<<
>>

15. АЛХИМИЯ, ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И АСПЕКТ ВРЕМЕНИ

Мы не претендуем на то, чтобы на немногих страницах сказать основное по огромной теме, многие стороны которой остаются сокрытыми для нас. К тому же в наши цели и не входило изложение истории азиатской и европейской алхимии и металлургии.
Единственным нашим намерением было проследить развитие некоторых общих символов и мифологий той архаической техники, благодаря которой человек брал на себя все увеличивающуюся ответственность перед Материей. Если наш анализ и нагни интерпретации обоснованны, значит, алхимия продолжает и завершает давнейшую мечту homo faber. участвовать в совершенствовании материи, добиваясь при этом и своего собственного совершенства. Мы описали несколько фаз этого «сотруд- ничесгва» и не будем больше к этому возвращаться. Из всех этих наших попыток вытекает одно общее наблюдение: беря на себя ответственность за изменение Природы, человек заместил собою Время: то, что должно было в течение тысячелетий или Эонов-Вечностей «вызревать» в подземных глубинах, металлург и особенно алхимик рассчитывают получить за несколько недель. Горн заменяет теллурическое лоно: именно там завершают свое созревание руды- эмбрионы. Vas mirabile алхимика, его горны, его реторты играют еще более амбициозную роль: в этих приборах — средоточие возвращения к первобытному Хаосу, повторения космогонии; там умирают и там воскресают субстанции, чтобы в конце концов превратиться в золото. Мы уже в достаточной мере раскрыли спиртуальный аспект деятельности алхимика и теперь имеем возможность рассмотреть ее извне как усилие, направленное на изменение Материи. В этом пункте его деятельность продолжала то, что было предпринято artifex («делателем») доисторических времен, который манипулировал огнем, чтобы изменять Природу, создавать новые формы, короче говоря, помогать Творцу, совершенствовать его творение. В мифологической фигуре африканского Кузнеца — Культурного Героя еще не утрачено религиозное значение работы с металлом: Небесный Кузнец, как мы видели, завершает творение, организует мир, закладывает фундамент культуры и ведет людей к познанию тайн.
«Природу изменяют» прежде всего с помощью огня, и показательно, что господство над огнем равным образом утверждается и в культурных достижениях металлургии, и в психо-физиологической технике, которая лежит в основе самых древних из известных шаманских магий и мистических приемов. Начиная с этой архаической стадии культуры огонь используется как фактор «трансмутации»: шаманы не горят в огне, и это означает, что они превзошли человеческое состояние, что они причастны к жизни «духов» (отсюда ритуальное использование firetricks («фокусов с огнем»): оно периодически подтверждает и укрепляет престиж шамана). Субъект превращения, огонь, присутствует и в некоторых инициациях, следы чего сохраняются даже в греческих мифах и преданиях. Как знать, не означал ли обряд кремации надежду на трансмутацию с помощью огня? Во всех этих магико-религиозных контекстах «господство над огнем» указывает и на интерес к тому, что мы могли бы назвать своего рода «спиритуальностью»: шаман, а позднее йог или мистик — специалисты по душе, духу, внутренней жизни. Крайне сложная символика сближает устрашающие огненные теофании со сладостным пламенем мистической любви и со светозарными эпифаниями, — как и с бесчисленными «сжиганиями» и «страстями», страданиями души. На разных уровнях и всегда огонь, пламя, ослепительный свет, внутренний жар выражают духовные испытания, воплощение сакрального, близость Бога. «Хозяева огня» — литейщики и кузнецы были ими, так же как и алхимики, — все они, помогая работе Природы, ускоряли временной ритм и тем самым подменяли собою Время. Возможно, не все алхимики осознавали, что их деятельность замещала работу Времени. Но это не столь важно: самое главное, что их труд, трансмутация, предполагал в той или иной мере упразднение Времени. Как говорит персонаж Бена Джонсона, «свинец и другие металлы были бы золотом, если бы у них было время им стать». А другой алхимик прибавляет: «И именно в этом проявляется наше Искусство» (см. гл. 4). Убежденные, что действуют при поддержке Бога, алхимики и рассматривали свою деятельность как совершенствование природы, допущенное, если не поощряемое, Богом.
Как бы далеко ни отходили они от древних металлургов и кузнецов, они все-таки продолжали их тактику в отношении Природы: для архаического рудокопа, так же как для западного алхимика, Природа — это иерофания: она не только «живая», она еще и божественная или, по крайней мере, имеет божественное измерение. Кстати, именно благодаря этой сакраль- ности Природы, — проявляющейся в «тонкости» субстанций, — алхимик рассчитывал получить субъект трансмутации, Философский Камень, так же как и Эликсир бессмертия. Мы не будем возвращаться к инициационной структуре opus alchymicum. Достаточно напомнить, что освобождение Природы от закона Времени шло параллельно с освобождением адепта. Западный алхимик завершает последний этап весьма древней программы, намеченной еще homo faber с того дня, когда он попытался трансформировать Природу, которую рассматривал — с разных точек зрения — как сакральную или допускающую иерофанизацию. Понятие алхимической трансмутации — торжество веры в возможность изменить Природу с помощью человеческого труда (труда, который, не будем этого забывать, всегда содержал литургический смысл). * * * Принципы традиционной алхимии, то есть рост руд, трансмутация металлов, Эликсир и обязательность сохранения тайны, в эпоху Ренессанса и Реформации считались бесспорными. Даже в ХУШ в. ученые не ставили под сомнение рост руд. Однако они задавались вопросом, может ли алхимия помочь Природе в этом процессе и, особенно, были ли «те, кто объявлял, что уже сделал это, честными людьми или глупцами и обманщиками»575. Герман Бурхаве1* (1664 — 1739), считавшийся самым крупным химиком-«рационалистом» своего времени, известный своими строго эмпирическими опытами, еще верил в трансмутацию металлов. И мы увидим значение алхимии в научной революции, совершенной Ньютоном. В то же время горизонты средневековой алхимии изменились под давлением неоплатонизма и герметизма, двух философских течений, ставших весьма влиятельными после того, как они были вновь открыты Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола2*.
Уверенность в том, что алхимия способна помогать деятельности Природы, получила христологическое значение. Теперь алхимики утверждали, что точно так же, как Христос искупил вину человечества своей смертью и воскресением, и opus alchymicum может обеспечить искупление Природы. Знаменитый герметик XVI в. Генрих Кунрат3* отождествлял Философский Камень с Иисусом Христом, «Сыном макрокосма»; он, кроме того, считал, что открытие Камня обнаружило истинную природу Макрокосма и что Христос даровал человеку, то есть микрокосму, духовную полноту576. Убежденность в том, что opus alchymicum может спасти одновременно и человека и Природу, длило ностальгию по радикальному renovatio («обновлению»), ностальгию, которая неотступно преследовала западное христианство со времен Джоакино да Фьоре4*. Джон Ди5* (родился в 1527 г.), знаменитый алхимик, математик и энциклопедист, убедивший императора Рудольфа П в том, что обладает тайной трансмутации, полагал, что духовная реформа мирового масштаба может быть осуществлена благодаря силам, пущенным в ход «оккультными действиями», прежде всего алхимическими577. Подобно этому, английский алхимик Элайас Эшмол6* видел в алхимии, астрологии и magia naturalis «Искупителей» всех наук. В самом деле, для сторонников Парацельса и Ван Гельмонта7* Природа могла быть понята только с помощью «химической философии» (т. е. новой алхимии) или «истинной медицины»578. Именно химия, а не астрономия обладала ключом к разгадке тайн Неба и Земли. Поскольку творение представлялось химическим процессом, небесные и земные явления могли быть интерпретированы в химических терминах. Учитывая связь макрокосм — микрокосм, «философ-химик» мог постичь тайны как Земли, так и небесных тел. Так, Роберт Фладд8* составил химическое описание кровообращения, вычисленное по круговому движению солнца579. Как и многие из их современников, герметики и «философы- химики» ожидали — а некоторые из них лихорадочно готовили — полную и радикальную реформу всех религиозных, социальных и культурных институтов.
Первым, обязательным этапом этого универсального renovatio была реформа знания. Небольшая книжечка неизвестного автора «Fama Fratemitatis», опубликованная в 1614 г., требовала новой модели образования. Автор говорил о существовании тайного общества Розы и Креста9*. Его основатель, легендарный Христиан Розенкрейц, овладел «истинными тайнами медицины» и, стало быть, всех других наук. Он написал впоследствии ряд книг, но эти труды были доступны исключительно членам ордена розенкрейцеров580. Автор «Fama Fratemitatis» обращался ко всем ученым Европы, прося их присоединиться к братству, чтобы осуществить реформу знания; иными словами, чтобы ускорить renovatio западного мира. Этот призыв имел отклик, которому не было равных. В течение не менее чем десяти лет программа, предложенная таинственным обществом Розы и Креста, обсуждалась во многих сотнях книг и брошюр. Иоганн Валентин Андреэ10* — некоторые историки считают его автором «Fama fratemitatis» — в 1619 г. опубликовал «Christianopolis», произведение, вполне возможно, оказавшее влияние на «Новую Атлантиду»11* Бэкона581. Андреэ призывал к созданию сообщества ученых с целью выработки нового метода образования, основанного на «химической философии». В утопическом «Christianopolis» центром исследований была лаборатория: там «сочетались браком Небо и Земля» и «открывались божественные тайны, запечатленные на поверхности земли»582. Среди многочисленных поклонников реформы знания, на которой настаивала «Fama Fratemitatis», был и Роберт Фладд, член Королевского Колледжа Физиков; он был ревностным приверженцем мистической алхимии. Фладд утверждал, что невозможно овладеть натурфилософией без углубленного изучения оккультных наук. Для Фладда «истинная медицина» была самой основой натурфилософии. Знание микрокосма, т. е. тела человека, открывает нам структуру Вселенной и в конце концов приближает нас к Создателю. А чем лучше человек познает Вселенную, тем больше он продвигается в познании самого себя583. Еще несколько лет назад никто и не подозревал о роли Ньютона в этом общем движении, направленном на renovatio европейской религии и культуры с помощью смелого синтеза оккультных традиций и естественных наук.
Правда, Ньютон никогда не публиковал результаты своих алхимических опытов, хотя и объявил, что некоторые увенчались успехом. Его бесчисленные алхимические рукописи, неизвестные до 1940 года, недавно были детально проанализированы профессором Бетти Т. Доббс в ее книге «The Foundations of Newton Alchemy» (1975). Проф. Доббс сообщает, что Ньютон проводил в своей лаборатории опыты, описанные в обширной алхимической литературе, «в таких размерах, в каких это не делалось никогда, ни до, ни после него» (Dobbs, с. 88). С помощью алхимии Ньютон надеялся открыть структуру микроуниверсума, чтобы сопоставить ее со своей космологической системой. Открытие земного притяжения — силы, удерживающей планеты на их орбитах, — не удовлетворяло его до конца. Однако, несмотря на то что он с 1669 по 1696 г. неустанно проводил опыты, ему не удалось найти силы, которые управляют корпускулами. Тем не менее, когда в 1679—1680 гг. он начал исследовать динамику орбитального движения, то применил ко Вселенной свои «химические» концепции притяжения584. Как показали Мак Гайр и Раттэнси, Ньютон был убежден, что вначале «Бог сообщил нескольким избранным тайны натурфилософии и религии. Затем это знание было утрачено; позднее, однако, оно было вновь обретено и воплотилось тогда в мифах и сказках, где оставалось скрытым от непосвященных. Однако в наши дни это знание может быть возвращено с помощью опытов и еще более строгим способом»585. Ради этого Ньютон особенно пристально изучал наиболее эзотерические разделы алхимической литературы, надеясь, что в них скрыты истинные тайны. Примечательно, что основатель современной механики не отбросил традицию первооткровения, как не отбросил он и принципа трансмутации. «Изменение Тел в Свете и Света в Теле полностью соответствует Законам Природы, так как Природа кажется восхищенной Трансмутацией»586. По мнению Доббс, «алхимическое мышление Ньютона было столь прочным, что он никогда не отрицал его значимости. В определенном смысле всю карьеру Ньютона после 1675 г. можно интерпретировать как постоянное усилие объединить алхимию и философию механики» (Dobbs, с. 230). После публикации «Principia» оппоненты заявили, что «силы» Ньютона являются на самом деле «оккультными свойствами». Проф. Доббс признает, что в определенном смысле критики были правы: «силы Ньютона были очень похожи на скрытые симпатии и антипатии, о которых говорила оккультная литература Возрождения. В то же время Ньютон приписывал силам онтологический режим, эквивалентный онтологическому режиму материи .и движения. Благодаря этой эквивалентности, усиленной количественными параметрами сил, он позволил философам-механикам подняться над уровнем воображаемого wimpact mechanism”»12* (Dobbs, с. 211). Анализируя ньютоновскую концепцию силы, Ричард Вестфалль приходит к заключению, что современная наука— результат брака герметической традиции с философией механики587. В своем порыве к наглядности «современная наука» проигнорировала или отбросила наследие герметизма. Иначе говоря, триумф ньютоновской механики кончил ниспровержением своего собственного идеала. Действительно, Ньютон и его современники ожидали совершенно другого типа научной революции. Продолжая и развивая надежды и чаяния неоалхимика Ренессанса, — прежде всего на «искупление» Природы, — столь разные умы, как Парацельс, Джон Ди, Ян Амос Коменский13*, Андреэ, Фладд или Ньютон видели в алхимии модель не менее амбициозного предприятия, а именно, достижения человеком совершенства с помощью нового метода познания. С их точки зрения, такой метод должен был соединить в неконфессиональном христианстве герметическую традицию и естественные науки, медицину, астрономию и механику. Этот синтез, по сути, создавал новое, христианское творение, сравнимое с блестящими результатами, полученными предшествовавшим соединением платонизма, аристотелианства и неоплатонизма. Этот тип знания, о котором мечтали и который был частично разработан в XVII в., являет собой последнюю попытку «тотального» предприятия в христианской Европе. Сходные системы «тотального знания» были предложены в Греции Пифагором и Платоном; они характерны и для традиционной китайской культуры, в которой ни одно искусство, наука или техника не были понятны без их космологических, этических и экзистенциальных пресуппозиций и импликаций588. * * * Не тогда, когда алхимия исчезает с исторической сцены, а сумма ее эмпирических знаний, пригодных для химии, оказывается уже включенной в химию, не тогда и не в этой молодой науке следует искать пережитки алхимической идеологии. Новая наука использует только эмпирические открытия, но какими бы многочисленными и важными они ни были, они не отражают истинного духа алхимии. Не стоит думать, что триумф экспериментальной науки свел на нет мечты и идеалы алхимиков. Напротив, идеология новой эпохи, сконцентрированная вокруг мифа о бесконечном прогрессе, обещанном экспериментальной наукой и индустриализацией, эта идеология, которая доминирует во всем XIX в. и вдохновляет его, вновь использует и усваивает, вопреки радикальной секуляризации, тысячелетнюю мечту алхимика. Именно в специфической догме XIX в., — что истинная миссия человека состоит в том, чтобы менять и трансформировать Природу, что он может действовать лучше и быстрее Природы, что он призван стать хозяином Природы, — именно в этой догме следует искать подлинное продолжение мечты алхимиков. Сотерио- логический миф о совершенствовании и, в конце концов, об «искуплении» Природы оживает в закамуфлированном виде в патетической программе индустриальных обществ, которые стремятся к полной «трансмутации» Природы, к ее превращению в «энергию». Именно в XIX в., когда преобладали физико-химические науки и индустриальный подъем, человек достиг того, что заместил собою Время в его отношениях с Природой. Именно тогда в не виданных до тех пор масштабах реализуется его стремление ускорить временные ритмы с помощью все убыстряющейся и растущей эксплуатации шахт, угольных копей, нефтяных скважин: именно тогда органическая химия, целиком направленная на раскрытие тайны минеральных основ Жизни, открывает дорогу бесчисленным синтетическим продуктам; нельзя не отметить, что синтетические продукты впервые демонстрируют возможность упразднения Времени, возможность лабораторного и промышленного изготовления продукции в таких количествах, на которые Природе понадобились бы тысячелетия. И нам известно, что «синтетическое производство жизни», пусть в скромном образе нескольких клеток протоплазмы, стало пределом мечтаний науки второй половины XIX и начала XX в.: так возвращалась алхимическая мечта — мечта о гомункулусе14*. Перейдя на уровень культурной истории, можно сказать, что алхимики с их желанием заместить собою Время предвосхитили суть идеологии современного мира. Химия вобрала лишь незначительные фрагменты алхимического наследия. Основная масса этого наследия находится за ее пределами — в литературных воззрениях Бальзака, Виктора Гюго, натуралистов, в системе Политической Экономии, капиталистической, либеральной и марксистской, в секуляризован ной теологии материализма, позитивизма, бесконечного прогресса — наконец, всюду, где вспыхивает вера в безграничные возможности homo faber, всюду, куда проникает идея эсхатологического смысла труда, технологии, научной эксплуатации природы. И если поразмыслить; напрашивается вывод, что этот неистовый энтузиазм питается прежде всего той уверенностью, что, овладевая Природой с помощью физико-химических наук, человек чувствует себя способным соперничать с Природой, но при этом больше не теряя Времени. Наука и труд — вот что будет исполнять работу Времени. Опираясь на то, что он считает самым главным, т. е. на свой практический ум, на способность к труду, современный человек принимает на себя функцию временной длительности, иными словами, он замещает собой Время. Мы не собираемся ни развивать, ни продолжать эти краткие соображения об идеологии и ситуации homo faber в XIX и XX вв. Мы просто хотели показать, что в его вере в экспериментальную науку, в его грандиозных индустриальных проектах явно просматриваются мечты алхимиков. Алхимия завещала современному миру нечто большее, чем только предхимию: она передала ему свою веру в трансмутацию Природы и свою честолюбивую надежду покорить Время. Разумеется, это наследие было усвоено и реализовано современным человеком на совершенно ином уровне, чем алхимический. Алхимик еще продолжал традицию архаического человека, для которого Природа была источником иерофаний, а труд — ритуалом. Современная же наука могла сформироваться лишь при условии десакрализации Природы; надежность научных феноменов определяется ценой исчезновения иерофании. Индустриальным обществам было нечего делать с литургическим трудом, совпадающим с профессиональными обрядами. На заводе такой труд был бесполезен — за отсутствием возможностей для инициации, за отсутствием индустриальной «традиции». Стоит вспомнить и другое обстоятельство: даже замещая собою время, алхимик тем не менее остерегался брать на себя ответственность: он мечтал ускорить временные ритмы, сделать золото быстрее, чем Природа, но, будучи «философом» или мистиком, алхимик испытывал страх перед Временем и не считал себя существом исключительно «временным»: он вздыхал по блаженству Рая и мечтал о вечности, он стремился к бессмертию, к Elixir Vitae. В этом отношении алхимик вел себя как все предсовременное человечество, которое любыми способами избегало мысли о необратимости Времени, то периодически возрождая его повторением космогонии, то освящая литургией, то «забывая» его, т. е. отказываясь принимать во внимание профанные промежутки между двумя отмеченными (и соответственно сакральными) событиями. К тому же надо особенно помнить, что алхимик «овладевал Временем» тогда, когда он символически повторял в своих приборах первобытный хаос и космогонию (см. гл. 14), когда он к тому же переживал инициационные «смерть и воскрешение». Любая инициация была победой над смертью; прошедший инициацию объявлял себя «бессмертным»: он создавал себе существование post mortem («посмертное»), которое считал нерушимым. Однако с того дня, когда личная мечта алхимика была осуществлена всем обществом на том единственном уровне, на котором было возможно ее коллективное осуществление — на уровне физикохимических наук и индустрии, — защита от Времени стала невозможной. Трагическое величие современного человека связано с тем обстоятельством, что он первым осмелился взять на себя работу Времени, связанную с Природой. Мы видели, насколько эти эффектные завоевания реализуют (совсем в иной плоскости) ностальгические стремления алхимиков. Более того, человек современного общества принял на себя функции Времени не только в связи с природой, но и по отношению к самому себе. В философском плане он признал себя прежде всего, а иногда и исключительно, «темпоральным» существом, созданным преходящим Временем, подчиненным историчности. И современный мир в его целостности, в той мере, в какой он отстаивает собственное величие и принимает свою драму, чувствует себя тождественным Времени — так, как к этому призывали в XIX в. наука и индустрия, объявлявшие, что человек может сделать все лучше и быстрее Природы, при условии, что он проникнет в тайны Природы и с помощью своего труда заменит Время, множественные временные отрезки (темпы — геологического, растительного, животного мира), которые требуются Природе для завершения ее произведений. Искушение было слишком велико, чтобы ему противостоять: на протяжении многих тысячелетий люди мечтали действовать быстрее Природы. Как изобразить колебания человека перед сказочными перспективами, которые раскрывали перед ним его собственные открытия? Нельзя, однако, скрывать от себя неотвратимость возмездия: невозможно было заменить собою Время, не приговорив себя тем самым к отождествлению с ним, к совершению его работы даже тогда, когда желания к этому уже не было. Работа Времени могла быть заменена только умственным и физическим трудом: в особенной (и какой!) степени трудом физическим. Наверное, во все времена человек был приговорен к труду. Однако существует разница, и она основоположна: чтобы обеспечить энергию, необходимую для осуществления мечтаний и амбиций XIX в., труд нужно было сделать секуляризованным. Впервые в своей истории человек взял на себя крайне тяжелую задачу «делать лучше и быстрее, чем Природа», уже не располагая при этом литургическим измерением, которое в других обществах делало этот труд переносимым. И именно в окончательно секуляризованном труде, в работе в чистом виде, исчисляемой в часах и единицах потраченной энергии, именно в таком труде человек с наибольшей силой чувствует и испытывает неумолимое течение Времени, его медлительность и его тяжесть. В итоге можно сказать, что человек современного общества стал в буквальном смысле слова играть роль Времени, что он изнемогает, трудясь вместо Времени, что он стал существом исключительно «временным». А так как необратимость и пустота Времени сделались догмой для всего современного мира (уточним: для всех, кто больше не считает себя причастным к иудейско-христианской идеологии), принятая на себя и испытанная на собственном опыте человеком «темпоральность» оборачивается на философском уровне • трагическим сознанием тщетности всего человеческого существования. К счастью, страдания, образы, мифы, игры, развлечения, мечты — не говоря уже о религии, которая не входит в духовные горизонты современного человека, — все это удерживает ощущение трагизма от распространения на иные, чем философский, уровни. Целью высказанных здесь соображений ни в коей мере не является критика современного мира или восхваление других, архаических или экзотических обществ. Можно критиковать многие аспекты современного общества, так же как те или иные черты других обществ, но это не имеет ничего общего с нашей задачей. Мы хотели лишь показать, какое продолжение (и какие последствия) получили в идеологии XIX в. основные идеи алхимии, уходящие своими корнями в доисторические времена. Что же касается кризисов современного мира, то надо учитывать, что этот мир открывает совершенно новый тип цивилизации. Предвидеть его будущее развитие невозможно. Но полезно помнить, что единственная соспоставимая с ним революция в прошлом человечества — открытие земледелия — вызвала потрясения и духовные срывы, тяжесть которых мы с трудом можем себе представить. Почитаемый мир охотников-номадов исчезал вместе со своей религией, мифологией, моральными установлениями. Потребовались тысячелетия для того, чтобы окончательно заглушить стенания представителей «старого мира», приговоренного земледелием к смерти. Равным образом следует предположить, что глубокий духовный кризис, вызванный решением человека остановиться и связать с себя с пахотным полем, потребовал веков, прежде чем быть окончательно усвоенным. Нам невозможно представить себе «крушение всех ценностей», вызванного переходом от кочевого к оседлому образу жизни; тем более невозможно восстановить психологические и духовные отголоски этого. Технические открытия современного мира, овладение Временем и пространством представляют собой революцию тех же масштабов, последствия которой мы еще далеко не освоили. Десакрализация, особенно затронувшая труд, являет живую рану на теле современного общества. Однако ничто не говорит нам о том, что в будущем не произойдет новой сакрализации. Что же касается «темпоральности» человеческого существования, то это, бесспорно, еще более серьезное открытие. Однако примирение с «темпоральностью» остается воз- можным — при принятии более верной концепции Времени. Но сейчас не время касаться этих проблем. Нашей целью было только показать, что духовный кризис современного мира среди своих дальних предпосылок имеет и демиургические мечты металлургов, кузнецов и алхимиков. И хорошо, что историографическое сознание западного человека согласуется с действиями и идеалами далеких предков, — даже если современный человек, будучи наследником всех этих мифов и всех этих мечтаний, смог их реализовать, лишь отказавшись от их исконных смыслов.
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме 15. АЛХИМИЯ, ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И АСПЕКТ ВРЕМЕНИ:

  1. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМАМ 3(1) И 3(2)
  2. Введение
  3. Примечания
  4. 1. Наука философий (наука о философиях)
  5. НЕТОЧНЫЕ И НЕЯСНЫЕ ИМЕНА
  6. ХРЕСТОМАТИЙНЫЙ МАТЕРИАЛ
  7. Глава 6 КОНТ (1798-1857)
  8. ГЛАВА 1 ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ
  9. ФЕНОМЕН ДУХА И КОСМОС МИРЧИ ЭЛИАДЕ
  10. ПРЕДИСЛОВИЕ
  11. Алхимия и мистика
  12. КИТАЙСКАЯ АЛХИМИЯ1*
  13. 15. АЛХИМИЯ, ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И АСПЕКТ ВРЕМЕНИ
  14. Алхимия, естественные науки и аспект Времени
  15. Мах об индукции, ощущениях и о прогрессе науки
  16. Вера и разум в философии Средних веков
  17. ГЛАВА СЕДЬМАЯСЕКС: ВЫСШЕЕ СВЯЩЕННОДЕЙСТВИЕ
  18. Глава 15 ОТ КОЛДОВСТВА К НАУКЕ