили ударную группировку из 42-й стрелковой дивизии и 13-й кавалерийской бригады 13-й армии, 4-й и 6-й кавалерийских дивизий конного (с 17 (30) октября 1-го конного) корпуса С.М. Буденного с подчиненными ему конной группой Филиппова и 56-й кавалерийской бригадой, 12-й стрелковой дивизии 8-й армии, в своем составе имевшей 12 тысяч штыков, около 8,5 тысячи сабель, 94 орудия и 351 пулемет.

30 сентября (13 октября) начались ожесточенные бои, продолжавшиеся с переменным успехом до 11 (24) октября, когда части Шкуро, теснимые численно превосходящими их красными, после непродолжительного боя оставили Воронеж.

Потерпевшие поражение под Воронежем, части 3-го косного корпуса с приданной ему пехотой постепенно отступили, ведя постоянные тяжелые арьергардные бои, на Кас- торное, где были усилены подкреплениями, как снятыми с фронта, так и пришедшими из тыла. Численность красных также возросла, и к 26 октября (8 ноября) они, отразив попытку контрнаступления Шкуро, перешли в наступление на Касторное с севера, востока и юга. После тяжелых, продолжавшихся неделю боев, воспользовавшись сильной метелью, красные нанесли решительный удар и в результате почти суточного непрерывного сражения 2 (15 ноября) овладели Касторным.

В тот же день Шкуро, морально надломленный поражением, был сменен на своем посту генерал-майором В.Г. На- уменко и уехал в Харьков, откуда отбыл в Таганрог в штаб Главкома ВСЮР для доклада о положении на фронте.

На этом обрываются «Записки белого партизана» А.Г. Шкуро. Далее мы в самых общих чертах расскажем о последнем этапе его участия в Гражданской войне в Россйи.

28 октября (10 ноября) приказом Главкома ВСЮР генерала Деникина за № 2633 было объявлено о награждении Шкуро английским королем «кавалером наиболее почетного ордена Бани» (РГВА. Ф. 40213. On. 1. Д. 1714. JI. 21), но лишь в Таганроге начальнику британской военной миссии генералу Хоулмэну11 представилась возможность вручить этот орден Андрею Григорьевичу.

В связи с тяжелой обстановкой, сложившейся на Кубани, и как следствие этого все возрастающим дезертирством из кубанских фронтовых частей в конце декабря 1919 г. по приказу Деникина Шкуро, известный своими «всюровскими» симпатиями, отправился на Кубань, где объявил казачий сполох и предпринял ряд попыток восстановить моральный дух кубанских казаков. Одновре- менно он, по-видимому, не без ведома генерала Деникина вел агитацию против Врангеля (отношения их начали обостряться после поражения ВСЮР и антиденикинской пропаганды последнего), распространяя слухи о якобы готовящемся Врангелем перевороте с целью провозглашения в России монархии и обращения за помощью к Германии. Узнавший об этом Врангель вызвал Шкуро к себе и имел с ним весьма серьезный разговор, во время которого Андрей Григорьевич сделал все, чтобы загладить конфликт. Однако отношения с Врангелем были безнадежно испорчены, и в самом непродолжительном времени Шкуро в этом убедился...

Врангель попытался втянуть Шкуро в интригу, направленную против Главкома ВСЮР генерала А. И. Деникина. Вот как излагал эту историю сам Андрей Григорьевич:

«Мой поезд остановился напротив поезда генерала Врангеля. Прошло несколько минут, как адъютант мне доложил, что меня желает видеть генерал Шатилов. Я приказал просить. С генералом Шатиловым я был давно знаком, но за время Гражданской войны нам как-то не приходилось встречаться. После взаимных приветствий генерал Шатилов заговорил о моих отношениях с генералом Врангелем. Сказал, что все недоумения, которые произошли между нами, вызваны исключительно тем, что генерал Врангель был неправильно информирован о моей работе и деятельности, что теперь ввиду тяжелого положения на фронте и общей опасности нам всем надо объединиться для спасения общего дела, а затем просил, чтобы зашел к генералу Врангелю. Не задумываясь, я ответил полным согласием и выразил готовность явиться к генералу Врангелю немедленно.

Спустя немного времени я пошел к генералу Врангелю. Будучи приглашен в салон, я там застал генералов Науменко и Шатилова. Генерал Врангель очень любезно принял меня, наговорил массу любезностей и просил помочь ему в той тяжелой работе, которую он на себя принял. Вскоре зашел только что прибывший с фронта гене- рал Улагай, но он был совершенно болен и сейчас же ушел. В тот же день он свалился от тифа и долго проболел. Когда ушел и генерал Науменко, то генерал Врангель начал расспрашивать о настроениях казачества на местах, о степени популярности генерала Деникина среди казачества и офицерства и вскользь несколько раз бросил мысль, что Главное Командование совершенно не понимает обстановки и всех нас ведет к гибели и что против этого надо бороться и искать какой-либо выход. Так как время было близко к Рождеству, то,, помню, генерал Врангель сказал, что он хочет ехать на два-три дня в Кисловодск немножко отдохнуть, а также чтобы повидаться с Терским атаманом и генералом Эрдели. Собираясь также выехать в Кисловодск, где была моя семья, я предложил генералу Врангелю и генералу Шатилову с супруга- Ми встретить у меня сочельник. Генералы очень любезно согласились.

Мы соединили наши поезда, и 23-го декабря мы все вместе выехали. По дороге я долго беседовал с генералом Врангелем, который настойчиво доказывал мне, что вся общественность и армия в лице ее старших представителей совершенно изверилась в генерале Деникине, считая его командование пагубным для дела и присутствие генерала Романовского на посту начальника штаба даже преступным; что необходимо заставить во что бы то ни стало генерала Деникина сдать командование другому лицу и что с этим вполне согласны и что он уже переговорил об этом лично с Донским и Кубанским атаманами, с председателями их правительств, а также с командующим Донской армией генералом Сидориным и его начальником штаба генералом Кельчевским, с ку- , банскими генералами Покровским, Улагаем и Науменко, с видными членами Кубанской Рады и Донского круга, со многими чинами Ставки и представителями общественности и что все вполне разделяют его, Врангеля, точку зрения, и что теперь остановка только за мной и за Терским атаманом, а тогда в случае нашего согла- 'Сия мы должны предъявить генералу Деникину ультимативное требование уйти, а в случае нужды не останавливаться ни перед чем.

Я ответил, что я пока не могу дать своего согласия, что это слишком рискованный шаг, который может вызвать крушение всего фронта.

Затем я ушел, условившись вечером в сочельник встретиться у меня на даче в Кисловодске. 24 декабря, утром, подъезжая к Пятигорску, я приказал отцепить свой вагон, а сам тотчас же проехал к Терскому атаману генералу Вдовенко. Генерал Врангель также до вечера оставался в Пятигорске. Рассказав ему (генералу Вдовенко) все подробно, я спросил, как он думает поступить. На это атаман ответил: «Думаю, что-то не так, тут чувствуется какая-то провокация. Во всяком случае, полагаю, что подобная генеральская революция преступна и нас всех погубит. Этого допускать нельзя, и я сейчас же экстренным поездом отправлю председателя Круга Губарева к Донскому атаману и к Главнокомандующему. К вечеру мы все будем знать точно всю обстановку. Ты же никаким образом не соглашайся на ту роль, которая тебе подготавливается. А если придется действовать энергично, я тебе помогу». Немедленно после этого я поехал в Кисловодск.

Генерал Врангель оставался еще несколько часов в Пятигорске. Вечером, часам к 8, приехал в Кисловодск генерал Врангель, которого я встретил на вокзале с почетным караулом, а оттуда поехали ко мне генералы Врангель и Шатилов с супругами. За обедом все обменялись очень любезными тостами, но никаких серьезных разговоров не поднимали. Вскоре пришел генерал Эрдели. Тотчас же генерал Врангель и генерал Эрдели уединились в соседнюю комнату и о чем-то долго и горячо говорили. Затем все ушли, а утром совершенно неожиданно генерал Врангель потребовал паровоз и выехал. Мы условились, что по приезде в Екатеринодар, через два дня, мы снова обо всем переговорим» (Цит. по: Деникин А.И. Очерки русской смуты. — Т. V. — Берлин, 1926. - С. 288—290).

П.Н. Врангель, по-видимому, догадался, что генерал Шкуро успел раньше его поговорить с Терским Войсковым атаманом Г.А. Вдовенко и уже соответствующим образом настроить последнего. Этим и объясняются первые слова Врангеля, сказанные генералу А.И. Деникину во время их встречи в Тихорецкой 27 декабря 1919 г. (9 января 1920 г.), — в них явно сквозит желание П.Н. Врангеля скрыть свою оппозиционность Главнокомандующему и затушевать правду: «Ваше превосходительство, Науменко и Шкуро предатели. Они уверили меня, что я сохранил популярность на Кубани, а теперь говорят, что имя мое среди казачества одиозно и что мне нельзя стать во главе казачьей конной армии...» (Деникин А.И. Очерки русской смуты. — Т. V. — С. 291).

Поведение Андрея Григорьевича в этой недостойной генерала П.Н. Врангеля попытке сместить А.И. Деникина со своего поста лишний раз подтверждает порядочность Шкуро, его верность своему воинскому долгу и чести офицера — и все это несмотря на то, что он уже был не у дел и как бы в опале.

В декабре 1919 г. Главному командованию ВСЮР стало ясно, что для удержания кубанских казаков на фронте необходимо создать Кубанскую армию, и 31 декабря 1919 г. (13 января 1920 г.) было начато ее формирование. В основном в ее состав должны были поступать кадры кубанских частей бывшей Кавказской армии и мобилизованные кубанские казаки. Еще 29 декабря 1919 г. (11 января 1920 г.) ее командующим был назначен генерал Шкуро.

К 5 (18) января 1920 г. боевой состав частей Кубанского казачьего войска состоял из 2,5 тысячи сабель, 6 тысяч штыков и 36 орудий. В январе же на фронт посылались пополнения, вошедшие вместе с оставшимися там частями в 1-й Кубанский корпус генерала Крыжановско- го; к концу месяца на Кубани закончил реорганизацию и выступил на Манычский фронт 2-й Кубанский корпус (2-я и 4-я Кубанские казачьи дивизии; командир — гене- рал Науменко), продолжал реорганизовываться 3-й Кубанский корпус.

После ряда мощных ударов Красной Армии, которым подверглись еще не полностью сформированные и реорганизованные части и соединения Кубанской армии (в частности, 1-м конным корпусом Буденного был полностью разгромлен 1-й Кубанский корпус и убит в бою его командир), остатки ее к 10 (23) февраля составляли три группы, располагавшиеся в районе Тихорецкой (600 чел.) и Кавказской (700 чел.), а также на подступах к Ставрополю (небольшой отряд генерала Н. Бабиева).

Как и следовало ожидать, результатом такого положения Кубанской армии было назначение 14 (27) февраля 1920 г. ее командующего генерала Шкуро в распоряжение Главкома ВСЮР. Вместо него командующим стал генерал-лейтенант С.Г. Улагай. В марте Шкуро вновь получил строевую должность — он был назначен командующим группой войск Сочинского направления (затем — Кавказского побережья), в которую вошли остатки Кубанской армии, сведенные в Сводно-Кубан- ский корпус под командованием генерал-майора Морозова, и 4-й Донской отдельный конный корпус генерал-лейтенанта Старикова. Здесь последний раз в Гражданской войне Шкуро водил в атаки своих казаков, не сумевших эвакуироваться вместе с остатками ВСЮР из Новороссийска и вынужденных отступать вдоль Черного моря к границе Грузинской республики. Однако в районе Сочи их путь к отступлению был прегражден красными частями. После трехнедельных колебаний — сдаваться или не сдаваться красным (Врангель специально прислал из Крыма достаточное количество судов для эвакуации всего личного состава войск), несмотря на все убеждения их генералами Шкуро, Улагаем и Науменко, будучи преданными своим Войсковым атаманом генерал- майором Букретовым и председателем Кубанского правительства Иванисом, в последний момент «эвакуировавшимися» в Грузию, около 60 тысяч кубанских и донских казаков 2 (15) мая капитулировали и сдались красным12. В этот день Шкуро, находившийся на британском линкоре «Айрон Дьюк», предпринял еще одну попытку обратиться к казакам, и после его увещеваний на корабли погрузилось еще до 3 тысяч казаков — последних, кто ушел в Крым продолжать неравную борьбу с большевиками13.

По прибытии в Крым Шкуро не получил никакой должности в Русской армии Врангеля и эмигрировал за границу—во Францию, где поселился в Париже вместе со своей женой... Здесь он создал труппу из казаков-джигитов — всего вместе с хозяйственными чинами 250 человек, в том числе 80 наездников, 40 человек хора трубачей, 100 человек хора песенников и 20 танцоров.

В мае 1925 г. в Париже на стадионе Буффало состоялся казачий парад. Вот как описывает его очевидец, полковник Ф., И. Елисеев:

«Духовой оркестр в 60 казаков вздымал душу всех бравурными русскими маршами...

Тряс землю щегольскою маршировкою и наполнял воинственными казачьими напевами широкое воздушное пространство над стадионом величественный хор в 100 человек...

Своею хищною, скользящею походкою, лаская глаз врожденной красотою и простотою, элегантностью костюмов, невольно привлекали зрителя два десятка танцоров — горцев, затянутых, суровых видом...

Но главное — под взорами десятков тысяч горячо влюбленных глаз — в косматых шапках, словно демоны на гарцующих конях — затаенно, молча проходили они, на ком был «гвоздь» всего — джигиты...

Их 60 шло следом в общем, гипнотизирующем своею красотою, казачьем параде на стадионе Buffalo, в Париже. А впереди всего казачьего ансамбля, как и на полях сражений, — сам Шкуро, овеянный легендами...»

После триумфальных выступлений в Париже состоялось полуторагодичное турне по странам Европы, в том числе в Великобританию. Однако получить постоянный источник средств к существованию не удавалось. Какое-то время Шкуро оставался в Париже, пытаясь «удержаться на поверхности», а в декабре 1931 г. приехал в Белград для оформления документов на пребывание в Югославии.

Тогда же в журнале «Кубанский казак» (№ 12 (102), декабрь 1931 г., с. 9) было опубликовано письмо Шкуро к кубанским казакам-эмигрантам «Родина ждет нашей помощи», написанное 6 декабря. По-видимому, оно было вызвано доходившими за границу сведениями о коллективизации, массовых репрессиях и голоде. Это не только волновало эмиграцию, но и вселило н нее надежды на восстание против советской власти в России.

В своем письме Шкуро призывал казаков объединиться и сплотиться вокруг Кубанского Войскового атамана гене- рал-майора В.Г. Науменко, оставить споры и дрязги, свары и политиканство. Шкуро писал: «...будьте готовы по-настоящему, честно, по-казачьи, первыми пойти на зов Войскового атамана туда, куда вас призывают честь и доблесть казачьи и святой долг перед родным Войском. Подготовка ведется, и окончательный расчет с красными палачами приближается. Родина ждет нашей помощи, и мы все должны ее дать».

Однако восстания против Советов в СССР не приобрели желаемого размаха, и жизнь эмиграции продолжалась своим чередом.

Шкуро, однако, удалось развернуть свое небольшое «дело» — в конце 1933 — начале 1934 гг. около Белграда строилась новая железная дорога, которая должна была соединить старую и новую Сербию. На главном участке работали кубанские, терские, астраханские казаки во главе со Шкуро, заведовавшим работами...

В июне 1935 г. состоялись мероприятия, проводившиеся при поклонении кубанцев на могиле югославского короля Александра I в г. Опленце. На них присутствовал и генерал Шкуро, прибывший из Приштины.

После начала в 1936 г. Гражданской войны в Испании, которую руководство Русского Общевоинского Союза (РОВС) считало продолжением Гражданской войны в России и призывало всех бывших белогвардейцев отправиться в Испанию и принять участие в борьбе против коммунизма, Шкуро активно пытался договориться с генералом Франко о широком поступлении в войска последнего русских добровольцев. Но Франко отклонил это предложение...

В марте 1938 г. А.Г. Шкуро встретился в Белграде с А А Вонсяцким, председателем Всероссийской национал-революционной партии (ВНРП) в США, и пригласил его на банкет с участием 150 казаков-ветеранов Гражданской войны, где последний выступил с речью. Она была встречена бурными аплодисментами, и Вонсяцкого приняли в почетные кубанские казаки (Стефан Д. Русские фашисты. Трагедия и фарс в эмиграции. 1925-1945. — М., 1992. — С. 291).

К началу Второй мировой войны Шкуро по-прежнему жил в Югославии и надеялся, что Германия все-таки нападет на СССР, разгромит РККА и с большевизмом в России будет покончено.

С началом советско-германской войны 1941—1945 гг. Шкуро активно поддержал стремление казаков включиться в борьбу против советской власти на стороне Третьего рейха. Однако по распоряжению Гитлера большинству русских эмигрантов поначалу было запрещено служить в германской армии, и свою деятельность в Русском освободительном движении (РОД) Шкуро смог начать лишь в 1944 г. После долгожданного дня 22 июня 1941 г. поляризация внутри эмиграции по отношению к СССР и гитлеровской Германии стала очевидной. В Югославии образовалось два лагеря; в антигерманский входили представители русской интеллигенции, большая часть русского эмигрантского студенчества и несколько крупных организаций: Югославский отдел РОВСа (во главе с его начальником генерал-лейтенантом И.Г. Барбовичем), «Младороссы» (во главе с И.И. Толстым), «Крестьянская Россия» Маслова и другие. Прогерманский лагерь составляли: «Монархическое объединение» (глава — бывший вице-губернатор П. Скержинский), «Русский национальный союз участников войны» (возглавлялся генерал-майором А.В. Туркулом и П. Багратионом), Русский корпус (формировался генерал-майором М.Ф. Ско- родумовым), так называемые «штабс-капитаны» (во главе с известным писателем Б.Л. Солоневичем и его братом) и «Русское национал-социалистическое движение» (председатель — Скалон, фактический руководитель — Меллер- Закомельский).

33

2 Шкуро А. Г.

Шкуро вместе с атаманом Донского казачьего войска генерал-лейтенантом Г.В. Татаркиным, кубанским атаманом генерал-майором В.Г. Науменко, донскими генералами Ф.Ф. Абрамовым и Е.И. Балабиным, «добровольческим» генералом В.В. Крейтером и многими другими бывшими белыми и казачьими генералами и офицерами поддержал начавшееся организовываться в 1943—1944 гг. Русское освободительное движение во главе с бывшим советским генералом А.А. Власовым, и стали создаваться казачьи формирования в составе вермахта, Шкуро сразу же активно включился в «работу». Летом 1944 г. Шкуро с группой офицеров ездил в концлагеря для советских военнопленных, расположенные в Норвегии, для вербовки добровольцев в казачьи части. Офицер Русской освободительной армии (РОА) Л.А. Самутин, оставивший любопытные воспоминания, рассказывал в них о своей встрече со Шкуро, остановившимся проездом в датском г. Ольборге в отеле «Ритц». Он был приглашен Шкуро «на стакан чаю» и так описал эту встречу: «...Действительно, лицо [Шкуро] было разрублено наискось от левого края лба через нос, правую щеку и вниз почти до шеи. Страшный удар! Но видимо, здоров был в молодости атаман! Выдержал такое ранение. В общем же он поразил меня примитивизмом профессионального рубаки и отчаянного выпивохи. Датский «Аквавит» — тминную сорокаградусную — он глушил как лимонад, не пьянея нисколько, только краснел и распалялся. Темами его речей были вино, женщины и рубка. Ни военные дела, ни политика его, казалось, совершенно не интересовали» (Самутин JI.A. Не сотвори кумира // Военно-исторический журнал. —1990. —

№11.-С. 68).

К сожалению, проверить это свидетельство не представляется возможным, так что оставим его на совести очевидца...

Как писал генерал В.Г. Науменко, «знаю генерала Шкуро как партизана лично храброго и умевшего увлечь за собой казаков. Но в силу бесшабашного своего характера, а самое главное — не имея ни знаний, ни соответствующей подготовки, он совершенно не был знаком с ведением [современной] войны крупными войсковыми соединениями» (Науменко В.Г. Великое предательство. — СПб., 2003. - С. 351.)

В начале февраля 1944 г. А.Г. Шкуро вместе с атаманами — Донским генерал-лейтенантом Г.В. Татаркиным и Астраханским генералом Н.В. Ляховым — посетил 1-ю казачью кавалерийскую дйвизию генерал-лейтенанта X. фон Паннвица в Хорватии. Все трое в то время не занимали никакой воинской должности и не имели отношения к казачьим частям германской армии, и поездка была организована по инициативе Главного управления казачьих войск в пропагандистских целях. В качестве наблюдателя в дивизию прибыл начальник Казачьего управления (создано в декабре 1942 г.) при Министерстве по делам оккупированных восточных территорий доктор Н.А. Гимпель. Хорунжий К.С. Черкассов, бывший офицер для особых поручег ний генерал-майора И.Н. Кононова, вспоминал об этом так:

«Утром 2 февраля в 5-й Донской полк прибыли гости. Их сопровождали командир 2-й бригады 1-й казачьей дивизии подполковник Шульц и другие немецкие казачьи офицеры, а также и доктор Гимпель. Командир полка с командирами дивизионов встретил гостей. /.../ Кубанский генерал Шкуро, невысокого роста, стройный, живой и поворотливый, с типично славянским лицом, говорил с темпераментом, живо и резко, сопровождая свою речь энергичной жестикуляцией. На его лице сурово сходятся брови, но через несколько секунд оно расплывается в веселой, с хитрецой, улыбке. Он бесконечно шутит и острит. За столом, после пары стаканов вина, он уже и Кононову, и всем кононовским офицерам говорит «ты» и всех называет не иначе как «сынками». По его виду и поведению видно, что он нисколько не чувствует себя эмигрантом без должностей и положения, а чувствует себя уверенно, как прежде на поле боя, казачьим вождем-батькой и никак не по-другому.

Молодые кононовские офицеры с явной симпатией смотрят на генерала Шкуро и грохоют со смеху при его шутках. /.../

В тот же день выстроенный 5-й Донской полк познакомился с почетными гостями и выслушал их приветственные речи и призывы к бескомпромиссной борьбе с коммунизмом. Больше всех казакам понравился генерал Шкуро. Он задорно и весело и как-то особенно дружелюбно говорил с казаками, пересыпая свою речь шутками и остротами.

Генерал Шкуро самолично вручал некоторым казакам боевые ордена и особенно торжественно приколол медаль за отвагу воспитаннику нашего полка сербскому мальчику Андрею.

Возвращаясь после построения по домам, казаки постарше, воевавшие в Гражданскую войну 1918—1920 гг. в рядах Красной армии, рассказывали, что в те времена генерал Шкуро был для них самым страшным противником, что он был очень способным полководцем и лихим рубакой, что его «волчьи» сотни прорывались в тыл красных и наводили там страшную панику.

На другой день офицеры 5-го полка стали задавать гостям вопросы о роли казачества в царской России и Белом движении и какие цели преследовала идея послед- него. Шкуро спросили о том, стоит ли казакам «продолжать бороться за то же, за что боролась Белая армия, или же нам нужно бороться за что-то новое? и была ли Белая борьба народной? была ли у нее какая-то идея, идея, отвечающая народным чаяниям?» Шкуро ответил, что цели первых белых вождей были подлинно народные. Но после их смерти во главе белых оказались люди, не сумевшие привлечь в их ряды народные массы. Тыл заполнили спекулянты, воры, пьяницы, они «скомпрометировали святую Белую идею». Далее он сказал о том, что вести ныне «борьбу против большевиков под знаком Белого движения равносильно самоубийству» и что эту борьбу «нужно вести под новыми лозунгами, которые должны соответствовать интересам порабощенных большевиками народных масс России». В заключение он заявил, что ему лично для себя ничего не нужно, а в борьбе против Сталина нужны возглавители из советской среды типа генерала Власова или полковника Кононова, так как имя любого белого генерала будет немедленно использовано большевиками для пропаганды в свою пользу.

Шкуро призвал казаков искать себе соратников «среди храбрых русских воинов Белой армии, среди белых орлов». Шкуро, наполнив стаканы, стал подносить их нам, обнимая и целуя каждого из нас. Когда же заиграли лезгинку... генерал Шкуро, не выдержав, подоткнул полы черкески и плавно, мелко перебирая ногами, подошел мне навстречу. Когда темп участился, он все еще пробовал делать какие-то резкие движения, но вскоре, запыхавшись, под общий веселый смех и гик, обессиленный, упал на руки казакам, подхватившим его на лету. «Загнали, бисо- вы диты, батьку Шкуро!» — говорил он, жалуясь на быстрый темп музыкантов» (Черкассов К.С. Генерал Кононов (Ответ перед историей за одну попытку). — Т. 2. — Мюнхен, 1965. - С. 35—36, 39—42, 51, 56).

2 апреля того же года Шкуро вновь посетил 5-й Донской полк 1-й казачьей кавдивизии. «...в теплый весенний день по случаю дня рождения Кононова в нашем полку состоялись торжества. /.../

Самым почетным и дорогим гостем у Кононова в этот день был приехавший из Германии по случаю торжества генерал Шкуро.

Последний, в дорогой, расшитой серебром черкеске и приподнятом веселом настроении, командовал «парадом».

Каждая чарка выпивалась только по его команде. Он, как всегда и везде, чувствовал себя хозяином и невольно заставлял всех себе повиноваться.

В самом разгаре веселья Шкуро сказал речь по поводу дня рождения И.Н. Кононова, в которой он подчеркнул, что, несмотря на террор, коммунистам не удалось уничтожить казачество.

«Иван Никитич, подойди-ка сюда, пожалуйста», — позвал генерал Шкуро Кононова. Тот подошел и стал «смирно».

«Цией плетью мий батько меня по ж... стягав, — сказал Шкуро по-украински, показывая всем кавказскую плеть дорогой кавказской работы, с позолоченным черенком. — А теперь я ее дарю, как родному сыну, И.Н. Кононову. Бери плеть, казак! У тебя моя закваска. Ты достоин этого подарка».

Один из адъютантов Шкуро подал ему круглый картон, и он, вынув из него донскую фуражку... надел ее на Кононова. Казаки подбежали, подхватили генерала Шкуро и Кононова на руки и начали качать.

«Що вы робитэ, бисовы диты?!» — упираясь и смеясь, говорил подбрасываемый высоко в воздух генерал Шкуро.

Вечером того же дня Шкуро рассказал Кононову о своей встрече с генералом Власовым и его окружением. Он пообещал приложить все усилия, дабы настроить доброжелательно П.Н. Краснова по отношению к Власову. Также он говорил о том, что в казачьих частях не должно быть немецких командиров. После этого Шкуро отбыл в Германию к П.Н. Краснову, а затем в Толмеццо, к Т.И. Домано- ву» (Черкассов КС. Указ. соч. — Т. 2. — С. 68—72.).

В 1944 г. в Берлине состоялась встреча Шкуро и Власова, во время которой они обсуждали возможность передачи 15-го Казачьего кавалерийского корпуса генерал-лейтенан- та X. фон Паннвица под командование Власова, как только гитлеровцами будет разрешено создание единой РОА. Как пишет один из биографов Власова С. Стеенберг, «оба они были согласны с тем, что командование казаками никак не может быть поручено бывшему царскому генералу, так как этот факт дает советской пропаганде возможность утверждать, что Освободительное Движение добивается восстановления монархии. Шкуро, как и большинство казаков, считал «Казакию» Розенберга14 скверным анекдотом...» (Стеенберг. С. Власов. — Мельбурн, 1974.) Встреча со Шкуро предоставила Власову возможность установить связь с казачьими частями Паннвица в Югославии.

5 сентября 1944 г. по приказу рейхсфюрера СС Г. Гиммлера, занимавшего должность начальника запасных частей, его заместитель группенфюрер и генерал-лейтенант войск СС Г. Бергер назначил генерал-лейтенанта А.Г. Шкуро начальником Казачьего резерва (ГАРФ. Ф. 5761. On. 1. Д. 13. JI. 183)(казачьего запасного полка — около 3 тысяч человек), входившего в «Казачий стан» генерал-майора Т.И. До- манова, который располагался в Северной Италии в районе г. Удине.

Военные неудачи заставили нацистов переменить свои взгляды на многие вещи. Вследствие этого Шкуро был назначен на должность инспектора резервов казачьих войск при Восточном министерстве. 25 июня 1944 г. 1-я казачья кавалерийская дивизия развернулась в 15-й казачий кавалерийский корпус СС, и А.Г. Шкуро также стал подчиняться войскам СС; он по-прежнему руководил вербовочной работой в лагерях военнопленных и других местах, при этом создавая кадры казачьих частей (в том числе в конце сентября в Леобене). По поводу этого начальник Главного управления казачьих войск (ГУКВ) генерал от, кавалерии П.Н. Краснов писал генерал-лейтенанту Е.И. Ба- лабину следующее:

«Генерал-лейтенант Шкуро назначен от Ваффен-СС для вербовки казаков, для создания казачьего корпуса и не под- -чинен Главному управлению казачьих войск, но работает самостоятельно, получая указания от Ваффен-СС. Главное управление ему только помогает, не вмешиваясь в его действия...

Насколько мне известно, прямого приказа для освобождения казаков с заводов, для поступления в строй, у генерала Шкуро нет, но у него есть распоряжение Ваффен-СС, чтобы таких рабочих увольняли с заводов» (Неотвратимое возмездие. — М., 1973. — С. 144).

То, что Шкуро действительно был подчинен войскам СС, подтверждает его обращение к казакам: «Я, облеченный высоким доверием руководителя СС, громко призываю вас всех, казаки, к оружию и объявляю всеобщий казачий сполох! Поднимайтесь все, в чьих жилах течет казачья кровь! Дружно отзовитесь на мой призыв, и мы все докажем великому фюреру, что мы — казаки, верные ему друзья и в хорошее, и в тяжелое время».

В своем дневнике 13 сентября 1944 г. В.Г. Науменко записал, что по приезде в Берлин виделся со Шкуро и узнал, что он «назначен начальником Казачьего резерва, зачислен на службу как генерал-лейтенант с правом ношения немецкой генеральской формы и получением содержания по этому чину. Он развил работу. В [отеле] «Эксельсиоре» у него и штаб, в котором много офицеров. Главную роль играет есаул Н.Н. Мино.

...Шкуро набирает людей и отправляет их в лагерь около Граца. Поступают казаки в довольно большом количестве. Сколько поступило, пока не знаю». (Науменко В.Г. Великое предательство. — СПб., 2003. — С. 324—325).

В декабре 1944 г. ГУКВ также перешло в подчинение СС, а части Казачьего стана походного атамана Доманова подчинялись в оперативном отношении группенфюреру СС Адило Глобочнику, штаб которого находился на Адриатическом побережье в г. Триесте.

Добровольцы, завербованные Шкуро, направлялись в запасный полк 15-го корпуса, первоначально дислоцировавшийся в 1943 г. в Мохово и его окрестностях и насчитывавший около 5 тысяч человек. Полком командовал подпол- ковник Штабика, однако зачастую отечественные и зарубежные авторы называют командиром полка А.Г. Шкуро. В 1944 г. полк был передислоцирован во французский город Лангр, и с началом формирования 15-го корпуса полк переименовали в 9-й запасный казачий полк численностью 11 тысяч человек (в их числе были не только казаки, но и калмыки, алтайцы, представители различных народов Северного Кавказа). Таким образом, фактически Шкуро являлся инспектором резервов 15-го казачьего кавалерийского корпуса.

14 ноября 1944 г. А.Г. Шкуро являлся одним из почетных гостей на торжественном обнародовании Манифеста Комитета освобождения народов России (КОНР), которое состоялось в Праге. Известно, что он просил Власова принять его в члены Комитета (Фрёлих С. Генерал Власов: русские и немцы между Гитлером и Сталиным. — США, «Эрмитаж», 1990. - С. 173—178).

Переходя к заключительной части биографии А. Г. Шкуро, следует отметить, что вокруг его передачи англичанами в руки НКВД ходит множество легенд как эмигрантского, так и советского происхождения, но все они пока не имеют документального подтверждения. Согласно существующему комплексу официальных британских военных документов о выдаче казаков, в том числе и Шкуро, события разворачивались следующим образом.

В марте 1945 г., во время отступления казачьих частей, пытаясь поднять падающий моральный дух казаков, Шкуро предпринял попытку создать — как бы воскрешая ушедшие в прошлое страницы Гражданской войны в России — особую боевую группу — Волчий отряд из двух тысяч человек под командованием полковника Кравченко. Однако этой затее так и не суждено было воплотиться в жизнь. (Отметим, что Шкуро не участвовал ни в одном бою во время Второй мировой войны.)

К весне казачья часть генерала Шкуро (около 1400 человек) вопреки своему названию включала много гражданских беженцев. 10 мая в Реннвеге (севернее Шпиталя) эта группа сдалась англичанам и неделю спустя была переведе- на в основные лагеря для интернированных, созданные в районе дислокации британской 78-й пехотной дивизии — под Лиенцем, Пеггетцем и Обердраубергом, где к тому времени уже находились остальные казачьи формирования (15-й Казачий корпус, «Казачий стан» Доманова).

6 мая 1945 г. в итальянское местечко Котчак в расположение штаба Походного атамана Казачьего стана Т.И. Доманова прибыл Шкуро и вручил последнему приказ груп- пенфюрера СС Глобочника об отстранении его от должности, предании военно-полевому суду и передаче Казачьего стана под руководство генерала Шкуро. Это было вызвано тем, что Доманов не выполнил приказа о начале боевых действий против британских войск из-за отсутствия противотанковых средств. Доманов был очень расстроен приказом, переданным ему Шкуро, но выполнять его не стал, так как приказ уже не имел силы вследствие отбытия Глобочника с фронта (Родина. — 1993. — № 2. — С. 78—79). Шкуро остался в Казачьем стане и вместе с ним из Северной Италии перебрался в Австрию.

В соответствии с решением совещания, проходившего утром 21 мая в штабе британского 5-го корпуса, личный состав казачьего резерва Шкуро был определен как относящийся к «советскому народу». К 27 мая у штаба корпуса имелся уже разработанный план передачи казаков советским властям. Все части 5-го корпуса должны были в 10- дневный срок — с 28 мая по 7 июня — провести серию операций, связанных с выдачей казаков. 78-я пехотная дивизия под командованием генерал-майора Р. Арбатнотта и, в частности, 36-я пехотная бригада бригадира Дж. Массона отвечали за «перемещение» казаков Доманова, «учебной» части Шкуро и Кавказской дивизии генерала С. Келеч-Ги- рея, находившихся в лагерях Пеггетца и Обердрауберга под Лиенцем.

24 мая Шкуро из Зальцбурга приехал в Лиенц. Здесь его встретили уже потерявшие к тому времени свою решительность, но восхищенные его приездом казаки. Так как Шкуро никогда не был советским гражданином, казаки надеялись, что он сможет повлиять на англичан.

Но, несмотря на это и без предъявления какого-либо обвинения, на следующее утро в гостинице «Цум голден фиш» Шкуро был разбужен и поднят с кровати английскими военными полицейскими, арестован и увезен ими. Никто не знал куда.,.

Угон лошадей, разграбление полевого оркестра и арест Шкуро явились серьезным «ударом ниже пояса по надеждам казаков. Они стояли по всему лагерю в растерянности и взволнованно обсуждали происходящее...» (Kern Е. General von Pannwitz und seine Kozaken. — Neckargemund, 1963. - S. 178-179).

При аресте Шкуро англичанами 25 (по другим сведениям, 26-го) мая, по свидетельству С. Стеенберга, «генерал Шкуро сорвал с себя британский орден и бросил его под ноги английскому офицеру. Он требовал оружия, не желая отдаться живым в советские руки» (Стеенберг С. Указ. соч. — С. 239).

Накануне ареста, по свидетельству Л. Задохлина, Шкуро «вел себя очень достойно и выдержанно, но его никуда не допускали...» (Науменко В.Г. Великое предательство. — СПб., 2003. - С. 360).

Переводчица лагеря Пеггетц О.Д. Ротова вспоминала об этом следующее:

«Утром 26 мая я вышла из барака № 6... Вижу, вся главная улица запружена казаками, казачками и детьми.

Я думала, что это новая группа приехавших, и на мой вопрос об этом я получила ответ: —

Нет, это батька Шкуро приехал».

После краткого разговора со Шкуро О.Д. Ротова расцеловалась с ним, и Шкуро сел в автомобиль. «Толпа окружила его. Каждый хотел пожать ему руку. К нему протягивались руки, суя папиросы, табак, лепешки... —

Ура батьке Шкуро! — ревела толпа. Автомобиль шагом еле полз. Казаки провожали его до ворот лагеря и дальше, как будто бы чувствовали они, что больше никогда не увидят его...

Позже мне рассказывала О.А. Соломахина, что вечером Шкуро был приглашен на ужин к Походному атаману генералу Доманову.

Генерал Соломахин, будучи начальником штаба Походного атамана, никогда на такие ужины не приглашался, хотя комната его была напротив домановской.

В 3 часа утра 27 мая к ним в комнату ввалился Шкуро, сел на кровать и заплакал.

— Предал меня м...ц Доманов, — восклицал он. — Пригласил, напоил и предал. Сейчас приедут англичане, арестуют меня и передадут Советам. Меня, Шкуро, передадут Советам... Меня, Шкуро, Советам...

Он бил себя в ірудь, и слезы градом катились из его глаз.

В 6 часов утра он был увезен двумя английскими офицерами» в г. Грац (Науменко В.Г. Великое предательство. Выдача казаков в Лиенце и других местах (1945—1947). Сборник материалов и документов. — Т. 1. — Нью-Йорк, 1962. - С. 191-192).

Один из офицеров штаба 15-го казачьего кавалерийского корпуса вспоминал, что при сдаче оружия казачьими офицерами англичанам ему пришла на память фраза Шкуро, сказанная «им не так давно нашим казакам: "Ребята! Винтовки из рук не выпускайте!.. А то... вырежут"» (Науменко В.Г. Указ. соч. — Т. 2. — Нью-Йорк, 1970. — С. 177).

28 мая Шкуро перевезли в лагерь в г. Шпиталь, и, по словам одного кубанского офицера, «когда днем... колонна грузовиков входила в лагерь Шпиталь, то у ворот он видел в руках одного английского солдата хороший кинжал и шашку. Он предполагает, что это было оружие Шкуро.

По его данным, когда 29 мая офицеров вывозили из Шпиталя, то Шкуро еще оставался там. Он помещался не в бараке, а в каменном здании» (Науменко В.Г. Указ. соч. — Т. 1. — С. 169). Британский историк граф Н.Д. Толстой также указывает, что «нет нигде следов знаменитой шашки генерала А.Г. Шкуро /.../. Шашка очень дорогая, украшенная брильянтами. Думаю, что она просто украдена английским генералом и до сих пор находится у него дома» (Станица (Москва). — 1993. — Февраль. — № 1 (8)).

В Шпитале доктор-англичанин обратился к оказавшемуся в лагере профессору Ф.В. Вербицкому с просьбой пройти в одно из зданий лагеря осмотреть больного генерала, у которого был сердечный припадок. Как вспоминал позднее Вербицкий, «в большой комнате, где находилась группа казачьих офицеров из 15—20 человек, навстречу мне отделился мой старый знакомый по Белграду — генерал Шкуро. Он был в расстегнутом мундире немецкого генерала; бросалась в глаза небрежность в костюме и прическе.

Быстрыми шагами он направился ко мне и, посмотрев в сторону английского солдата, шепотом задал мне короткий вопрос: «Кто прибыл и куда везут?» В его выразительных, с мужицкой хитрецой глазах," я прочел тревогу и растерянность. /.../

Ясно понимая, что дело не в сердечном припадке, я все же попросил его расстегнуть рубаху и приложил к груди ухо. В такой позе мы продолжали наш разговор.

Когда я сказал, что везут всех офицеров Казачьего стана с П.Н. Красновым во главе, он побледнел и безнадежно махнул рукой» (Науменко В.Г. Указ. соч. — Т. 2. — С. 67—68).

Имеются интересные свидетельства по поводу формы, в которую был одет Шкуро в Шпитале. Так, профессор Ф.В. Вербицкий писал о том, что «категорически могу утверждать, что Шкуро в тот момент был в немецкой военной форме; так как он был в довольно растрепанном виде, с расстегнутым сверху донизу мундиром, и так как я ни в то время, ни сейчас не умею разбираться в отличиях формы разных чинов, то не считаю себя вправе утверждать, что эта форма была генеральская. Какие были погоны — не помню. Так как до этого я видел его в немецкой генеральской форме (и в Лиенце, куда он приезжал незадолго), то и остается до сих пор твердая уверенность, что он и в этот момент был в немецкой генеральской форме» (Науменко В.Г. Указ. соч. - Т. 2. - С. 67).

В свою очередь, О.Д. Ротова утверждает, что она перед «лиенцкой трагедией встречалась дважды с покойным генералом Шкуро. Первый раз в Котчаке до прихода англичан.

Тогда он был в черной черкеске. Последний раз я встретилась с ним в Пеггетце, куда он приехал накануне своего ареста, и тогда он был в черной черкеске. Не думаю, чтобы он, вернувшись в отель в Лиенце, переоделся в немецкую форму» (Науменко В.Г. Указ. соч. — Т. 1. — С. 191).

29 мая Шкуро вместе с другими генералами в автобусе вывезли из Шпиталя в Юденбург, куда их и доставили после обеда.

По свидетельству М.И. Коцовского, офицера Казачьего стана, в Юденбурге между советским офицером и Шкуро произошел неприятный разговор. Последний «повышенным голосом сказал: —

Для того, чтобы разговаривать с генералом, надо стать «смирно» и взять «под козырек».

И, обращаясь к тут же стоявшему советскому генералу, потребовал убрать дерзкого советского офицера. Генерал приказал офицеру уйти» (Науменко В.Г. Указ. соч. — Т. 2. — С. 301).

Во второй половине дня 29 мая П.Н. Краснов и Шкуро были вызваны на допрос офицерами НКВД. «По возвращении они рассказали, что вызывал их командующий группою войск на Украине и расспрашивал о событиях Гражданской войны 1918—1920 гг.».

По свидетельству П.Н. Краснова, в ночь с 29 на 30 мая «генерал Шкуро почти безостановочно «весело» беседовал с советскими офицерами и солдатами, заходившими к нам в комнату. Они с интересом слушали его рассказы о Гражданской войне 1918—1920 гг. Старые советские офицеры пробовали ему возражать, но Шкуро на это им сказал: —

Лупил я вас так, что пух и перья с вас летели!

Это вызвало взрыв смеха у солдат и смущенные улыбки на лицах офицеров.

Как известно, Шкуро за словами в карман не лез. Он шутил; но, внимательно наблюдая за ним, видно было, что шутки его и смех наигранны и ими он тушил боль души своей. Все мы отлично понимали, с какой тоскою о себе и всех нас думал он, но не хотел казаться малодушным в глазах красных».

Бывший офицер Б.К. Ганусовский в письме к В.Г. На- уменко отмечал: «Шкуро держал себя очень свободно и разговаривал с сопровождавшими его советскими офицерами. На нем была наброшена немецкая шинель, мне показалось, что на нем была и черкеска. Это тем более вероятно, что генерал Шкуро имел высокие английские ордена, которые он на немецкий мундир надеть не мог, а показать их англичанам, вероятно, не хотел. Кинжала никакого на нем не было. /.../

Разговаривал Шкуро и в автомобиле, и проходя по цеху в свою комнату. Именно так, как я это описал, это я запомнил наверное (речь шла о Гражданской войне и боях под Касторной. —АД,). Еще в течение дня Шкуро возили куда- то в штабном легковом автомобиле, и сопровождавшие его офицеры обращались с ним очень учтиво!..» (Науменко В.Г. Великое предательство. — СПб., 2003. — С. 396).

30 мая к вечеру генерал Шкуро вместе с другими казачьими генералами на грузовых машинах привезли в Грац, где на ночь поместили в тюрьме, предварительно тщательно обыскав. На следующий день его перевезли в советскую оккупационную зону в г. Баден под Веной. В день выдачи Шкуро был в немецком кителе без орла и погон.

На другое утро, вновь на грузовиках, отвезли в г. Баден, где находился центр советской контрразведки «Смерш». На ночь всех поместили в пяти подвальных комнатах одной из вилл, предоставив кровати. Здесь во время обыска были отобраны ножи и шпоры.

В Бадене всех казачьих генералов сфотографировали группой. В течение двух ночей шли допросы. П.Н. Краснов отмечал: «Никого не бьют, отношение корректное, даже чересчур, что нас больше всего тревожило. Питание хорошее, табак немецкий — сколько угодно. Белый хлеб и шоколад...» (Науменко В.Г. Великое предательство. — Т. 2. — Нью-Йорк, 1970. - С. 283.).

К IHfcypo практически ежедневно приезжали некоторые советские высшие офицеры — участники Гражданской войны. Как свидетельствует бывший разведчик Б. Витман, «беседы были вполне мирными, в виде бесконечных устных мемуаров, конечно же, с сочным матерком: «А помнишь, как я распушил твой левый фланг?» — «Ты лучше расскажи, как я тебе двинул в "лоб"». Вино лилось рекой, обеды доставлялись из лучших ресторанов Вены. Ничто вроде бы не предвещало кровавого конца...»

31 мая началась операция по «разгрузке» лагерей. 1 июня в казачьих лагерях Пеггетца и Обердрауберга части 36-й бригады предприняли попытку начать погрузку интернированных; следствием этого явился ряд инцидентов, в результате которых оказались жертвы среди казаков, женщин и детей (некоторые погибли от рук британцев, иные покончили жизнь самоубийством). К 7 июня передача интернированных была завершена. Всего британскими военными властями в руки НКВД было передано в районе г. Лиенца 37 генералов, 2200 офицеров и около 30 тысяч казаков вместе с семьями, разделившими их судьбу. Основная часть несчастных была расстреляна или сгинула в сталинских лагерях; выжили буквально единицы. Перевернулась еще одна страница «Книги судеб» российского казачества, понадеявшегося на спасение и освобождение своей Родины с помощью иностранной военной силы...

В 7 часов утра 4 июня 1945 г. на пассажирском самолете «Дуглас» генералы П.Н. Краснов, А.Г. Шкуро и другие были доставлены в Москву, на Лубянку, где были сразу же разъединены и распределены по камерам.

О пребывании его здесь известно немногое. Питание было скверным, как, впрочем, и другие условия содержания. Пытки к заключенным генералам не применялись. Известно, что следствие затянулось из-за плохого самочувствия П.Н. Краснова...

17 января 1947 г. «Правда» опубликовала следующее сообщение Военной Коллегии Верховного Суда СССР: «Военная Коллегия Верховного Суда СССР рассмотрела дело по обвинению арестованных агентов германской разведки, главарей вооруженных белогвардейских частей в период гражданской войны атамана Краснова П.Н., генерал-лейте- нанта белой армии Шкуро А.Г., командира «Дикой дивизии» генерал-майора белой армии князя Султан-Гирей Клыч, генерал-майора белой армии Краснова С.Н. и генерал-май - ора белой армии Доманова Т.И., а также генерала германской армии, эсэсовца фон-Панвиц Гельмута в том, что по заданию германской разведки они в период Отечественной войны вели посредством сформированных ими белогвардейских отрядов вооруженную борьбу против Советского Союза и проводили активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против СССР.

Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях.

В соответствии с п. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила обвиняемых Краснова П.Н., Шкуро А.Г., Султан-Гирей, Краснова С.Н., Доманова Т.И. и фон-Панвиц к смертной казни через повешение.

Приговор приведен в исполнение».

Все генералы были повешены 16 января во дворе внутренней тюрьмы МГБ СССР (Лефортово), по мнению некоторых авторов, самым изуверским способом — на мясных крюках за ребро. Лишь одного П.Н. Краснова ввиду его возраста расстреляли.

Так вместе со многими другими бывшими белыми генералами и офицерами закончил свою яркую трагическую жизнь генерал-лейтенант Андрей Григорьевич Шкуро. Всю свою жизнь оставаясь последовательным врагом большевизма и советской власти, он все-таки, несмотря ни на что, оставался верен России — той прежней России, которую помнил и о возрождении которой мечтал... Бог ему Судия!

Жизнь его прошла под знаком Гражданской войны, принесшей ему и славу, и горе, и, в конце концов, смерть на виселице. Справедливое, на мой взгляд, суждение о судьбе Шкуро высказал Ф.И. Елисеев, кубанский казачий полковник, один из немногих уцелевших при расстрелах казаков на севере и бежавший через границу в Финляндию. Близко зная Шкуро, он упоминает о нем в своих воспоминаниях «С хоперцами от Воронежа до Кубани 1919—1920 гг.»: «Война рождает героев — говорит военная история. И не будь ее — А. Г. Шкура так и остался бы неизвестным «сотником по войску», т.е. в запасе офицеров своего Кубанского войска. Хотя — такова фортуна многих, ставших действительными героями Гражданской войны».

В 1990-е годы появились публикации, которые пытались представить Шкуро, Краснова и других казачьих генералов и их подчиненных горсткой «предавших идеалы казачества в годы войны» (Шпион (Москва). — 1994. — № 1 (3). — С. 40). Подобный подход весьма примитивен и попросту повторяет всем известные советские стереотипы минувших лет. Для таких людей, как А.Г. Шкуро, война 1941—1945 гг. явилась прямой возможностью продолжения Белой борьбы 1917—1920 гг. с оружием в руках. Недаром в те грозные годы адъютант-переводчик Походного атамана полковника С.В. Павлова сотник С. Бевад писал: «Эта война по своему характеру приближается к войне Гражданской — только в гораздо более сложной обстановке и в масштабах всего мира» (На казачьем посту. — 1 августа. — 1943. — № 7. — С. 3).

Идеи, за которые сражался и мученически погиб А.Г. Шкуро, живы и теперь. Это подтверждают пророческие слова генерала П.Н. Краснова, которые начинают сбываться: «Будущее России — велико! В этом я не сомневаюсь. Русский крепок и отпорен. Он выковывается как сталь. Он выдержал не одну трагедию, не одно иго. Будущее за народом, а не за правительством. Режим приходит и уходит, уйдет и советская власть. Нероны рождались и исчезали. Не СССР, а Россия займет долженствующее ей почетное место в мире». Впервые предлагаемые российскому читателю «Записки белого партизана» А. Г. Шкуро были составлены им в 1920—1921 гг. в Париже. Здесь он познакомился с полковником бывшей Российской Императорской армии Владимиром Максимилиановичем Беком, который в то время был приглашен на службу французской военной миссией и занимался составлением докладов для французского военного министерства. Между ними сложились настолько дружеские отношения, что Шкуро упросил Бека записать с его слов воспоминания о Гражданской войне. Последний по- старался облечь их в литературную форму, что ему в целом удалось.

Позднее Шкуро хотел дополнить и опубликовать свои мемуары, но этот замысел по неизвестным причинам так и остался неосуществленным. Воспоминания были подготовлены к сдаче в редакцию и хранились у Бека, который в 1936 г. вместе со своей семьей переехал в Южную Америку, где и скончался в 1944 г. Рукопись воспоминаний Шкуро осталась в семье Бека. В конце 1960 г. его вдова предложила их главе издательства «Сеятель» Никифору Холовскому в Буэнос-Ай- ресе. Издательство опубликовало мемуары без всяких поправок и редакторских изменений под заглавием «Записки белого партизана» (авторский заголовок отсутствует) в декабре 1961 г. Текст был снабжен предисловием в виде высказываний тех или иных лидеров Белого движения о различных событиях Гражданской войны, помещенных в подстрочнике.

В качестве приложения к «Запискам...» были переизданы мемуары Кубанского атамана генерал-лейтенанта А.П. Филимонова о разіроме Кубанской Рады в конце 1919 г.

К сожалению, опубликованный тогда текст изобиловал многочисленными ошибками в датах и опечатками...

Текст «Записок белого партизана» А.Г. Шкуро, впервые выходящих в свет в России, публикуется по изданию 1961 г. без каких-либо изменений и купюр. Воспоминания Филимонова о Кубанской Раде дополнены его же записками о начале Гражданской войны на Кубани в 1918 г. В примечаниях дана до сих пор еще мало доступная современному читателю информация о биографиях упоминаемых Шкуро белых генералов и офицеров и истории различных воинских частей.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, интересующихся проблемами Гражданской войны в России.

Я выражаю огромную благодарность за помощь при подготовке данной публикации д.и.н. Волкову С.В., к.и.н. Дро- бязко С.И., военным историкам Залесскому К.А., Кручи- нину А.С., Наумову С.В., Стрелянову (Калабухову) П.Н. и в особенности — Юшко B.JI. и Мальцевой М.А.

Дерябин А.И.

| >>
Источник: Шкуро А.Г.. Гражданская война в России: Записки белого партизана —М.: ООО «Издательство ACT»: ООО «Транзиткнига». — 540, [4] с.—(Военно-историческая библиотека).. 2004

Еще по теме КРЕСТНЫЙ ПУТЬ КАЗАКА АНДРЕЯ ШКУРО:

  1. КРЕСТНЫЙ ПУТЬ КАЗАКА АНДРЕЯ ШКУРО