<<
>>

И.

Столь широкое распространение британского деспотизма грозит реакцией и в области внутренней английской политики, что наводит на очень серьезные размышления. Странная умственная слепота овладевает рядовым образованным англичанином, когда ему предлагают представить себе наши колониальные владения.
Почти инстинктивно он вызывает перед собой образ Канады, Австралазии, с недавних пор еще и Южной Африки—все остальное он совершенно игнорирует. А между тем империализм, этот предмет наших вожделений, наша экспансия за последнюю четверть века и столь заманчивое для нас еще большее расширение ее в близком будущем не имеют ничего общего ни с Канадою, ни с Австралазией и очень мало с Африкой «белых людей».

Когда лорд Розбери произносил свои знаменитые слова о «свободной, терпимой и не агрессивной империи», он едва ли имел ввиду захват огромных территорий в Западной и Центральной Африке, в Судане, на границе Бурмы или Матабелелэнде. Разница между настоящей колониальной и империалистической политикой имеет сама по себе чрезвычайно важное значение, но она становится жизненным вопросом, когда мы учтем отношение той и другой к нашей внутренней политике.

Современная колониальная политика Великобритании не истощает наших материальных и моральных ресурсов, ибо в созданных ею свободных демократиях белых она провела систему децентрализации, систему вольной федерации, не ложащейся бременем на государственные доходы метрополии. И эти федерации,—остаются ли они вольными государствами с легким налетом зависимости от суверенной Великобритании, вступают ли они добровольно в более тесный политический или финансовый союз с ней,—должны быть признаны источником нашей политической и военной мощи.

Империализм представляет собою прямую противоположность такого вольного, здорового колониального союза; империализм порождает неизменно осложнения в области внешней политики и потому требует сильно централизованной власти и сосредоточения всех колониальных дел в едином центре; такое положение вещей всегда является угрозой для парламентарного строя, поглощая или обременяя его ресурсы.

Истинная политическая природа империализма обнаруживается лучше всего, если сравнить его практику с прогрессивными лозунгами, которые в середине девятнадцатого века были провозглашены умеренными представителями великих политических партий Британии; хотя содержание их количественно варьировалось, лозунги эти были: мир, экономия, реформы и народное самоуправление.

Даже и теперь еще мы не видим формального отказа от принципов управления, выраженных этими словами, и очень много ярых либералов верят сами и убеждают других, что империализм совместим с соблюдением всех этих добродетелей.

Подобное утверждение, однако, опровергается фактами. Десятилетия империализма изобиловали войнами; большая часть этих войн была вызвана прямым посягательством белых рас на «низшие расы» и завершалась насильственным захватом чужих территорий. Каждый шаг нашей экспансии в Африке, Азии и на островах Тихого океана сопровождался кровопролитием; все империалистические державы содержат все увеличивающиеся армии, пригодные для службы в колониях; исправление границ, карательные экспедиции и прочие эфемизмы войны растут прогрессивно. «Pax britannica» — термин, всегда звучавший наглой ложью,—превратился за последние годы в какое-то чудовище лицемерия; вдоль наших индийских границ, в Западной Африке, в Судане, в Уганде, в Родезии стычки почти не прекращались. Хотя великие империалистические державы все это время держали руки при себе, за исключением того случая, когда восходящее государство —Соединенные Штаты—воспользовалось положением упадочного Испанского государства, все же эта сдержанность обошлась всем очень дорого и была ненадежной. Мир, как национальная, политика, не только борется с войной, он борется с еще более опасным противником в образе милитаризма. Кроме неприязни Франции и Германии, главная причина огромных вооружений, истощающих ресурсы большинства европейских стран, — их сталкивающиеся интересы в области территориальной и торговой экспансии. Если тридцать лет тому назад в наших отношениях с Францией, Германией и Россией существовало одно больное место, теперь их имеется целая дюжина. Между державами, заинтересованными в Африке или Китае, дипломатические трения происходят почти ежемесячно, и экономическая, по преимуществу, природа национального антагонизма делает их особенно опасными, ибо политика этих держав проводится чаще всего под явным давлением их финансовой юнты

Утверждения школы, что «Si vispacem, para bellum», что сильное вооружение является лучшей порукой мира, основываются на предположении, что существует настоящий неизбывный антагонизм реальных интересов между различными народами, обреченными на эти чудовищные жертвы.

Наш экономический анализ обнаружил, что антагонизм существует только между шайками дельцов и их интересами, между капиталистами, поставщиками, фабрикантами экспортных товаров и отдельными профессиональными группами; эти шайки, узурпируя власть и волю народа, пользуются народными средствами, чтобы обделывать свои частные дела, расточают народную кровь и деньги на злополучную военную игру, выдумывают какой-то национальный антагонизм, не имеющий никаких оснований в действительности.

Не в интересах британского народа—ни как производителя благ, ни как плательщика налогов, рисковать войной с Россией и Францией ради поддержки Японии и предупреждения захвата Кореи Россией; но интересам известной группы коммерческих дельцов столь опасная политика может оказать действительную услугу. Война в южноафриканских колониях, откровенно вызванная золотопромышлен- никами-спекулянтами из чисто личных интересов, займет свое место в истории, как классический пример эксплоатации национальных чувств.

Но война является показателем не успешности, а, наоборот, несостоятельности этой политики; ее нормальный и наиболее опасный плод—не война, а милитаризм. До тех пор, пока погоня за территориями и иностранными рынками будет выступать под ложным именем «национальной политики», антагонизм интересов будет казаться реальным, и народы, обливаясь потом и кровью, выбиваясь из сил вынуждены будут содержать арсенал войны, требующий все больших и больших затрат.

Если бы в данном случае была применима логика, то мысль, что чем больше приготовлений к войне—тем менее вероятно ее возникновение, могла-бы показаться reductio ad absurdum милитаризма, ибо она означала бы, что единственный способ обеспечить человечеству вечный мир заключается в концентрации энергии всех народов на искусстве ведения войны, которая тем самым становилась бы невозможной.

Мы не станем, однако, заниматься подобными парадоксами. Общепризнанный факт—что в результате международного соперничества «империалистические» народы тратят все более и более времени, энергии и денег на морские и военные вооружения, и, считая, что никакие задержки в деле увеличения этих затрат недопустимы, империалисты ставят «милитаризм» во главу своей практической политики. Великобритания и Соединенные Штаты, которые до сих пор гордились тем, что избегли милитаризма континентальной Европы, теперь быстро поддаются этому соблазну. Почему? Разве кому-нибудь может прийти в- голову, что тот или другой из этих народов нуждается в большей армии для защиты своей страны или какого-либо из белых своих поселений в других странах? Конечно, нет! Вовсе не предполагается, что милитаризация Англии требуется в интересах ее самозащиты.

Австралии и Новой Зеландии не угрожает ни одна держава, да, кроме того, британская армия не может оказать им необходимую помощь, даже если бы дело обстояло иначе. Точно также британские сухопутные войска оказались бы бессильными, если бы какая-нибудь держава пожелала напасть на наш Канадский доминьон. Даже Южная Африка, которая лежит на пограничной полосе между колониями и тропическим владениями, в конце-концов не может быть защищена военными силами Англии. Только наша злополучная политика аннексий тропических и подтропических территорий и желание управлять «низшими расами» увлекли нас на тернистый путь милитаризма.

Если мы хотим удержать за собой все, что мы захватили начиная с 1870 года, если мы хотим состязаться с юными промышленными народами в деле дальнейшего раздела территорий и сфер влияний в Африке и Азии, мы должны готовиться к войне. Враждебность соперничающих между собой государств, открыто проявившаяся во время южно-африканской войны, порождена нашей политикой— политикой, которой мы предупредили и стараемся предупредить своих соперников в деле аннексии территорий и рынков во всем мире. Теория, согласно которой, быть может, придется отстаивать существование нашей империи против целой коалиции европейских держав; теория, которой теперь пугают народ, чтобы оправдать роковую неизбежность нашей военной и торговой политики,—не означает ничего иного, как желания империалистических групп продолжать безрассудную погоню за аннексиями. В 1896 году лорд Розбери дал яркое описание политики последних двух десятилетий и произнес могучие слова в защиту мира:

8

Империализм

«Британской империи... необходим мир. За последние двадцать лет, вернее в течение последних двенадцати лет, вы накладывали свои руки с почти безумной алчностью на всякий клочок земли, при- легающий к вашим владениям или желательный по тем или иным мотивам, какие вам угодно было привести. Возможно, что это было вполне правильно, но это имело два результата. Первый результат заключается в том, что вы взвинтили до последних пределов зависть других колонизирующих (sic) народов, и благодаря этому многие страны, или вернее некоторые из них, состоявшие раньше в дружбе с вами, сменили, как вы знаете, из-за вашей колониальной политики—я не касаюсь вопроса, правильна она или нет,—сменили свое активное доброжелательное отношение к вам на не менее активную недоброжелательность.

Во-вторых, вы приобрели такое огромное количество территорий, что пройдет много лет, прежде чем вы сумеете заселить их, или администрировать, или даже защитить или подчинить вашим распоряжениям. За двенадцать лет вы присоединили к империи—или в виде реальной аннексии или в форме доминьонов,—или же в виде того, что принято называть сферой влияния, 2.600.000 квадратных миль территории. К 120.000.000 квадратных миль Соединенного Королевства, составляющего часть вашей империи, вы присоединили в течение последних двенадцати лет двадцать две территории, из которых каждая не уступает по размерам самому Соединенному Королевству. Я должен сказать, что вам суждена эта политика на многие годы, и вы не сумеете расстаться с ней, даже если пожелаете. Быть может, вам придется обнажить меч — надеюсь, этого не случится; но иностранная политика Великобритании до той поры, покуда ее владения не будут закреплены за ней, заполнены, заселены и цивилизованы, должна быть во что бы то ни стало политикой мира» \

С тех пор, как были произнесены эти слова, мы присоединили к себе огромные новые пространства ни к чему непригодной земли в Судане, в Восточной и в Южной Африке, и в то же время Великобритания торопливо заключает целый ряд сделок самого опасного свойства, налагающих на нее чрезвычайную ответственность в китайских водах, при чем сам пророк, сделавший свое предостережение, стал деятельным поборником того самого безумия, которое он изобличал.

Империализм,—выражается ли он в дальнейшей политике территориальных экспансий или в удержании силой тех тропических земель, которые мы недавно закрепили за собой в виде сфер британского влияния,—требует сейчас поддержки милитаризма и сулит разорительные войны в ближайшем будущем. Эта истина встала теперь, ^первые резко и обнаженно, перед сознанием народа. Царство на земле принадлежит нам, при условии, что мы падем ниц и преклонимся перед Молохом.

Милитаризм ставит перед Великобританией следующую дилемму. Если армия, необходимая для защиту и территориального расширения империи, и впредь должна формироваться на основе добровольного желания, включать в себя отборный элемент, побуждаемый к военной службе материальными соображениями, тогда значительное увеличение регулярных или вспомогательных войск может быть достигнуто только посредством такого повышения платы, которое могло бы соблазнить людей не только с рынка неквалифицированного труда или из земледельческих областей, как это было до сих пор, а из квалифицированного класса городских ремесленников.

Даже при некотором внимании можно заметить, что всякое свежее пополнение армии требует привлечения класса, привыкшего к более высокому уровню вознаграждения и что оплата всей армии должна регулироваться размером платы, необходимой для удовлетворения этого спроса. Набор во время войны всегда происходит быстрее, чем в мирное время, так как в такие моменты к мотивам чисто экономического характера примешиваются другие. Всякое увеличение контингента наших военных сил в мирное время повлечет более чем соразмерное увеличение

4 Эдинбург, 9 октября 1896 г.

расходов на их оплату, а какое именно — это может показать только опыт вербовки. Весьма вероятно, что в период нормального оживления хозяйственной жизни наша вспомогательная армия сможет быть увеличена на 50% /не иначе, как путем удвоения прежнего вознаграждения или же путем улучшения условий военной службы, что, в свою очереди вызовет соответственное повышение расходов; если бы потребовалось удвоить контингент нашей регулярной армии, нам пришлось бы учетверить размер платы солдатам. С другой стороны, если бы перспектива такого огромного увеличения наших военных расходов заставила нас оставить чисто добровольческий принцип вербовки и прибегнуть к принудительному набору или к воинской повинности в другой какой-нибудь форме, мы, конечно, потерпели бы урон в качестве боевого материала. Физический и моральный подбор, который возможен при вербовке, оказался бы тогда невозможным, и обнаружилась бы органическая непригодность городской по преимуществу нации к тяжелой военной службе. Надо надеяться, что тщетность стараний превратить неуклюжих рабочих и расслабленных городских клерков в закаленную боевую силу, испытанную для продолжительной службы в колониях, или даже для внутренней обороны страны, обнаружится раньше, чем наша родина померится силами с военной державой, снявшей своих солдат прямо с земли. Народ, 70% которого состоит из горожан, не может вызывать своих соседей на состязание в физической силе, так как в конечном счете исход войны определяется не военной выправкой и не превосходством оружия, а той чисто животной выносливостью, которая несовместима с жизнью в больших промышленных городах.

Вся опасность милитаристской дилеммы делается очевидной только тогда, когда к прямым расходам прибавить и косвенные. Армия добровольцев или рекрутов, составленная из городского элемента, требует более длительной тренировки и более частых упражнений, чем армия, состоящая из крестьян. Когда цвет нации отрывается от упражнений в производительном труде для подготовки к разрушительной работе, происходит бесполезная растрата рабочей силы, которая сильнее и глубже колеблет квалифицированную промышленность, чем промышленность народов менее развитых, не достигших такой специализации ни в области производства, ни в области профессиональных навыков. Потери на рабочем времени—это наименьшее хозяйственное зло, причиняемое отвлечением рабочей силы; гораздо серьезнее вред, наносимый промышленности отвлечением молодежи от производительного труда и подчинением ее чисто механической дисциплине именно в тот период ее жизни, когда она так податлива и так легко усваивает навыки квалифицированной работы. Хотя уличный мальчишка и деревенский увалень могут, благодаря военной тренировке, выиграть в ловкости и проворстве, класс квалифицированных рабочих потеряет все-таки гораздо больше от подавления его личной инициативы, а последнее неизбежно связано с профессиональным милитаризмом.

В такое время, когда призыв к свободной, смелой инициативе, к индивидуальной предприимчивости и изобретательности, к усвоению последних научных и технических достижений в области искусства и промышленности, к установлению новых организационных форм и методов производства, должен быть особенно настойчив, чтобы не отставать на рынке мирового соперничества, — в такое время обрекать нашу молодежь на казарменную дисциплину или на иную форму военной муштровки было бы настоящим самоубийством нации.

Бесполезно указывать, что некоторые из наших наиболее ярых конкурентов, особенно Германия, уже давно взвалили на себя это бремя. Ведь ответ будет гласить: если мы лишь с трудом выдерживаем свое бремя, когда Германия несет свое, то мы легко справимся с ней, если возложим на себя бремя еще более тяжелре. Какие бы качества ни приписывались военной дисциплине ее апологетами, уже доказано, что подобное воспитание не содействует успеху промышленного труда. Таким образом, хозяйственные потери из-за милитаризма— двоякого рода: чрезвычайный рост расходов на армию приходится покрывать беднеющему народу.

Таковы результаты милитаризма, рассматриваемые с узко-хо- зяйственной стороны. Гораздо важнее его политические следствия. Они бьют по самому корню народной свободы и основных гражданских прав. Стоит только подумать, и сейчас же рассеется весь дым софистических воскурений, которые окружают ореолом жизнь солдата. Respice finem! Существует абсолютный антагонизм между деятельностью обыкновенного гражданина и солдата. Цель солдата—вовсе не умереть за свою родину, как это иногда неправильно утверждают, а убивать ради своей родины. Если он умер, значит он был плохим солдатом; его дело убивать, и он становится идеальным солдатом, когда научается в совершенстве убивать. Эта цель—избиение себе подобных—накладывает на солдат профессиональный отпечаток, чуждый и противоположный нравам обыкновенных граждан, деятельность которых направлена на охрану и защиту своих собратьев. Если будут говорить, что эта конечная цель, хотя и определяет и формирует структуру и функции армии, но очень редко и слабо влияет на сознание отдельного солдата, за исключением того случая, когда он находится на поле битвы, — то можно возразить, что при отсутствии сознания этой цели вся рутина солдатской жизни, выправка, награды и все военные упражнения — превращаются в бесполезную, бесцельную деятельность и приобретают не менее губительное влияние на характер солдата, чем сознательное намерение убивать людей.

Психическая реакция военной жизни действительно знаменательна; даже те, кто защищает полезность армии, не отрицают, что она делает человека непригодным для гражданской жизни. Нельзя утверждать, что и более краткий срок службы, установленный, напр., для гражданской милиции, убережет от подобных последствий. Если служба длительна и сурова, как настоящая военная служба, она вызывает ту психическую реакцию, которая неразрывно связана с военным делом, как ясно доказал нам это Марч Филлипс в своем удивительном описании жизни простого солдата:

«Солдаты, как класс (я беру тех из них, которые выросли в городах и пригородах), представляют людей, которые отбросили от себя все гражданские понятия нравственности. Они попросту игнорируют их. В этом, несомненно, кроется причина, почему люди штатские их избегают. В жизненной игре они не придерживаются общих правил—в результате множество недоразумений, и, наконец, штатский заявляет, что больше он не хочет иметь дела с Томми. В глазах солдата ложь, воровство, пьянство, сквернословие и т. п.— вовсе не пороки. Они крадут, как сороки. Что касается языка, я всегда считал, что язык корабельной команды достаточно скверен, но язык Томми по части богохульства нисколько ему не уступает, а по части непристойности значительно превосходит его. Эта область является его специальностью. Он сыплет ложью с той же щедростью. Врет, как кавалерист—очень удачная метафора. Он придумывает всякого рода изысканную ложь исключительно ради удовольствия солгать. Грабеж—одно из его излюбленных удовольствий. Он грабит не только ради выгоды, но иногда просто ради забавы и т. д.» \

Точность этого описания подтверждается теми симпатиями, которые автор питает к солдатской душе; ее качества искупают, по его мнению, нарушение житейской морали:

«Разве воровство, ложь, грабеж и бесстыжие разговоры очень дурные вещи? Если это так, то Томми, несомненно, скверный человек. Но не знаю, почему с тех пор, как я его узнал, я стал относиться к этим вещам гораздо терпимее, чем раньше».

Это суждение само по себе является знаменательным комментарием к милитаризму. То обстоятельство, что оно высказано человеком безукоризненной честности и высокой культуры, есть наиболее убедительное доказательство развращающего влияния войны.

К этому неофициальному свидетельству можно прибавить многозначительные показания лорда Вольслей в его «Записной книжке солдата».

«Как народ, мы воспитаны так, что нам стыдно преуспевать путем лжи; слово «шпион» содержит в себе нечто не менее отталкивающее, чем слово «раб». Мы будем продолжать долбить, что честность самая лучшая политика и что в конце концов правда восторжествует. Эти прекрасные фразы очень хороши для детских пропи- сей, но человеку, который стал бы придерживаться их на войне, лучше всего раз навсегда вложить свой меч в ножны».

Порядок и прогресс Великобритании поддерживались в течение девятнадцатого века культурой и упражнением общегражданских и хозяйственных добродетелей, чему содействовали некоторые преимущества естественных условий и удачное стечение исторических обстоятельств. Неужели же мы заменим мораль военным кодексом, неужели встревожим народный дух и сделаем его жертвой вечного конфликта двух враждебных принципов, из коих один отстаивает идею доброго гражданина, а другой—идею хорошего солдата?

Оставляя в настоящее время в стороне моральную деградацию промышленной этики в сторону военной, мы не можем не заметить, что упадок коммерческой морали должен гибельно отразиться на производительных силах народа и подсечь корни государственного бюджета.

Для разрешения этой дилеммы напрашивается сам собой один выход, но этот выход чреват еще более грозной опасностью. Современный империализм, как мы видели, распространяет свою власть главным образом на тропические и подтропические страны, где огромная часть «низших рас» находится под управлением белых. Зачем же англичанам вести самим оборонительные или наступательные войны в этих областях, когда более дешевый, более многочисленный, легче ассимилирующийся материал может быть найден на месте или же переведен из одного тропического владения в другое? Так как задача промышленной разработки тропических богатств возложена на туземные «низшие расы» под надзором белых, то почему не организовать милитаризма на тех же основаниях, заставив черных, коричневых или желтых людей, для которых военная дисциплина будет «здоровым воспитанием», бороться за Британскую империю под начальством британских офицеров? Этим путем мы сэкономим наши собственные ограниченные боевые силы, оставив большую часть их для отечественной обороны. Столь простое разрешение вопроса — употребление дешевых армий иностранных наемников — не является каким-нибудь новым открытием. Организация огромных армий из туземцев, вооруженных «цивилизованным» оружием, выдрессированных «цивилизованными» методами, под начальством «цивилизованных» офицеров, составляла одну из наиболее характерных черт последнего века великих восточных империй, а потом и Римской империи. Эти армии породили одну из опаснейших форм паразитизма; сомнительной верности «покоренных племен» под командой честолюбивых проконсулов, население метрополий стало вручать защиту своей жизни и владений.

Одним из самых жутких признаков ослепления империализмом является та гибельная для Великобритании, Франции и других империалистических народов покорность, с которой они идут навстречу' роковой зависимости от туземных армий. Великобритания пошла дальше всех. Большинство сражений, которыми мы завоевали нашу Индийскую империю, было выиграно руками туземцев. В Индии, а с недавних пор и в Египте, большие регулярные армии туземцев находятся под командой британских офицеров; почти все войны за африканские владения, кроме южных, велись для нас туземцами. Насколько настойчива потребность уменьшить число британских солдат, находящихся в колониях, до минимума, необходимого для поддержания внутреннего порядка, вполне иллюстрируется примером Индии: когда в Южной Африке разыгрались известные события, мы вынуждены были уменьшить контингент индийской армии больше, чем на пятнадцать тысяч человек, но в самой Южной Африке мы создали прецедент, который в будущем обойдется нам очень дорого: мы употребили большие массы вооруженных туземцев для борьбы против белой расы.

Люди, хорошо знающие характер британского народа и тех его государственных деятелей, которые имеют решающее влияние на политику, поймут, с какой легкостью мы можем покатиться по этой опасной дороге. Ничто, кроме боязни неприятельского вторжения на территорию его островов, не сможет принудить англичан испытать на себе тяжесть воинской повинности; ни один государственный деятель не осмелится настаивать на таком плане, если родине его не угрожает серьезная опасность завоевания. Закон о воинской повинности в колониях никогда не будет принят, пока имеется другая альтернатива в виде наемных армий туземцев. Пусть эти «негры» сражаются за империю в благодарность за услуги, которые мы оказываем им, аннексируя их земли, управляя ими и внушая им принципы «почетности труда», а «империалистические» сановники будут вынуждены преклониться перед этой системой, разжижая все больше и больше посредством туземных войск британские армии в Африке и Азии.

Подобная форма милитаризма прежде всего обходится дешевле и легче осуществима, и вместе с тем она требует все меньше контроля со стороны Великобритании. Уменьшая тяготы милитаризма для собственного населения, она увеличивает грозную возможность войны; война становится более частой, более жестокой, по мере того как она все меньше угрожает жизни природных англичан. Экспансия нашей империи при новом империализме осуществлялась натравливанием туземцев друг на друга, возбуждением племенной вражды между ними и утилизацией ради наших мнимых выгод диких наклонностей тех самых народов, по отношению к крторым наша миссия заключается в распространении христианства и цивилизации.

То обстоятельство, что не мы одни ведем эту позорную политику, нисколько не улучшает, а скорее ухудшает дело; оно отбрасывает страшные, роковые отсветы на ближайшее будущее, когда, быть может, вновь вспыхнут, но в гигантских размерах, все ужасы нашей былой борьбы с Францией из-за Индии и Америки, а Африка и Азия превратятся в арену грандиознейших петушиных боев, в которых черные и желтые армии будут олицетворять империалистическое соперничество христианских государств. Тенденции современного империализма влекут его неуклонно в эту сторону; исчерпав себя, они повлекут за собой упадок западных государств и, быть может, разгром всей западной цивилизации.

Во всяком случае, империализм работает на войну и на милитаризм и безгранично увеличивает затрату народных средств на вооружение. Он стеснит независимость всякого народа, который подпадет под его обманчивые чары. Великобритания не владеетсейчас и миллионом фунтов стерлингов, который она могла бы назвать своим. Все ее финансовые ресурсы находятся в закладе у политики, которую ей диктуют Германия, Франция или Россия. Малейшее движение со стороны этих держав, и мы станем тратить все деньги, предназначенные для домашних нужд, на военный флот и военное снаряжение. Стремление к первенству и безрассудная погоня за территориальными приобретениями вызвали опасность вооруженной коалиции великих держав против нас, которая перестала быть бессмысленной химерой. Рост ресурсов по всему фронту их молодой индустрии заставляет эти державы, с одной стороны, искать иностранных рынков и наталкивает их во всех частях света на оскорбительные заставы британских владений; с другой стороны, эта же индустрия снабжает государственную казну обширными средствами. Развитие современного индустриализма поставит государственные ресурсы наших «соперников» на один уровень с нашими. И потому, как раз в тот момент, когда у нас больше чем когда-либо причин опасаться вооруженной коалиций, мы теряем то финансовое превосходство, которое давало нам возможность содержать флот, превосходивший любую комбинацию европейских сил.

Все эти опасности в настоящем и ближайшем будущем—плоды нового империализма, который таким образом является самым непримиримым и смертельным врагом мира и народного хозяйства. Какое количество средств современных европейских государств уже поглотил военный империализм, можно судить по следующей таблице, показывающей рост расходов различных великих держав Европы на вооружение за последнее время:

Военные расходы великих европейских держав.

1869—1870 г.г. 1897-1898 г.г фунт, стерл. фунт, стерл. Великобритания .

22.440000 40 094 000

Франция Россия . Германия Австрия Италия .

23.554.000 37.000 ООО

15.400 000 35 600.000

11.217.000 32.800.000

[я . 9.103.С00 16 041 000

7.070 000 13.510.000 Всего . . 88.784.000 175.045.000

Для всей совокупности европейских государств увеличение составило в 105.719.000 фунтов в 1869-1870 году до 208.870.000 фунтов с 1897—1898 г.

<< | >>
Источник: Дж. Гобсон. Империализм. 2010

Еще по теме И.: