<<
>>

ПРЕДИСЛОВИЕ

На первой створке диптиха, образующего эту небольшую книгу, представлена группа мифов, ритуалов и символов, связанных с ремеслом рудокопа, металлурга, кузнеца, — представлена так, как это видится историку религий.
Скажем сразу, что, хотя для нас были весьма ценны труды и выводы историков науки и техники, наша цель была иной. Мы пытались понять отношение архаического человека к Материи, проследить те духовные приключения, в которые он оказался втянутым после того, как открыл в себе способность изменять состояние Субстанций. В связи с этим следовало бы прежде всего изучить демиургический опыт прагончара, поскольку именно он первым изменил состояние Материи. Однако в мифологической памяти этот демиургический опыт не оставил почти никаких следов. Поэтому мы приняли за точку отсчета анализ взаимоотношений архаического человека с минеральными субстанциями и особенно — ритуальное поведение рудокопа, металлурга и железокузнеца1*. Оговоримся сразу: не стоит искать в этой книге истории металлургии, которая анализировала бы пути ее продвижения от древнейших центров по всему миру, классифицировала бы то, что принесено на гребне культурных волн2*, и описывала бы мифологии, которые навеяны ее опытом. Такая история, будь она возможна, потребовала бы нескольких тысяч страниц. Однако весьма сомнительна сама возможность ее написания. Знакомство с историей и с мифологией африканской металлургии только начинается; пока мало что известно об индонезийских и сибирских металлургических ритуалах, а ведь для нас именно они — основные источники мифов, обрядов, символов, связанных с металлами. Что же касается общей истории распространения металлургической технологии, то и в ней имеются значительные пробелы. Разумеется, по возможности мы учитывали историко-культурный контекст различных «металлургических комплексов», однако прежде всего старались проникнуть в их собственный ментальный универсум.
Минеральные субстанции были причастны сакральности Матери-Земли. Очень рано появляется представление о том, что руды «растут» в чреве Матери-Земли в точности как эмбрионы. Металлур гия обретает, таким образом, черты акушерства, рудокоп и металлург вмешиваются в протекание подземного эмбрионального процесса: они ускоряют ритм роста руд, «сотрудничают» с Природой, помогая ей быстрее «разрешиться от бремени». Короче говоря, с помощью технических приемов человек постепенно берет на себя работу Времени, его труд замещает творение Времени. Сотрудничать с Природой, помогать ей творить во все более и более быстром темпе, изменять свойства материи — в этом, мы полагаем, один из истоков идеи алхимии. Конечно, мы не имеем в виду, что между ментальным универсумом рудокопа, металлурга и кузнеца, с одной стороны, и алхимика — с другой, существует абсолютная и непрерывная связь, хотя весьма правдоподобно, что инициационные ритуалы3* и мистерии китайских кузнецов частично вошли в традиции, позднее унаследованные даосизмом и китайской алхимией. Но общее у литейщика, кузнеца и алхимика то, что они отстаивают уникальность магико-религиозного опыта в его взаимодействии с субстанцией; этот опыт является их монополией, и его секреты передаются через инициационные ритуалы соответствующих ремесел; все трое трудятся над Материей, которую они считают и живой и сакральной, их же труд имеет целью «трансформацию» Материи, «достижение ею совершенства», ее «трансмутацию»3*. Уточнения и коррективы к этим слишком общим формулировкам будут приведены далее. Повторим, однако, что такого рода ритуальное обращение с материей предполагает в той или иной форме вмешательство человека во временной ритм, присущий «живым» минеральным Субстанциям. И именно здесь — точка соприкосновения ремесленника- металлурга архаических обществ с алхимиком. Идеология и техника алхимии — вот основная тема второй «створки» нашего диптиха. И если мы делаем упор в основном на китайскую и индийскую алхимию, то лишь потому, что, во-первых, они наименее известны, а во-вторых, в наиболее отчетливой форме демонстрируют экспериментальный и в то же время «мистический» характер своей техники.
Надо сразу сказать: по происхождению алхимия не была наукой эмпирической, некой эмбриональной химией; она стала таковой лишь гораздо позднее, когда ее собственный ментальный универсум для большинства экспериментаторов потерял ценность и тем самым лишился права на существование. История науки не признает полного разрыва алхимии и химии: ведь и та и другая работают с одними и теми же минеральными субстанциями, используют одни и те же приборы и в общем проводят одни и те же эксперименты. Позиция историка химии вполне оправдана в той степени, в какой она признает целесообразность исследований о «происхождении» технологий и наук: химия родилась из алхимии; более точно, она родилась в результате распада алхимической традиции. Однако в перспективе истории духа этот процесс выглядит по-иному: алхимия выступала в качестве сакральной науки, в то время как химия сформировалась после того, как Субстанции были лишены сакральности. А в переходе от уровня сакрального опыта к уровню опыта профанного5* всегда есть нарушение непрерывности. Вот пример, который позволит лучше ощутить эту разницу. Истоки драмы (как греческой трагедии, так и драматических сценариев древнего Ближнего Востока и Европы) восходят к сезонным ритуалам6*, которые в общих чертах сводятся к следующему ряду: поединок двух антагонистических начал (Жизнь и Смерть, Бог и Дракон и т. п.), страдания («страсти») Бога, оплакивание его «смерти» и ликование после его «воскрешения». Дж. Мюррею удалось показать, что структура некоторых трагедий Еврипида (не только «Вакханок», но также «Ипполита» и «Андромахи») еще сохраняет схему древних ритуальных действ7*. Если верно, что драма основывается на такого рода ритуалах, что она развилась в самостоятельное явление, используя материал сезонного обряда, то можно говорить о сакральных «истоках» профанного театра. Однако очевидно качественное различие между двумя категориями явлений: ритуальное действо принадлежало к области сакрального, оно приводило в движение религиозный опыт, оно обеспечивало «спасение» общины, рассматриваемой как единое целое; профанная же драма, определив свой духовный универсум и систему ценностей, стремилась к воздействию совсем иного рода («эстетические» эмоции), и ее идеалом было достижение совершенства формы — то, что совершенно чуждо ценностям религиозного опыта.
Итак, между двумя указанными планами существует разрыв — несмотря на то, что на протяжении многих веков театр воссоздавал атмосферу сакральности. Дистанция между тем, кто с религиозным чувством принимает участие в священных таинствах литургии, и тем, кто получает эстетическое наслаждение от ее зримой красоты, от сопровождающей ее музыки, неизмерима. Конечно, алхимические опыты не были символическими: это были вполне материальные операции, проводившиеся в лабораториях, но преследовали они иную, нежели химия, цель. Точное наблюдение за физико-химическими явлениями и систематические эксперименты химик проводит для того, чтобы проникнуть в структуру материи, — алхимик же устремлен к «страданию», «смерти» и «браку» субстанций, ведущим к трансмутации Материи (философский камень8*) и человеческой жизни [Elixir Vitae - «эликсир жизни»). Юнг показал, что символика алхимических процессов оживает в снах и историях, рассказанных людьми, не имеющими никакого представления об алхимии, его наблюдения касаются не только глубинной психологии; косвенным образом они подтверждают сотериологическую функцию — основную для алхимии. Было бы неосторожно оценивать оригинальность алхимии исходя из ее участия в возникновении и триумфе химии. С точки зрения алхимика, химия являлась «падением» уже потому, что она была секуляризацией сакральной науки. Не стоит здесь пускаться в парадоксальные восхваления алхимии: ограничимся следованием самым элементарным методам истории культуры. Существует лишь один способ понять культурный феномен, чуждый нашей современной идеологии, — открыть его «центр», утвердиться в нем и уже с этой точки зрения постигать и другие, управляемые им ценности. Только с позиции алхимика можно прийти к лучшему пониманию универсума алхимии и определить меру ее оригинальности. Тот же самый методологический подход настоятельно рекомендуется при исследовании всех экзотических или архаических явлений: прежде чем судить о них, необходимо хорошо их понять, слиться с их традицией, каковы бы ни были средства ее выражения: мифы, символы, обряды, социальное поведение...
Из-за странного комплекса неполноценности, свойственного европейской культуре, говорить «с почтением» об архаической культуре, признавать цельность ее идеологии, ее благородную человечность, не акцентируя внимания на второстепенных или ошибочных чертах ее социологии, экономики, гигиены, — значит рисковать бьггь заподозренным в бегстве от действительности или даже в обскурантизме. С исторической точки зрения этот комплекс неполноценности понятен. На протяжении почти двух веков европейская научная мысль предпринимала беспрецедентные усилия объяснить мир — для того, чтобы завоевать и изменить его. С идеологической точки зрения, торжество научной идеи выразилось не только в вере в бесконечный прогресс, но и в убеждении, что, чем люди «современнее», тем больше они приближаются к абсолютной истине и тем более глубоко участвуют в процессе формирования «идеального человека». Однако последние исследования ориенталистов и этнологов показали, что и в прошлом были, и сейчас существуют заслуживающие высокой оценки общества и цивилизации, которые, хотя и не имеют никаких научных достижений (в современном смысле слова) и никак не продвинуты в индустриальном отношении, тем не менее выработали в высшей степени ценные метафизические, моральные и даже экономические системы. Однако очевидно, что такая культура, как наша, героически ставшая на путь, который она считала не только лучшим, но и единственным для человека умного и порядочного, культура, которая, чтобы насытить гигантские интеллектуальные усилия, требуемые прогрессом науки и индустрии, вынуждена была пожертвовать, может быть, лучшим из присущего ее душе, — эта культура должна необычайно ревниво оберегать свои собственные ценности. Очевидно и то, что наиболее видные ее представители с подозрением смотрят на любую попытку признать творческие возможности других, экзотических или примитивных культур. Реальность и масштаб таких периферических культурных ценностей порождают неуверенность у представителей европейской цивилизации: они начинают спрашивать себя, стоило ли таких усилий и жертв их твор чество, если оно больше не может считаться духовной вершиной и единственно возможной в XX в.
культурой. Но сейчас этот комплекс неполноценности преодолевается самим ходом истории. Поэтому можно надеяться, что раз внеевропейские цивилизации стали изучаться и трактоваться в их собственном контексте, то и о тех моментах европейской духовной истории, которые приближаются к традиционным культурам и решительно порывают со всем, что создано на Западе после торжества научной идеи, не будут больше судить в духе полемического задора XVTQ и XIX вв. Алхимия принадлежит к тому, что было создано преднаучным мышлением, и историограф сильно рисковал бы, изображая ее как рудиментарный этап химии, т. е. как профанную науку. Перспективу также искажало то обстоятельство, что историограф, желая как можно шире показать начальные наблюдения и эксперименты, засвидетельствованные в алхимических трудах, придавал преувеличенное значение тем текстам, в которых говорилось о зачатках научной мысли, пренебрегая или даже отвергая тексты, представлявшие явно большую ценность в перспективе самой алхимии. Иными словами, оценка алхимических трактатов учитывала их собственный теоретический универсум в меньшей степени, чем шкалу ценностей историографа-химика XIX или XX в., соответствующую в конце концов универсуму экспериментальной науки. * * * Эту книгу мы посвятили памяти трех великих историков науки: сэра Прапхуллы Чандры Рая, Эдмунда фон Липпманна и Аль до Мьели: они поощряли и направляли наши исследования с 1925 по 1932 г. В двух небольших, вышедших на румынском языке книгах, «Alchimia Asiatica» (Bucure§ti, 1935) и «Cosmologie §i Alchimie babiloniana» (Bucure§ti, 1937), уже содержатся основные данные по индийской, китайской и вавилонской алхимии. Некоторые фрагменты первой книги были переведены на французский и опубликованы в монографии о йоге (ср.: Yoga. Essai sur les origines de la mystique indienne. Paris; Bucure§ti. 1936. P. 254 — 275; см. теперь: Le Yoga. Immortalite et Liberte. P., 1954. P. 274— 291); одна часть из «Cosmologie §i Alchimie babiloniana», исправленная и дополненная, была опубликована по-английски в 1938 г. под названием «Metallurgy, Magic and Alchemy» (=Zalmoxis. I. P. 85 — 129 и отдельно в первой из Cahiers de Zalmoxis). В настоящее издание включена большая часть уже использованных в наших предыдущих исследованиях материалов и учтены работы, появившиеся после 1937 г., особенно переводы китайских алхимических текстов, статьи из журнала «Ambix» и публикации Юнга. К этому добавлено несколько глав, и сама книга переписана почти полностью в соответствии с нашими теперешними взглядами на предмет. Чтобы сделать книгу более доступной для читателя, мы свели сноски к минимуму. Основная библиография, состояние вопроса, дискуссия по более частным аспектам проблемы помещены в конце книги в виде кратких приложений. Эта книга завершена благодаря помощи нью-йоркского фонда Боллингена: выражаем его попечителям свою признательность. Мы столь же обязаны нашему другу госпоже Ольге Фрёбе-Каптейн, любезно предоставившей в наше распоряжение богатые коллекции из основанного ею в Асконе «Archiv fur Symbolforschung», и нашим друзьям, доктору Генри Хунвальду, Марселю Лейбовичу и Никола Морковеску, которые помогали нам в работе, в частности в расширении материала. Наши друзья, доктор Рене Лафорг и Делия Лафорг, доктор Роже Год ель и Алиса Год ель, предоставили нам возможность работать в их домах, в Париже и в Валь д'Ор, и нам доставляет большое удовольствие выразить им здесь всю свою благодарность. И наконец, нашему дорогому другу, доктору Жану Гюй- ару, и на этот раз пришлось прочесть и исправить французскую рукопись этой книги; трудно найти слова, чтобы выразить ему признательность за тот огромный труд, который он годами вкладывал в исправление и улучшение наших текстов. В большой степени именно благодаря ему наши книги выходят по-французски. М. Элиаде Валь д'Ор, январь 1956 1.
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме ПРЕДИСЛОВИЕ:

  1. ПРЕДИСЛОВИЕ (переводчика)
  2. Предисловие
  3. Предисловие
  4. ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. Предисловие к русскому изданию
  7. Предисловие
  8. ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА
  9. ПРЕДИСЛОВИЕ
  10. ПРЕДИСЛОВИЕ