<<
>>

Серафита

«Серафита», возможно, самый содержательный из так называемых «фантастических романов» Бальзака. Наряду с «Шагреневой кожей», «Поиском абсолюта», «Проклятым ребенком» и «Луи Лам- бером», и эта странная повесть отнесена автором к серии «Философских этюдов».
Несомненно, она заслуживает такого определения со всех точек зрения. «Серафита» — настоящий etude philosophique, не потому, что изобилует философскими диалогами и комментариями, и не из-за пространного изложения теорий Сведенборга или странной космологии, которую она содержит, а прежде всего потому, что Бальзак оживил в этом произведении древнюю и устойчивую антропологическую тему: андрогин как совершенный человек, «изначальный архетип». Читатели конечно же помнят героя и антураж романа. В замке на окраине деревни Жарвис близ фиорда Стромфьорд жило причудливое создание печальной и неопределенной красоты, хранившее, как все персонажи Бальзака, великий «секрет», непроницаемую «тайну». На этот раз, однако, речь уже не идет о «тайне», отмечающей Вотрена или Люсьена де Рюбампре. Персонаж «Серафиты» не просто причудливая личность, противостоящая бальзаковскому обществу; это существо, качественно отличающееся от остального человечества, и его «тайна» относится не к неким событиям прошлого, но к его человеческой структуре. Ибо таинственный персонаж одновременно любит и любим Минной, которая видит его в качестве мужчины — Серафитуса, и Вильфридом, перед которым он предстает женщиной — СергГфитой. Родители этого совершенного андрогина были учениками Сведенборга. Хотя он никогда не ступал за пределы фиорда и не открывал ни единой книги, хотя не беседовал ни с одним грамотеем и не упражнялся ни в каком искусстве, Серафит-Серафига обладал обширной эрудицией, и его умственные способности превосходили таковые у смертных. Бальзак с патетической простотой описывает способности этого андрогина, его одинокую жизнь, восторженные мысли.
Все это, разумеется, основывается на доктринах Сведенборга, в которые Бальзак верил всегда, даже когда не понимал его книг1*. Повесть написана более для того, чтобы иллюстрировать и комментировать идеи Сведенборга о совершенном человеке. Бальзаковский андрогин, однако, лишь в очень малой доле принадлежит земле. Вся его духовная жизнь направлена к небесам. Серафит-Серафита живет на земле только для очищения и любви. Бальзак не высказывает этого определенно, но из всего повествования явствует, что Серафит- Серафита не может покинуть земли, прежде чем не познает любви. Возможно, в том и состоит самое последнее и самое ценное совершенство: любить истинно, т. е. в христианском смысле, два существа различного пола, и любить их одновременно. Разумеется, это любовь серафическая, что не означает, что она абстрактная, общая. Бальзаковский андрогин влюблен в личность, остается, следовательно, в конкретном, в жизни. Он — не ангел, по крайней мере на земле; это совершенный человек, т. е. человек «цельный». «Серафита» Бальзака — последнее в Европе большое художественное произведение, центральным мотивом которой является андрогин. В прошлом столетии еще были попытки создать литературное произведение с таким персонажем, но они ни разу не возвысились над уровнем посредственности. Напомним в качестве курьеза о романе «L'Androgine» («Андрогин», 1891) Пеладана2*, восьмом томе серии из двадцати романов, которую «ассирийский маг» озаглавил «La decadence latine» («Латинский декаданс»). В 1910 г. Пеладан вернулся к той же теме, сочинив брошюру «De l'androgyne» («Об андро- гине») «Les idees et les formes» («Идеи и формы»), не лишенную некоторого интереса при всех обнаруживающихся в ней нелепостях и путаной информации. Представляется, что и все творчество Сар Пела- дана, которое сегодня уже никто не отважится осилить, пронизано мотивом андрогинности. Во всяком случае, так позволяет предполо жить реплика Анатоля Франса: «qu’il est hante par Videe de Vhermap- hrodite qui inspire tous ses livres» («что он поглощен образом гермафродита, вдохновляющим все его книги»).
Пеладан не однажды возвращался к типажу андрогина в пластическом искусстве Европы, и он же почти всерьез рассуждал об андрогинности «Джоконды» и «Святого Иоанна» Леонардо да Винчи, на которых в наше время задержался пытливый взгляд Фрейда. Но все произведения Сар Пеладана, как и современные их образцы — Суинберн, Гюисманс, Бодлер3*, — написаны под мутным знаком гермафродитизма, а не мифа об андрогине, который мы находим у Бальзака. Герои Пеладана «совершенны» в чувственности. Метафизический смысл «совершенного человека» утрачен во второй половине XIX в., и в атмосфере изощренного морального разложения книг Гюисманса и Пеладана исчезают даже упоминания ангельского образа Серафигы Бальзака. Возможно, Теофиль Готье4* был последним среди романтиков, еще прочувствовавшим, пусть и весьма смутно, миф об андрогине. Кто не помнит знаменитых строк из сборника «Эмали и камеи»: Est-ce un jeune-homme? Est-ce une femme, Une d6esse, ou bien un dieu? L’amour, ayant peur d'etre infame, H6site et suspend son aveu. (To нежный юноша? Иль дева? Богиня иль, быть может, бог? Любовь, страшась Господня гнева, Дрожит, удерживая вздох.) Декадентство, на какое-то время заразившее французскую и английскую литературу, все глубже погружается в мертвенное фосфоресцирование плоти. Сатанизм иного Станисласа де Гу эта сближается с чувственным гермофродитизмом картин Моро5*. В Англии под влиянием того же Суинберна декадент Алистер Кроули6* в свою очередь предпринимает проповедь андрогинии и добивается лишь приближения к мертвенному гермафродитизму. Под эгидой подобных «мастеров» выросла целая литература, представляющая все признаки морального разложения и сатанизма. Читатель может ознакомиться со многими извлечениями из этих произведений, вскоре позабытых, в книге Марио Прада7* (Praz Mario. La came, la morte e il diavolo nella letteratura romantica. Milano; Roma, 1930). Как и при всяком крупном «кризисе», поражавшем европейское сознание, мы сталкиваемся при этом с деградацией символа. Создается впечатление, что начиная с какого-то момента своей истории Европа уже не в состоянии на протяжении нескольких поколений подряд хранить в неприкосновенности метафизический смысл символа; как только проявляется, то есть как только непосредственным образом осознается определенный символ, его начинают воспринимать все более и более огрублению, в плане все более и более низменном.
Действительно, андрогиния у Гюисманса, Пеладана и Суинберна предстает лишь как бледная и безжизненная имитация идеи «совершенного человека», которую в конце XVTQ столетия вновь одухотворили немецкие романтики. Но как различны эти две концепции! «Декаденты» представляют андрогина в пластически воспринимаемом образе гермафродита, в коем сосуществуют оба пола и в завершенности коего заключено нечто постыдное, если даже не патологическое и сатанинское. Немецкие романтики, напротив, усматривают четкое различие между гермафродитом и ан- дрогином, уделяя внимание исключительно этому последнему. Ибо в то время как в гермафродите раздельное существование полов преувеличено, андрогин — это новый тип человечества, в котором слияние полов, их совершенное сочетание породило новое сознание, не поляризованное. Для немецких романтиков андрогин представлял бы тип совершенного человека будущего. Риттер, знаменитый медик, приятель Новалиса8*, в своем произведении «Фрагменты из наследия молодого физика» набросал целую философию андрогина. По Риттеру, грядущий Христос будет андрогином. «Ева родилась от мужчины без помощи женщины; Христос родился от женщины без помощи мужчины; андрогин родится от обоих. Но мужчина и женщина сольются в едином слиянии». Тело, которое тогда родится, станет бессмертным. Риттер пользуется алхимической терминологией, дабы подобающими словами рассуждать о новом типе человечества, которое породит будущее. Это весьма важная деталь, поскольку она указывает еще на один источник мифа об андрогине в том виде, как его вновь оживил немецкий романтизм. Известно, что андрогин был одним из основных символов алхимии, как и во всем античном и средневековом герметизме. Баадер9*, тоже врач, прославившийся больше тем, чему выучился у Бёме и Сведенборга, страстно увлекся андрогином, которого разъяснял с помощью теологии и оккультизма. Согласно Баадеру, андрогин существовал в начале времен, и в конце времен также будет существовать андрогин. Изначальный человек был андрогином — Адамом-Евой.
Эту древнюю идею, которую позже мы встречаем у гностиков и в каббале, Баадер трактует очень индивидуально. У изначального человека (Адам-Ева), лишенного чувственных мыслей, был небесный сотоварищ, некий Смысл — андрогин, который должен был наставлять его в том, как «творить внутри». Но изначальный человек впадает в грех — сон, во время которого Ева разлучается с Адамом. Таково — «первое падение». Эти двое еще не вполне ясно осознают свое разделение. И только, вкусив от библейского яблока, они осознают свою наготу и смущаются. Таково, по Баадеру, «второе падение». Благодаря Христу, однако, человек снова станет андроги- ном, наподобие ангелов б. Вильгельм фон Гумбольдт10* также уделил внимание мифу об ан- дрогине в одной из юношеских работ «О мужской и женской формах». Ощутив некую традиционную истину, встречающуюся во всех религиях, Гумбольдт рассматривает божество в качестве андрогина. Действительно, высшая сущность ничем не может быть ограничена. Правда, теология разъясняет, что божество не подобает понимать в человеческих категориях — пол, возраст и т. п. Однако религиозная вера всех времен, простая вера, не сдерживаемая теологическими толкованиями, воспринимает божество как конкретную личность; а поскольку божество не может быть определенного пола, оно предстает перед нами в качестве андрогина. Будучи еще очень молодым, Фридрих Шлегель11* пишет об идеале андрогина в своем эссе «О Диотиме», где критикует объяснение мужского и женского характеров образованием и обычаями, поскольку цель, к которой должен стремиться род человеческий, состоит в воссоединении полов вплоть до достижения состояния андрогина. Даже тогда, когда он четко не обозначен, миф об андрогине представлен в романтической немецкой литературе. В своей содержательной статье Никифор Крайник12* указал на присутствие того же идеала андрогина и в «Лучафэре»606 Эминеску13*. Очень интересной историко-литературной задачей было бы выявление оккультных источников, открывших немецким романтикам этот древний миф. Вне сомнения, влияние мистики и оккультизма ХУШ столетия сыграло решающую роль в этом «открытии». Но важно не само по себе влияние, а тот факт, что весь немецкий романтизм был увлечен и обогащен им. Те же книги и те же идеи оставались доступными для творчества и после того, как романтизм угас, однако они больше ни на кого не «повлияли». Определенные теоретические интересы уже самой своей постановкой показывают в необычном освещении какую-то личность или какое-то человеческое общество. Тот факт, что миф об андрогине господствовал в романтической мысли и был воспринят самим Бальзаком или Эминеску, — это более чем подробность из истории литературы. Он обретает масштабы явления, интересного прежде всего с точки зрения философии культуры. Чтобы лучше осознать всю важность, которую обретает для западной мысли это последнее отражение типа совершенного человечества, необходимо все же напомнить, хотя бы в самых общих ее очертаниях, историю мифа об андрогине на протяжении веков. 1.
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме Серафита:

  1. 2. ДИАЛЕКТИКА
  2. ФЕНОМЕН ДУХА И КОСМОС МИРЧИ ЭЛИАДЕ
  3. Серафита
  4. «Симпатия» к Мефистофелю
  5. Мифы и ритуалы, связанные с обретением цельности
  6. Значение coincidentia oppositorum
  7. П. Миф об андрогине
  8. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН1
  9. ГЛАВА 14 АНТИЧНЫЕ И ФЕОДАЛЬНЫЕ ГОСУДАРСТВА КАВКАЗА