<<
>>

«Симпатия» к Мефистофелю

Лет двадцать назад мне довелось перечитывать «Пролог на небе» из «Фауста» — а так как перед этим я только что перелистал «Серафиту» Бальзака, меня не покидало чувство, что между этими двумя вещами существует некая схожесть, которую никак не удается сформулировать.
Снисходительное — если не сочувственное — отношение Бога к Мефистофелю, столь явное в «Прологе на небе», с одной стороны, поразило меня, с другой — не давало покоя. «Von alien Geistem», — говорит Бог, Из духов отрицанья ты всех мене Бывал мне в тягость, плут и весельчак. Из лени человек впадает в спячку. Ступай, расшевели его застой, Вертись пред ним, томи и беспокой И раздражай его своей горячкой. (Перев. Б. Пастернака) Больше того, эта симпатия взаимна. Когда небо закрывается и архангелы исчезают, а Мефистофель остается один, он признается, что посещение Старика доставило ему удовольствие, и проговаривается.* «Von Zeit zu Zeit seh' ich den Alten germ..» («Время от времени я охотно вижусь со Стариком...») Известно, что у Гете в «Фаусте» ни одно слово не сказано всуе. И мне пришло в голову, что повтор прилагательного «gem» («охотно»), употребленного сначала Богом, а затем — Мефистофелем, несет определенную нагрузку. Парадоксально, но между Богом и Духом Отрицания существует своего рода странная «симпатия». Взятая в контексте всего произведения, эта симпатия получает объяснение. Мефистофель стимулирует человеческую активность. Для Гете зло, так же как и заблуждение, — плодотворны. «Wenn du nicht irrst, kommst du nicht zu Verstand» («Кто не ошибается, тому не обрести Истины»), — говорит Мефистофель Гомункулу (ст. 7847). «Противоречие — вот что заставляет нас творить», — пишет Гете Эккерману2* 28 марта 1827 г. Сходное замечание он делает и в одной из «Максим» (Nq 85): «Природа не заботится об ошибках. Она сама же их и исправляет, не задаваясь вопросом, каковы будут последствия». В понимании Гете Мефистофель — дух отрицания, опровержения, в первую очередь стремящийся к тому, чтобы остановить поток жизни и не дать чему бы то ни было осуществиться.
Активность Мефистофеля направлена вовсе не против Бога, но против Жизни. Мефистофель — «отец сомнений и помех» («der Vater... alle Hindemisse». «Фауст». Ст. 6209). Мефистофель добивается от Фауста одного — чтобы тот остановился. «Verweile doch!»3* — в этой формуле вся сущность Мефистофеля. Мефистофель знает, что завладеет душой Фауста в тот момент, когда Фауст остановится. Однако остановка отрицает не Творца, а — Жизнь. Мефистофель враг не Богу, но его изначальному творению, Жизни. Он пытается подменить Жизнь и движение покоем, неподвижностью. Ибо все, что перестает меняться и трансформироваться, приходит в упадок и погибает. Эта «смерть при жизни» может быть понята как стерильность духа; в предельном проявлении это — проклятье. Человек, позволивший иссохнуть корням Жизни в самой сокровенной глубине своей личности, подпадает под власть Духа Отрицания. Гете дает понять, что преступление против Жизни есть преступление против Спасения. И все же, как неоднократно отмечалось, несмотря на то что Мефистофель использует каждую возможность, чтобы помешать потоку Жизни, он тем самым стимулирует самое Жизнь. Он борется против Блага, но именно этим в конце концов творит Благо. Этот демон, отрицающий Жизнь, во всем оказывается «коллегой» Бога. И потому Бог, обладающий божественным предвидением, охотно дает Мефистофеля в спутники человеку. Нетрудно привести множество примеров, доказывающих, что в представлении Гете зло и заблуждение равно необходимы как для существования человека, так и для существования Космоса, который Гете называл «Всеединством». Источники этой метафизики имманентного зла хорошо изучены: это взгляды Джордано Бруно, Якоба Бёме, Сведенборга. Но, с моей точки зрения, изучение источников — далеко не самый лучший способ выяснить природу «симпатии», существующей между Творцом и Мефистофелем. Кроме того, в мои намерения вовсе не входило заниматься экзегетикой «Фауста», так же как я не претендую на то, чтобы внести свой вклад в историю гетевских идей. Как бы то ни было, я не владею соответствующими приемами анализа.
Меня интересовала связь «мистерии», представленной в «Прологе на небе», с определенными традиционными идеями, которые ассоциируются с мистериями такого рода. Чтобы привести в порядок свои соображения и как-то их организовать, я написал небольшую работу «Божественная противоположность». Пока я занимался ее сочинением, я уловил, что за параллель объединила в моем сознании «Фауста» и бальзаковскую «Серафиту». Оба произведения касаются проблемы тождества противоположностей — coincidentia oppositorum - и проблемы целостности. Если в случае симпатии, связывающей Бога и Мефистофеля, это едва уловимо, то в мифе об андрогине, заимствованном Бальзаком у Сведенборга, совершенно явственно идет речь о тайне сочетания несочетаемого. Чуть позже я опубликовал еще одну работу, посвященную мифологии андрогина, а в 1942 г. напечатал обе статьи под одной обложкой, назвав получившуюся книжечку «Миф о воссоединении» («Mitul Reintegrarii». Bucure§ti, 1942). В мои намерения вовсе не входит представлять здесь итоговый обзор всех тем, затронутых в юношеских работах. Я хотел бы огра ничиться рассмотрением ряда традиционных ритуалов, мифов и теорий, связанных с темой единства противоположностей и мистерией целостности — всем тем, что Николай Кузанский назвал coincidentia oppositorum, — по его мнению, эта формула является наиболее безупречным определением Бога735. Известно, что одним из источников вдохновения Николая Кузанского был Псевдо-Дионисий Ареопагит. Последний утверждал, что единство противоположностей в Боге есть тайна тайн. Однако я не хотел бы углубляться в эти теологические и метафизические спекуляции, хотя они чрезвычайно интересны для истории западной философии. В данный момент основное внимание должно быть сосредоточено на предыстории философии, периоде, где мы имеем дело с досемантической фазой мышления. Я также не буду останавливаться и на значимости концепции целостности в работах К.-Г. Юнга. Достаточно напомнить о том, что выражения coincidentia oppositorum, complexio oppositorum - единство противоположностей, mysterium conjunctionis5* и т. д. часто используются Юнгом, когда он говорит о целостности личности и двойственной природе Христа. По Юнгу, процесс индивидуализации по сути своей состоит в своеобразном coincidentia oppositorum, когда «Я» интегрирует в себе все сознательные проявления и содержание бессознательного. В «Психологии перехода» и «Mysterium Conjunctionis» дано наиболее полное изложение юнговской теории о том, что coincidentia oppositorum является конечной целью всей психической деятельности .
<< | >>
Источник: Элиаде М.. АЗИАТСКАЯ АЛХИМИЯ. 1998

Еще по теме «Симпатия» к Мефистофелю:

  1. 3. ФОРМЫ АБСОЛЮТНОГО ДУХА
  2. II
  3. ГЛАВА XXV
  4. § 24. Оптимизмъ и пессимизмъ.
  5. РУССКИЙ КОСМОС И ЛЮБОВЬ РУССКОЙ ЖЕНЩИНЫ
  6. ФЕНОМЕН ДУХА И КОСМОС МИРЧИ ЭЛИАДЕ
  7. I. ПОЛЯРНОСТЬ БОЖЕСТВА 1. «Симпатия» Мефистофеля1*
  8. От Gang zu den Muttern к Magna Mater
  9. «Симпатия» к Мефистофелю
  10. Бог и Дьявол как соработники и космогонический «нырок»
  11. МИФ О ВОССОЕДИНЕНИ
  12. П. Мефистофель и андрогин, или Мистерия целостности «Симпатия» к Мефистофелю