<<
>>

ПРЕДИСЛОВИЕ

А. Н. Уайтхед как-то заметил, что вся история западной философии — лишь серия примечаний к Платону1*. Вопрос: может ли западная мысль и дальше пребывать в этой «блистательной изоляции»? Современная эпоха слишком разительно отличается от своих предшественниц, ее главная характеристика: встреча с «неведомым», «чуждым» опытом, столкновение с миром непривычного, незнакомого, миром экзотики или архаики.
Ибо открытия глубинной психологии и погружение в историю неевропейских этнических групп привели к тому, что когда-то закрытое и самодостаточное западное сознание не может более сопротивляться нашествию «чужеродных» элементов с «варварских окраин». Уже не раз отмечалось, что западный мир проходит сейчас через процесс радикальной трансформации, вызванной этими открытиями и столкновением с чуждым ему опытом. Начиная с конца прошлого века исследования востоковедов постепенно знакомили Запад с необычными и фантастическими элементами, присущими обществам и культурам Азии. Примерно тогда же современная этнология открыла темный и таинственный мир духа, который если и не был, как полагал одно время Леви-Брюль, порождением дологического мышления2*, тем не менее удивительно отличался от культурных ландшафтов, привычных представителям Запада. Однако наиболее радикальным образом заставил Запад взглянуть в лицо «неизвестному» глубинный психоанализ, вторгшийся в самые поразительные области terrae ignotae («неведомой земли»). Открытие бессознательного следует поставить в один ряд с географическими открытиями Возрождения и астрономическими открытиями, последовавшими за изобретением телескопа. Каждое из этих открытий вело к познанию миров, о существовании которых даже не подозревали. Каждое из них вдребезги разбивало сложившийся к тому времени традиционный образ мира и обнажало ранее немыслимую структуру Мироздания, являясь своего рода «прорывом в неведомое». Подобного рода прорывы не могут остаться без последствий.
Астрономические и географические открытия Возрождения не только полностью изменили картину мира и представления о про странстве; они, по крайней мере, на три века предопределили научное, экономическое и политическое доминирование Запада и одновременно — открыли путь, неизбежно ведущий к объединению мира. Открытия Фрейда3 были «обретением» иного рода: доступен стал мир, таящийся в бессознательном. Психоаналитические техники «одарили» человечество новым способом descensus ad infernos («сошествия в ад»). Когда же Юнг4* обнаружил существование коллективного бессознательного, исследование полученного нами с незапамятных времен богатства — мифов, символов и образов архаического человечества — в том, что касается его техники, встало в один ряд со спелеологией и океанографией. Подобно тому, как глубоководные погружения и исследования пещер привели к открытию элементарных форм жизни, которые давным-давно исчезли с поверхности Земли, так психоанализ выявил формы глубинной психической деятельности, прежде недоступные для изучения. Спелеологи предоставили в распоряжение биологов образцы организмов третичного периода и даже мезозоя, зооморфные формы, которые вовсе не являются окаменелостями, несмотря на то что они бесследно исчезли с лица земли. Открыв эти «живые ископаемые», спелеологи существенно расширили наши знания об архаических формах жизни. Точно таким же образом архаичные формы психической жизни, «живые ископаемые», погребенные во тьме бессознательного, стали доступны для изучения благодаря техникам, разработанным исследователями глубинной психологии. Весьма примечательно, что и расцвет психоанализа, и рост интереса к изучению символики и мифологии совпали с вхождением Азии в поток Истории и — последнее, может быть, даже важнее — с духовным и политическим пробуждением «примитивных» народов. После Второй мировой войны столкновение Запада с «чужим» и «неизвестным» миром стало исторической неизбежностью. Сейчас, по прошествии стольких лет, Запад не только с горечью осознает, что значит конфронтация с этим «чуждым» окружением; он также начинает понимать, что потерял свое первенство и все больше и больше попадает в зависимость от этого мира.
Речь необязательно идет о порабощении или вытеснении Запада, а лишь о том, что он ощущает все большее и большее давление «чужой», незападной духовности. Ибо противостояние — или взаимное неприятие — двух цивилизаций в конечном итоге есть столкновение различных типов духовности, различных религий. Истинное противостояние подразумевает диалог. Но чтобы действительно начать диалог с неевропейскими культурами, их необходимо узнать и понять. Герменевтика — наука интерпретации — ответ западного человека, — единственный разумный ответ на вызов современной истории, на необходимость (если не сказать — обреченность) противостоять культурным ценностям «чужого» мира. И в создавшейся ситуации именно история религий может стать наибо лее сильной союзницей герменевтики. Когда история религий обретет характер «полноценной дисциплины», каковой она должна быть, станет ясно, что мир «бессознательного», так же как странные миры чужих культур, лучше всего анализировать на уровне религиозных ценностей и поведения. Еще недостаточно осознан тот факт, что время возникновения «прорыва», созданного усилиями психологов и исследователей архаичного мышления, совпадает с широкомасштабным выходом неевропейских народов на арену Истории; и речь» идет не только о значительном расширении научных горизонтов (что вполне применимо к астрономическим и географическим открытиям Возрождения), но в первую очередь о переживании столкновения с «неведомым». И сегодня это столкновение с «абсолютно иным», относится ли оно к области сознательного или бессознательного, вызывает к жизни особый тип религиозных переживаний. Не исключено, что наша эпоха останется в памяти потомков как век, заново открывший «синкретический религиозный опыт», приговор которому когда-то подписала победа христианства. И столь же вероятно, что притягательность бессознательного и его проявлений, интерес к мифам и символам, мода на экзотику, примитивизм, архаику (прибавьте сюда существование в «чуждом» окружении) с учетом всех амбивалентных чувств, вызываемых этой ситуацией, — все это однажды может привести к появлению религиозности нового типа.
Можно предположить, что все эти элементы подготавливают появление нового всплеска гуманистической идеологии, весьма, заметим, отличной от гуманизма Возрождения. И сейчас наша задача состоит в том, чтобы объединить исследования востоковедов, этнологов, психоаналитиков и историков религий в единое целое, — лишь тогда мы приблизимся к познанию человека как он есть. Эти штудии показали, что символы, мифы, божества и ритуалы, обнаруживаемые у «примитивных» народов, обладают несомненной человеческой притягательностью, психологической «достоверностью» и духовной ценностью. Вплоть до недавнего времени соответствующие свидетельства человеческого духа изучались с равнодушием и отвлеченностью, свойственными натуралистам девятнадцатого века, когда они классифицировали насекомых. Сегодня мы начинаем видеть в них выражение типичных человеческих ситуаций, осознаем, что они являются неотъемлемой частью духовной истории. И сегодня изучающему типичные человеческие ситуации более подобает не «объективный» подход натуралиста, а разумное сопереживание экзегета и интерпретатора. Должен быть изменен сам подход нашего сознания к изучаемому материалу. Ибо самое странное и отклоняющееся от «нормы» поведение человека должно рассматриваться как факт человеческого бытия; если же мы будем рассматривать его на уровне зоологического феномена или уродства, мы никогда не придем к его пониманию. Отношение к символу, мифу или архаическому ритуалу как к выражению экзистенциальной ситуации человека в мире подразумевает признание за ними человеческого достоинства и философского значения. В прошлом веке подобный подход был бы высмеян всяким ученым за «абсурдность». Ибо, с его точки зрения европейца прошлого столетия, «дикость» или «природная тупость» могут присутствовать лишь на эмбриональной, а следовательно, «некультурной» фазе развития человечества. Но, как уже говорилось выше, сегодня необходимо увязать между собой и собрать воедино результаты многообразных исследований, чей дух в корне отличен от подхода девятнадцатого века, — тем самым удастся достичь более полного представления о том, что есть человек.
Весьма скоро Запад будет вынужден не только признать и понять культурные Вселенные иных народов, но и оценить их как неотъемлемую часть истории человеческого духа, вместо того чтобы относиться к ним как к инфантильным или уродливым эпизодам Образцовой Истории Человека. Более того, это столкновение с «иным» и «чуждым» поможет человеку Запада глубже осознать свою собственную сущность. Усилия, затраченные на то, чтобы действительно постичь образ мышления, чуждый западной рационалистической традиции, и в первую очередь — усилия по расшифровке значения мифов и символов, — возвратятся сторицей, расширив горизонты нашего сознания. Да, конечно же психоаналитик, погружаясь в изучение структуры символов и сценариев мифов, стремится установить пределы и мощь бессознательного. Но диалог с чуждыми Западу культурами, которые находятся под властью символов и вскормлены на мифах, должен формироваться на иной основе: вопрос не стоит об «анализе» этих культур, подобном психоанализу сновидений, когда те сводятся к ряду символов, обнажающих процессы в глубине психики; отныне и впредь мы должны стремиться понять культуры народов, находящихся за пределами западной цивилизации, руководствуясь правилами восприятия, выработанными внутри них самих, отдавшись этому с той же интеллектуальной страстностью, что движет нами, когда мы погружаемся в изучение гомеровского мира, пророков Израиля или Майстера Эк- харда5\ Другими словами, мы должны — и, к счастью, начало этому уже положено — подойти к постижению мифов Океании или Африки, символам и ритуалам с тем же пиететом и тем же желанием действительно понять их сущность и смысл, с которыми мы подходим к истории западной культуры. И несмотря на то, что эти ритуалы и мифы порой содержат ужасающие аспекты и резко отходят от наших представлений о «норме», они выражают архетипические ситуации человека в различных обществах и предопределены иными историческими силами, чем те, которые сформировали историю мира Запада. Желание действительно постичь «иные» культуры будет, как мы уже говорили, вознаграждено расширением нашего сознания и способности восприятия.
Эта встреча культур может даже привести к обновлению в философии, подобно тому как открытие «экзотических» и «примитивных» культур привело полвека назад к серьезным изменениям в европейском искусстве6*. Более глубокое изучение природы и функции символов может, например, стать стимулом для дальнейшего развития западной философской мысли, раздвинув ее горизонты. Весьма знаменательно, что историки религий так или иначе выдвинули на передний план радикальные учения «примитивных» культур и Востока, касающиеся самой природы человеческого существования, падения во власть Времени « познания смерти как необходимого условия достижения мира духовности. Как видим, эти идеи весьма близки сегодняшним поискам западной философии. Когда мы обнаруживаем в примитивных религиях или религиозных системах Востока концепции и представления, сходные с построениями «классической» западной философии, отторжение уступает место уже иному к ним отношению, хотя эти представления имеют совершенно иной источник. Так, когда мыслители Индии или некоторые примитивные мифологии провозглашают, что деяние, определившее современные условия человеческого бытия, относится к изначальному моменту нашей истории, т. е. утверждают, что бытийно-сущностное предшествовало современному бытию человечества, западного философа или теолога должно всерьез заинтересовать, как представители иных культур пришли к такого рода выводам и что послужило для этого основанием. Если открытие бессознательного поставило человека Запада лицом к лицу со своей собственной потаенной, эмбриональной «историей», то встреча с культурами, сложившимися за пределами западной цивилизации, должна заставить его углубиться в историю человеческого мышления и подвести к представлению о том, что эта история — неотъемлемая часть его существа. Фактически проблема в том виде, в котором она стоит сейчас и будет стоять — еще более жестко и драматично — перед следующим поколением ученых, заключается вот в чем: каким образом мы можем сделать своим достоянием те эпизоды духовной истории человечества, которые прошли мимо нас — настолько, насколько это вообще возможно? Сделать это нас побуждают две причины: (1) человек Запада не может бесконечно игнорировать часть своей собственной сущности, лежащей за пределами его сознания, ту часть, что состоит из фрагментов духовной истории, значение и содержание которых он на данный момент не может расшифровать; (2) рано или поздно, но диалог с «другими» — с представителями азиатских или «примитивных» культур — придется вести не на языке эмпирического опыта и утилитаризма (ибо на нем можно выразить лишь социальные, экономические, политические, медицинские реальности), но на языке культуры, способном описать реальность человеческого бытия и духовные ценности. Подобный диалог жизненно необходим; он предопределен исторической судьбой человечества, и было бы траги ческой наивностью полагать, что этот диалог можно до бесконечности вести на том уровне, на котором он ведется сегодня. Исследования, собранные в этой небольшой книжке, отражают развитие такой дисциплины, как история религий, и призваны объяснить ряд религиозных практик и духовных ценностей неевропейских народов. При этом мы каждый раз ссылаемся на известные факты европейской традиции в тех случаях, когда они могут пролить свет на наши исследования и предложить некую сравнительную типологию. И лишь такая сравнительная методология может открыть нам перспективы обретения нового знания о человеке, своего рода гуманизма будущего. Первые четыре главы этой книги первоначально были лекциями, которые я читал в Асконе перед членами кружка «Эранос» в 1957 — I960 гг. Отсюда — своеобразие их стиля, ориентированного, скорее, на устную традицию. Когда я собирал рукопись, мне стоило большого труда не податься искушению и не переписать их заново, значительно расширив, — но тогда каждое из этих небольших эссе превратилось бы в объемистый том. Тем не менее я позволил себе некоторые отсылки на свои работы, которые пока еще находятся в стадии подготовки к печати. Мирча Элиаде Чикагский университет Ноябрь 1960
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме ПРЕДИСЛОВИЕ:

  1. ПРЕДИСЛОВИЕ (переводчика)
  2. Предисловие
  3. Предисловие
  4. ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. Предисловие к русскому изданию
  7. Предисловие
  8. ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА
  9. ПРЕДИСЛОВИЕ
  10. ПРЕДИСЛОВИЕ
  11. Л. С. Выготский ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ КНИГИ В. КЕЛЕРА «ИССЛЕДОВАНИЕ ИНТЕЛЛЕКТА ЧЕЛОВЕКОПОДОБНЫХ ОБЕЗЬЯН»1
  12. Предисловие к русскому изданию
  13. ПРЕДИСЛОВИЕ
  14. ПРЕДИСЛОВИЕ
  15. ПРЕДИСЛОВИЕ
  16. ПРЕДИСЛОВИЕ
  17. Предисловие публикатора
  18. Предисловие к русскому изданию
  19. ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ