<<
>>

Алхимия и мистика

Алхимия как таковая в средиземноморском мире появляется относительно поздно. Идеи же, лежащие в основе алхимической практики, имеют более глубокие корни. Некоторые из них мы опознали в мировосприятии вавилонян как минимум за тысячу лет до появления первого алхимического текста из Александрии16*.
Трудно говорить о вавилонском «происхождении» этих идей. Они органически принадлежат духовным традициям, свойственным различным культурам, и в какой-то мере имеют экстраисторический характер. Единственное, что связывает их с историческими категориями, — проявление самих идей. В работе, дополняющей настоящие разыскания, будет полнее показано, что алхимия как космологическая наука и техника’спасения обладает символической многозначностью, которая обнаруживается во многих древних науках. Другими словами, в тот момент, когда алхимия обретает самостоятельность, отделившись от металлургической мистики и космологии, алхимическая лексика и приемы имели поливалентные значения. Химический процесс может представлять лабораторный интерес, но всегда имеет по меньшей мере одно символическое значение (мистическое или метафизическое). Мы вскоре вернемся к этому символическому значению, которое только и интересовало алхимика. Пока же напомним сказанное в «Азиатской алхимии», — а именно, что алхимики, вероятно, открыли многие химические явления, но не упоминали о них, поскольку не считали это интересным. Они придавали алхимическим операциям, будь они символические или реальные, совершенно иное значение. В связи со сказанным можно процитировать некоторые наблюдения английского исследователя греческой алхимии, которые совпадают с результатом наших размышлений над алхимией восточной. «Все, работавшие с серой, несомненно, замечали интересное явление, происходящее в момент ее плавления и дальнейшего нагревания. Хотя сера упоминается сотни раз (в греческих алхимических текстах), нет никаких намеков на характерные для нее особенности, за исключением воздействия, оказываемого на металлы.
Контраст с духом греческой науки классического периода столь резок, что мы вынуждены прийти к заключению об отсутствии у алхимиков интереса к естественным явлениям... Все же мы ошиблись бы, рассматривая их в качестве обычных искателей золота, ибо полурелигиозный и мистический стиль, особенно в поздних сочинениях, не вполне сочетается с духом искателя кладов... Мы не обнаружим в алхимии начал ка- * кой-либо науки... Алхимик никогда не использует научный метод... При арабах начинается второй этап алхимии, вскоре приведший к химическим открытиям, более заметным и многочисленным, чем все сделанное греками»354. То же самое мы установили для индийской алхимии:355 химические «открытия» встречаются в поздних текстах, в период, когда первоначальное понимание алхимии (науки сотери- ческой) начинает утрачиваться, — по крайней мере в определенной среде, — и внимание испытателя постепенно обращается к конкретным явлениям. Когда мы присутствуем при процессе разложения первоначального содержания какого-либо действа, то всегда можно быть уверенным, что в игру вступают иные человеческие качества — профанные. Так в нашем случае, когда смысл и предназначение «алхимического опыта» стали темны, опыт провоцирует и ведет к абсолютно новой интеллектуальной позиции: то, что ранее свершалось на мистическом или космологическом уровне, теперь осуществляется в лаборатории, и ум исследователя, переставшего осознавать первоначальное предназначение эксперимента, начинает замечать внешние непосредственные аспекты химического процесса. То, что ранее предполагало концентрацию, аскезу, медитацию, метафизику, отныне и впредь уступает место духу наблюдательности, любознательности, воображению, терпеливости, духу точности. Одним словом, качества аскетизма и метафизики становятся профанными качествами; интроверсия утрачивает смысл, и с необходимостью устанавливается экстравертивная направленность... Алхимик, следя за «совершенствованием» металла, его «трансформированием» в золото, фактически имел в виду собственное совершенство.
Такое утверждение отнюдь не кажется неожиданным после всего сказанного нами в связи с вавилонской металлургией и космологией. Формулировка «превращение металла в золото», вероятно, очень позднего происхождения — она появляется определенно только в источниках александрийского периода. Но данное выражение передает другими словами давнишнюю веру в то, что руда, произрастающая, как любой организм, из теллурического чрева, может быть усовершенствована человеком при металлургической обработ- ке. Так же как в плавильной печи растет, «зреет» и совершенствуется «эмбрион», в реторте алхимика «усовершенствуется» обычный металл, превращаясь в золото. Одна исходная идея проглядывает за обеими этими операциями — совершенствование в процессе «рождения» (в новых условиях, оптимальных) и «роста». И так же как мистический опыт передается в терминах «рождения» (к новой духовной жизни), «возрождения» (из могилы — в ритуалах инициации) и «любви» (мистического соединения индивидуальной души с Богом), алхимический опыт, как минимум в одном из своих изначальных значений, передается в «гинекологических» терминах (матка, эмбрион и др.). Тайна рождения и возрождения властвует над человеческой душой, особенно в неевропейских культурных кругах. Поэтому, как было показано в одной из глав этой книги, металлургические занятия были окружены большой таинственностью, а работавшие с металлом, соприкасающиеся со столькими магическими силами, были изолированы от общества, почитали ли их или же презирали. «Совершенствование» обычного металла, его «трансмутация» в золото — наилучший металл, солнечный, царский, могло становиться порой конкретной деятельностью356, но и тогда оно оставалось символической по сути. Как отмечает Шервуд Тэйлор, тексты Комари- уса, видения Зосимы18* и отрывки из сочинений более поздних авторов «...кажется, показывают, что эти лица не были действительно заинтересованы в получении золота, и фактически они и не говорят о золоте. Читая указанные работы, химик, привыкший к практическим вещам, чувствует себя так же, как строитель, который попытался бы извлечь практические сведения из трактата о франкмасонах»357.
В «Азиатской алхимии» мы показали, что означает в некоторых случаях «трансмутация» металла в золото; обычные металлы уподобляются «несведущей душе» (психоментальной жизни в непрерывном ее течении, порабощенной неведеньем), а золото отождествлялось с «абсолютно свободной душой». Вместо того чтобы трудиться над собственным телом (с помощью аскетических упражнений) и «сознанием»358 (с помощью йоги, концентрации, медитации и т. п.), восточный алхимик работает с металлом, проецируя свои человеческие условия вне себя, творя для себя «нечистое мистическое тело» из обычных металлов, которые стремится «очистить». Каждая ступень алхимического «совершенства», приближения к золоту, соответствует одной из ступеней йогического совершенствования, мистического приближения к «освобождению» духа. Когда алхимик получает «золото», он реализует конечный этап усовершенствования; его дух абсолютно свободен, устойчив, чист... Гомологичность макрокосма и микрокосма (человеческого тела), о чем в настоящей книге сказано достаточно, очень хорошо разъясняет эту «проекцию» человеческого тела и души на металлы и отождествление некоего внешнего действия с внутренним состоянием аскезы и концентрации. Впрочем, такую экстравертированную проекцию, к которой человек прибегает для усовершенствования самого себя, мы находим не только в алхимии. То, что обычно именуют несколько расплывчатым выражением «литургический дух», объясняется той же логикой; внешний канонический сакрализованный жест воздействует на сознание с большей религиозной эффективностью, чем медитация или индивидуальная молитва. Религиозная иконография, мистическая медитация над предметами и знамениями, «одухотворение» символов (драма Игнатия де Лойолы)19* — все это суть операции, чьи «носители» внешнеположны человеку, а воздействие интериоризованно. При работе с внешними «объектами» («фиксирующими» сознание) духовное совершенство достигается в меру того, насколько оперирующий ими «усвоил» мистический смысл этих объектов, т. е. «отождествил» себя с ними.
Очевидно, что алхимический эксперимент не может быть интегрирован «литургическим духом»; в алхимии слишком много космологии и очень «личной» мистики, в то время как дух литургии обладает преимущественно тоталитарной католической структурой. Символика алхимии столь близка к аскетическому мистическому символизму, что самые первые суфии (Джабир ибн Хайан Саих Алави, Зу-н-Нун Мисри20*) пользовались ею в своих мистических формулировках. Масиньон, отметивший этот факт, справедливо утверждает: «Litterairement Vaffinite s'imposait a priori entre des deux drames legendaires de Vexperimentation humaine, celui de la science, et celui de la mystique; entre Valchimiste en quete d'un elixir, eau de Jouvencey agent de transmutation universe lie, - et Vascete en quete d'un Esprit, ministre de sanctification»359 («Сходство в буквальном смысле было навязано заранее каждой из этих легендарных драм человеческого опыта — научной и мистической: сходство между алхимиком, занятым поисками эликсира, напитка молодости, универсального средства трансмутации, и аскетом, взыскующим Духа, посланца святости»). В европейской же традиции до недавнего времени сохранялась давнишняя идея, что алхимик при помощи «трансмутации» металлов не только может усовершенствоваться сам, но всегда способен пре взойти природу в том смысле, что он в силах ускорить рост всякой вещи. «То, что природа совершила вначале, в силах сделать и мы, обратившись к процедуре, которой следовала она. То, что она способна создавать столетиями в уединенности своих недр, мы можем заставить ее сотворить за одно мгновение, помогая ей и создав ей лучшие условия. Так же, как мы делаем хлеб, мы можем делать и металлы. Без нас на полях не созревали бы урожаи, на наших мельницах пшеница не превращалась бы в муку, ни мука — в хлеб. Придем же к согласию с природой в том, что касается рудного дела, в той же мере, как мы понимаем друг друга, когда речь идет о сельском труде, и нам откроются сокровищницы»360. Подобная уверенность в способности человека усовершенствовать природу при помощи приемов и ритуалов «роста» уходит корнями в самые первые умственные синтезы месопотамской истории. Через усовершенствование природы человек добивался собственного совершенства. Смысл любой магии в этом: достичь совершенства и свободы, опираясь на «пример» и «силы» Космоса.
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме Алхимия и мистика:

  1. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМАМ 3(1) И 3(2)
  2. Введение
  3. Примечания
  4. ФЕНОМЕН ДУХА И КОСМОС МИРЧИ ЭЛИАДЕ
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. Алхимия и мистика
  7. КИТАЙСКАЯ АЛХИМИЯ1*
  8. АЛХИМИЯ И ИНИЦИАЦИЯ
  9. 15. АЛХИМИЯ, ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И АСПЕКТ ВРЕМЕНИ
  10. Приложение Р К. Г. ЮНГ И АЛХИМИЯ
  11. Живой космос
  12. Алхимия, естественные науки и аспект Времени
  13. П. Миф об андрогине
  14. I. Переживание мистического света