<<
>>

I. ПОЛЯРНОСТЬ БОЖЕСТВА 1. «Симпатия» Мефистофеля1*

Комментаторы «Фауста» всегда, хотя и с некоторым удивлением, подчеркивали, что важной деталью для проникновения в замысел Гете является «удивительное всепрощение» и даже, по мнению некоторых, «квазисимпатия», с которой Создатель относится к Мефисто.
«Таким, как ты, я никогда не враг, — свидетельствует Господь в знаменитой сцене из «Пролога на небе», обращаясь к Мефистофелю. — Из духов отрицанья ты всех мене Бывал мне в тягость, плут и весельчак (Schalk)». Эту Божью симпатию по отношению к всеотри- цающему демону Гете пытается оправдать в следующих стихах: «Из лени человек впадает в спячку. Ступай, расшевели его застой, Вертись пред ним, томи, и беспокой, и раздражай его своей горячкой»2*. Ни от кого не ускользнула важность этих признаний. Ибо ни в одном из христианских вероисповеданий подобного рода индульгенция демона Создателем не встречается. Индульгенция, четко обоснованная Гете: «Из лени человек впадает в спячку...» Но она, следует согласиться, имеет и внерациональную подоплеку: невозможно было бы говорить об органической симпатии между Создателем и Мефистофелем. Ибо, очевидно, Господь признается не в том, что лень и застой человека побуждают его дать ему беспокойного и изобретательного сотоварища. Он сознается, что делает это охотно: «Drum geb'ich gem ihm den Gesellen zu...» [«Поэтому Я охотно даю ему сотоварища...»]. Разумеется, Создателя ничто не может заставить, не может даже побудить снова вмешаться в Творение некое состояние вещей (человеческая лень и т. п.). Господь и по замыслу Гете абсолютно свободен. Все же для Него совершенно свободно замыслить нечто (а именно: дать человеку в товарищи демона) — это одно, а радоваться (sa se bucure) принятому решению, как это засвидетельствовано в самом начале трагедии Фауста, — другое. «Симпатия», впрочем, обоюдна. Когда Мефистофель остается один после закрытия неба и ухода архангелов, он столь же искренне сознается: «Как речь его спокойна и мягка! // Мы ладим, отношений с ним не портя.
// Прекрасная черта у старика // Так человечно думать и о черте». • Von Zeit zu Zeit seh'ich den Alten gem... [«Время от времени вижу я старика охотно...»] В этом стихе сквозит не только мефистофелевская ирония, как можно было бы думать на первый взгляд. В признании Мефистофеля заключено нечто большее, чем подтрунивание: какая-то тоска и искреннее желание встречаться с Создателем: «Время от времени с радостью вижу я старика...» Можно было бы говорить чуть ли не о глубинной симметрии между словами Создателя и Мефистофеля. Ибо вслед за признанием в симпатии, влекущей его к Царю творения, Мефисто спешит оправдаться рассудочным резонированием: «я остерегаюсь порвать с ним»... ведь «очень мило для столь могущественного властелина, как Он, так человечно беседовать даже с чертом». Не надо быть искушенным комментатором Гете, дабы осознать, что поэт весьма тщательно выписал в этом «Прологе на небе» положение «духа отрицания» перед лицом Создателя. Что, следовательно, ни один из приведенных стихов не содержит случайных слов. И если отмеченное gem («охотно, с радостью») произносят один раз Господь, а другой — Мефистофель, то такая симметрия имеет особый смысл. Взаимная симпатия связывает Создателя и ниспровержителя-шута. А грусть, распознаваемая в последних словах Мефистофеля, относится, несомненно, к тому долгому времени, которое должно пройти, прежде чем он снова окажется перед Создателем, von Zeit zu Zeit... Значит, изредка Мефистофеля призывает Царь творения. Не проскальзывает ли в этих гетевских словах von Zeit zu Zeit... — смутный намек на некий космический ритм, когда Добро и Зло совпадают на одно мгновение, чтобы вновь разойтись, разлететься на полярные крайности? Разве неправомерно было бы усматривать в симпатии между Создателем и Мефистофелем нечто большее, чем демоническую концепцию человеческих поступков и натуры в изложении Гете, а именно, увидеть здесь повсеместно распространенную традиционную идею «совпадения противоположностей», единения Бытия и Небытия, «всеединства» реальности? Настоящее исследование предполагает среди прочего и решение такого рода вопросов, выходящих за рамки толкования трагедии Фауста и уместных для метафизических размышлений.
Очевидно, в творчестве Гете «симпатия» между Создателем и демоном имеет четко очерченный смысл. Достаточно открыть хороший комментарий к «Фаусту», чтобы обнаружить массу проясняющих его текстов, отобранных из всех сочинений поэта. Мефистофель — демон, который тотчас привлекает внимание и, удержав его, заставляет задуматься. Столько раз твердили, что зло неизбежно, поскольку оно вызывает добро. Так же, как и ошибка, которой Гете приписывает следующие достоинства: «Когда не ошибаешься, не приходишь к пониманию» («Wenn du nicht irst, kommst du nicht zu Verstand»), — говорит Мефистофель Гомункулу (стих 7847). Гете сообщал Эккерману (28 марта 1827 г.): «...несогласие принуждает наш мозг работать продуктивно»;3* «Порой мы приходим к полному по ниманию и осознаем, что иная ошибка способна нас тронуть и подвигнуть на действия так же, как и правда» («Максимы», 85). Или еще прозрачнее: «Природу не заботят никакие ошибки; она занимается лишь тем, что вечно правит, не заботясь, что могло бы из этого произойти». (Тексты взяты из комментария Манакордо4*, «П Faust», ed. Ш, р. 464.) Следовательно, так же как и ошибка, выступающая в качестве необходимого и активного элемента человеческой диалектики, Мефистофель оказывается обязательным элементом не только для человека, которого он раздражает, искушая его, но обязательным и для Космоса, для того, что Гете (в соответствии со своей метафизикой имманентного) именовал «Всеединством». Эта формула — «Всеединство» — станет понятнее по мере того, как, все дальше отходя от Гете, мы станем приближаться к истокам его вдохновения (Джордано Бруно, Бёме, Сведенборг)0*. Мы не намерены прослеживать источники или преемственность идей «Фауста». Эта работа с глубочайшей компетенцией была проделана многочисленными комментаторами и толкователями гетевской трагедии. Настоящее исследование представляет собой попытку показать метафизическое тождество некоторых древних мотивов, которые специально отобраны нами из обособленных областей — поэзии, иконографии, космологии, демонологии и т.
д. — именно для того, чтобы убедиться в их постоянстве и универ сальности. Все же мы предпочли начать данное разыскание с комментария к некоторым стихам из «Фауста». У Гете сталкиваются, сознательно или неосознанно, многие движения мысли, которые после смерти поэта из Веймара уже не подпитывали творчества ни одного из европейцев. И такое исследование оказалось тем более заманчивым, когда в трагедии, особо высвечивающей современного человека, стали проявляться следы архаической традиционной метафизики, тенденции внеисторической... Итак, Мефисто, по замыслу Гете, — это дух отрицания, несогласия, опровержения и сдерживающего сомнения. Последнее из этих определений представляется самым важным. Оно не ограничивает не только функции Мефистофеля (отрицание), но даже направленности его деятельности. Направленной, как на это обращает наше внимание поэт, не против Господа, а против жизни. Ибо, что же требует Мефистофель у Фауста, дабы душа доктора навсегда отошла под его власть? Чтобы он ее удержал. Мефисто — «Отец сомнений и помех» (стах 6205). Мефистофелевская, по преимуществу, формула— это: «Остановись!» («Verweile dock!») В тот же миг, как только он остановится, душа Фауста будет потеряна, — надеется Мефистофель. Но остановка не есть отрицание Создателя, но Жизни. Мефисто, таким образом, противится не непосредственно Творцу, а его созданию. Вместо жизни он тщится утвердить смерть; то, что более не становится, что более не преобразуется и никуда не устремляется, — разлагается, исчезает. Такая «смерть при жизни» влечет за со бой духовную стерильность: состояние по преимуществу демоническое. Человек, задушивший в себе побеги жизни, искоренивший творческий зародыш, подпадает под власть духа отрицания. Преступление перед жизнью, заключает Гете, есть преступление перед спасением. Не будем здесь отвлекаться на рассмотрение того, в какой мере это утверждение христианское. Двойственная роль Мефистофеля со всей определенностью выявляет одно: что он всеми средствами противится жизни, течению мирового потока.
И своим противлением расшевеливает жизнь. Противоборствуя добру (ибо Жизнь — главный противник Мефистофеля — совпадает с добром), он приходит к тому, что творит добро, как отмечал один из современных комментаторов. Этот демон-отрицатель одновременно является все же самым давнишним соавтором Творца. Потому-то Господь в своем Божьем всезнании и дает его «охотно» в сотоварищи человеку. Отметим пока, что Мефисто — принцип отрицания и князь тьмы — будоражит жизнь, организует творение и поддерживает свет. Потом станет яснее экуменический характер этой концепции Гете, которую многие считают крайне субъективной и даже «еретической». Поэт был, однако, и настойчивым комментатором собственного творчества. Значительная часть максим, рефлексий, дневников, бесед Гете сводится к более точным разъяснениям «Фауста». «Самое возвышенное занятие в том, чтобы рассматривать разнообразие как тождество; самое общее явление есть деяние (Всё), т. е. конкретное объединение в тождественном того, что разобщено (его преобразование)» («Maximen und Reflexionen», 120). Гете был поглощен идеей всеобщности и единства. «Фундаментальная особенность живого единства: разъединяться, объединяться, становиться всеобщим, оставаться особенным... Рождаться и умирать, создавать и разрушаться, рождение и смерть, радость и боль — все, переплетаясь, действует в одном направлении и в той же мере» (там же, 112). Разве такое совпадение противоположностей, это «всеединство», замещающее всеобщее разъединение и распад, не указывает и на смысл полярной симпатии между Создателем и Мефистофелем? 2.
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме I. ПОЛЯРНОСТЬ БОЖЕСТВА 1. «Симпатия» Мефистофеля1*:

  1. I. ПОЛЯРНОСТЬ БОЖЕСТВА 1. «Симпатия» Мефистофеля1*