<<
>>

Мифы и ритуалы, связанные с обретением цельности

Разбиравшиеся выше примеры вполне типичны для индийской традиции. Индия разработала царственный Путь Духа, позволяющий обрести цельность, восстановить единство, воссоединить раздробленное, — одним словом, примирить противоположности.
Эго просматривается уже в представлениях о жертвоприношении, с которыми мы * встречаемся в брахманах. Можно спорить о*роли жертв во времена протоариев и ведическую эпоху, но с формированием брахман жертвоприношения становятся прежде всего средством, позволяющим восстановить изначальное единство. Когда приносят жертву, частицы тела Праджапати, рассеянные в Космосе, соединяются воедино, и божество, преданное на заклание в начале времен, чтобы из его тела родился Мир, воскресает вновь. Основная функция жертвоприношения — собрать воедино (самдха) то, что было раздроблено in illo tempore («во время оно»). Во время жертвоприношения происходит символическое «восстановление» тела Праджапати и воссоединение различных элементов личности того, кто совершает обряд. Собирая по ходу ритуала члены Праджапати в единое тело, исполнитель обряда «припоминает» (самхарати) себя самого, стремясь обрести единство своего истинного «Я». Как пишет Ананда Кумарасвами, воссоединение различных элементов личности и обретение себя переживаются как смерть, возрождение к новой жизни и брак761. Отсюда — чрезвычайно сложная символика, связанная с жертвоприношением в Индии: в ней переплетены космологические, сексуальные и инициатические образы. То, что жертвоприношение выступает в качестве одного из главных методов достижения внутреннего единства, показывает, сколь страстно индийское мышление искало выхода за пределы противоположностей и стремилось обрести абсолютную реальность, в которой противоречия примирены и дополняют друг друга. Все последующее развитие индийской духовности шло исключительно в этом направлении. Здесь кроется одна из причин отказа индийского мышления признавать какую-либо ценность за Историей: традиционное индийское общество лишено исторического сознания.
Ибо, с точки зрения абсолютной реальности, Всемирная История — не более чем один из частных эпизодов великой космической драмы. И, повторяем, Индия отказывалась придавать какое-либо значение тому, что, с точки зрения индийской онтологии, выступает лишь проходящим аспектом частной ситуации — т. е. тому, что сегодня мы называем «погруженностью человека в Историю». Андрогин в XIX веке Наверно, никто не будет оспаривать, что «Серафита» — одно из самых любопытных произведений, вышедших из-под пера Бальзака. И дело тут вовсе не в сведенборгианских теориях, которыми подсвечен этот роман, а в том, что Бальзаку, как никакому другому писателю, удалось раскрыть одну из самых серьезных тем, с которыми сталкивается антропология архаических обществ: тему андрогина, мыслимого как парадигматический образ совершенного человека. Позволим себе напомнить читателю сюжет этого романа и его главного героя. В замке, что граничит с деревенькой Жарвис, расположенной в Стромфьорде, живет странное существо, исполненное изменчивой и меланхолической красоты. Кажется, что, подобно другим персонажам Бальзака, герой «Серафиты» скрывает некую ужасную «тайну», загадку, в которую не дано проникнуть окружающим. Однако эта «тайна» не имеет ничего общего с «тайной» таких бальзаковских персонажей, как Вотрен. Герой «Серафиты» вовсе не жертва роковых обстоятельств, приведших его к конфликту с обществом. Это создание, чья природа отлична от человеческой, и «тайна» его связана не с какими-то темными событиями прошлого, но с самой сутью его существа. Ибо любимая им и любящая его Минна видит в загадочном обитателе замка мужчину, глазам же влюбленного Вильфрида он предстает женщиной, Серафитой. Родители этого обладающего совершенством андрогина были учениками Сведенборга. И хотя их дитя никогда не покидало родной фьорд, не заглядывало ни в одну книгу, не беседовало с людьми учеными и не занималось искусствами, Серафит-Серафита демонстрирует изрядную эрудицию; умственные способности этого существа превосходят те, что отпущены простым смертным.
В бальзаковских описаниях природы андрогина, его уединенной жизни и восторгов, что черпает тот в созерцании, сквозит какая-то трогательная простота. В целом же роман явно основан на учении Сведенборга и, более того, написан даже как иллюстрация и комментарий к его теории совершенного человека. Но едва ли бальзаковский андрогин принадлежит земле. Его духовная жизнь всецело обращена к небу. Серафит-Серафита живет лишь ради того, чтобы достичь очищения, — и ради любви. И хотя Бальзак не говорит об этом с полной откровенностью, понятно, что Серафит-Серафита не может покинуть земной мир до тех пор, покуда не познает любовь. Возможно, в том-то заключается величайшая и драгоценнейшая из добродетелей: в любви двоих, принадлежащих к противоположным полам, когда эта любовь реальна — и воистину соединяет их. Существует любовь серафическая, но она— отнюдь не абстрактная любовь, не любовь «вообще». Андрогин Бальзака любит двух очень конкретных людей, тем самым он пребывает в очень конкретном и живом мире. Он вовсе не ангел, сошедший на землю, а совершенный человек, о котором сказано, что он — «существо, обладающее полнотой в самом себе». «Серафита» — последнее в европейской культуре великое произведение, главной темой которого стал миф об андрогине. Некоторые писатели XIX в. и позднее возвращались к этому сюжету — но их книги, если даже и не были откровенно плохи, не выходили за рамки посредственности. Упомянем, как своего рода курьез, «L1 Androgyne» (1891) Пеладана, вошедший в качестве восьмой книги в двадцатитомную серию романов, названную «La decaflence latine». В 1910 г. Пеладан вторично затрагивает этот сюжет в своей брошюре «De l'androgyne» (в серии «Les idees et les formes») — которая, надо сказать, не лишена интереса, несмотря на присущие ей подтасовку фактов и искажения. Андрогинный мотив присущ почти всем произведениям Сара Пеладана — но вряд ли сегодня кто-нибудь отважится их читать. Ведь обмолвился же Анатоль Франс, что «идея гермафродита стала для этого автора своего рода манией, вдохновляющей все его писания».
Однако все вышедшее из-под пера Сара Пеладана — так же, как и творения его современников, вроде некоторых работ Суинберна, Бодлера и Гюисманса, — в корне отличается от бальзаковской «Серафиты»; герои Пеладана «совершенны» в том, что касается чувственности. Метафизическая значимость понятия «совершенный человек» во второй половине XIX в. деградирует — и в конце концов окончательно теряется. Подчас к теме андрогина возвращались французские и английские декаденты762 — однако в их сочинениях она всегда представала в форме болезненного, если не сатанинского, гермафродитизма (как, например, у Алистера Кроули763). Как во время всех великих духовных кризисов, через которые прошла Европа, мы вновь встречаемся здесь с деградацией символов. Если сознание не способно вместить символ во всей полноте его метафизического значения, он будет восприниматься на иных уровнях — и чем дальше, тем вульгарнее будет это восприятие. В понимании писателей-декадентов андрогин — просто-напросто гермафродит, в котором анатомически и физиологически присутствуют два пола. Их интересует не обладающая полнотой бытия целостность, которая есть результат слияния двух полов в одно, а сверхизобилие эротических возможностей, заключенное в двуполом существе. В произведениях декадентов мы сталкиваемся не с описанием нового человеческого типа, наделенного новым сознанием, которое возниклр в результате «сплавления» полов и потому чуждо полярных противопоставлений, — а с воспеванием мнимого чувственного совершенства, порожденного активным присутствием двух полов в одном человеке. Эта идея гермафродита могла быть спровоцирована некоторыми античными скульптурами, известными писателям-декадентам. Но при этом они не ведали о том, что во времена античности гермафродит олицетворял собой некое идеальное состояние, которого люди пытались достичь духовно, через подражательные обряды; если же родившийся ребенок являл хоть какие-нибудь признаки гермафродитизма, родители его тут же убивали. Иными словами, появление на свет ребенка-гермафродита расценивалось как ошибка природы или знак немилости богов, и такое дитя следовало уничтожить. Андрогин же, явленный в ритуальных практиках, служил лишь идеальным образцом, ибо он заключал в себе не множественную совокупность анатомических органов, а символизировал единство магически- религиозных сил, принадлежащих обоим полам.
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме Мифы и ритуалы, связанные с обретением цельности:

  1. Мифы и ритуалы, связанные с обретением цельности
  2. 1. ПЕКТОРАЛЬ КАК ЕДИНЫЙ ТЕКСТ. ОСОБЕННОСТИ «СТРУКТУРНО-ТОПОГРАФИЧЕСКОГО» КОДА