<<
>>

IV.

Где откровенное властолюбие приходится прикрыть еще в большей степени, имея в виду образованные классы общества, там пускается в ход соответствующая мораль и интеллектуальная маскировка; церковь, пресса, школа, колледж и политический аппарат—все четыре основных фактора воспитания народа приспособляются к его услугам.
От боевого христианства минувших поколений до империалистического христианства настоящих времен только один шаг; жреческий уклон современного духовенства, идея авторитета, пропове- дываемая церковью, прекрасно гармонируют с милитаризмом и политическим самодержавием. М-р Гольдвин Смит правильно заметил, что «сила—естественный союзник суеверия, и суеверие прекрасно это знает». Что касается наиболее могущественного орудия печати—газеты, то, поскольку она не принадлежит финансистам и не поддерживается ими для финансовых целей (как это чаще всего бывает в больших промышленных и финансовых центрах), она всегда находится под влиянием тех классов, от которых зависят объявления, дающие ей возможность существовать. Независимые газеты, настолько распространенные и влиятельные, что могут «командовать» и сохранять на своих столбцах об'явлення, проводя политику, не признаваемую классами объявителей, становятся с каждым годом все более редким явлением по мере того как группы, образующие деловое ядро империализма, все более консолидируются и более сознательно преследуют свои цели. У политического аппарата наемная душа; подобно всякому механизму, он нуждается в постоянном ремонте и смазке со стороны богатых членов партии; машинист знает, от кого он получает плату, и не может противиться воле тех, кто является действительными хозяевами дела, ибо закрытие их кошельков автоматически остановит машину. Современный империализм, как в Великобритании, так и в Америке, поддерживается материально и такими людьми, как Рокфеллер, Ганна, Роде, Бейт, которые делают щедрые взносы в партийные кассы для избрания «империалистически настроенных» представителей и для соответственной политической обработки народа.

Чрезвычайно серьезным является упорное стремление империалистов захватить в свои руки школьную систему в интересах импе- риализма, который они наряжают в костюм патриотизма.

Желание империалистов подчинить своему влиянию подрастающее поколение, механизировать его вольные игры, заменив их рутиной военной выправки, поощрять в нем пережитки первобытных боевых страстей, отравлять первое восприятие истории лживыми идеалами мнимого героизма и пренебрежительным отношением к действительно-жизнен- ным и возвышенным урокам прошлого, укоренять в сознании «геоцентрический» взгляд на мировую мораль, в которой интересы человечества оказываются подчиненными интересам «страны» (а в дальнейшем—путем легкого естественного подмена вытеснять понятие* «страны» понятием собственной личности), питать кичливую расовую гордость в том возрасте, которому вообще свойственна самоуверенность, и вместе с тем внушать презрительное отношение к другим народам, отправлять детей в свет с ложным мерилом добра и нежеланием учиться у чужих народов, внушать им корыстную и убогую идею и мораль и называть ее патриотизмом—грозит самым жестоким извращением основных принципов воспитания, какое только можно себе представить. И все-таки власть церкви и государства над начальным образованием всегда клонилась именно в эту сторону, а соединенные силы клерикализма и автократической академичности, господствующие в среднем образовании, направляют юношеский энтузиазм на ту же дурную дорогу г. Наконец, и центрам высшей культуры, нашим университетам, грозит опасность утратить право свободного исследования и лишиться свободы мнения—единственного верного пути интеллектуальной жизни. Новый тип «благочестивого учредителя» угрожает интеллектуальной свободе. Казалось бы, что наши колледжи не должны уже быть усердными защитниками религиозной ортодоксальности, подавляющей науку, искажающей историю и перелицовывающей философию во имя интересов церкви и короля. И тем не менее наша академическая наука и ее учителя должны следовать той же дорогой, но во имя иных интересов: философия, естественные науки, история, экономика, социология—должны возводить новые укрепления в защиту денежных интересов плутократии от нападок обездоленных масс.
Я, конечно, не хочу сказать, что при этом разрушается воспитательная работа университетов; услуги, оказываемые ими делу защиты «консерватизма», могут в большинстве случаев считаться случайными: может быть, только в философии и экономике это направление приобретает силу и размах, но даже и здесь индивидуальность сильных, независимых натур способна наложить свою руку. Тем более несправедливо обвинять в нечестности учителей, которые обычно думают и учат согласно крайнему своему разумению. И тем не менее, всякий раз, когда деловые интересы сталкиваются с академическими, преподавание берется деловыми интересами под свой контроль и соответственным образом направляется. Всякий, кто захочет проследить политическую доктрину за последнее столетие, не сможет не признать, что подбор идей, гипотез и формул, группировка их в- школы и направления и распространение их в интеллектуальном мире происходили под явным давлением классовых интересов. В политической экономии, как этого и следовало ожидать вследствие ее близкого отношения к хозяйству страны и к политике, мы находим этому неопровержимое доказательство. Экономисты «классической школы» Англии отстаивали в скрытой форме торгово-промышленные интересы, противопоставляя их землевладельческим интересам, с одной стороны, и интересам трудящихся—с другой; в последующие годы представители других экономических систем—«протекционизма» и «социализма» в свою очередь исходили из определенно групповых интересов.

В воспитании решающие моменты определяются следующими тремя вопросами: «Кто будет учить? Чему будут учить? Как будут учить?» Там, где доходы университета зависят от щедрот богатых людей, от милосердия миллионеров, там, по необходимости, будут даны следующие ответы:. «Благонамеренные учителя», «Благонамеренной науке», «Здоровыми (т.-е. ортодоксальными) методами». Народная пословица, гласящая: «на чьем возу сидишь, тому и песню поешь», вполне применима здесь, и никакие вздорные разговоры об академической гордости и интеллектуальной честности не могут заставить нас закрыть глаза на это обстоятельство.

12

Империализм

Посягательство на интеллектуальную свободу редко бывает прямым, редко носит личный характер, хотя за последнее время как в Соединенных Штатах, так и в Канаде были случаи грубейшей охоты за «еретиками».

Подлинная опасность заключается скорее в назначении, чем в смещении учителей, в предметах, которым будут учить, в количестве внимания, которое будет уделяться каждому из них, в учебниках и учебных пособиях, которые будут применяться. Преклонение перед деньгами и титулами, даже в наших старинных английских университетах проявилось недавно так откровенно, а просьба о денежном вспомоществовании на нужды новых факультетов так ясно читается в глазах наших академиков, что указанная опасность непрерывно увеличивается. Не так страшна «мертвая рука», как живая: злополучный колледж, который осмелился бы приютить в своих стенах учителей, проповедующих истины, глубоко и явно враждебные жизненным, политическим и экономическим интересам классов, оказывающих ему финансовую поддержку, совершил бы самоубийство. Высшее образование никогда не было в состоянии экономически себя оправдать и очень редко могло существовать на государственные средства; повсюду оно жило на счет частной благотворительности богатых людей. Опасность слишком очевидна, чтобы нуждаться в подтверждении: рука предусмотрительного, могущественного дарителя душит интеллектуальную свободу наших универ- ситетов, и это будет продолжаться до тех пор, пока не признают, что высшее образование народа должно оплачиваться полностью из государственного фонда.

Опасность, конечно, гораздо шире: угрожает науке не только империализм, но весь комплекс денежных интересов. Если согласиться с тем, что было сказано в предыдущей главе, то империализм является первым поборником всех этих интересов: для финансовых и спекулятивных классов он означает возможность обделывать свои дела за счет народа; для промышленников, экспортеров и купцов—насильственное расширение иностранных рынков и, вместе с тем, политику протекционизма; для чиновников и профессиональных классов—широко раскрытые двери для почетной и выгодной службы; для церкви—укрепление ее авторитета и возможность духовного контроля над широкими массами низших племен; для политической олигархии—единственное действительное средство против народа и блестящую политическую карьеру, которую сулит создание мнимых империй.

При таких условиях империализм вынужден искать интеллектуальной поддержки в рассадниках науки и пользоваться их воспитательными средствами для своих целей.

Миллионер, который одаряет Оксфорд, не покупает его ученых и даже не должен уславливаться насчет того, чему следует учить. Но фактическое воздействие империализма—такого сорта, что, когда происходит назначение на кафедру истории, то для ученого с интеллектуальными взглядами Джона Мор- лея, Фредерика Гаррисона или Гольдвина Смита становится очень трудным обеспечить себе избрание, так же, как трудно политико-эко- ному со строгими взглядами на необходимость контроля над капиталами быть избранным на кафедру экономики. Для этого не нужно никаких формальных указаний; вполне достаточно инстинкта финансового самосохранения. За предпочтение, которое университеты оказывают при выборе своих казначеев, их богатству и социальному положению, а не интеллектуальным достоинствам, за деньги, которые они вымогают у миллионеров на оборудование новых школ, им приходится расплачиваться покорностью политическим и коммерческим взглядам их новых патронов: их философия, их история, их экономика, даже их биология должны выражать в своем учении и в своих методах почтительность к этим покровителям, и то обстоятельство, что это происходит бессознательно, лишь увеличивает вред, наносимый таким путем интеллектуальной свободе.

Таким образом промышленные и финансовые силы империализма действуют через партию, прессу, церковь, школу: они воздействуют на общественное мнение и общественную политику путем лживой идеализации первобытного пристрастия к борьбе, к господству и стяжанию, которые пережили эру мирного строительства и снова пробуждаются к жизни в интересах аггрессивной политики, территориальной экспансии и насильственной эксплоатации низших рас. К услугам этих политиков-дельцов биология и социология создают подходящие теории расовой борьбы во имя подчинения низших народов, которые дают нам, англо-саксонцам, право захватывать их земли и жить их трудом; экономика поддерживает этот довод, изображая нашу деятельность по подчинению их и управлению ими как долю нашего участия в международном разделении труда; история указывает причины, почему уроки прошлых империй неприменимы к нам, а социальная этика заявляет, что мотивы «империализма»—желание возложить на себя «бремя» воспитания и возвышения «младенческих» рас.

Таким путем «культурным» или полукультурным классам внушается интеллектуальное и моральное величие империализма. Для масс достаточен более примитивный призыв к героизму войны и сенсационной славе, отважной предприимчивости и спортивному духу. Современная история расцвечивается вульгарными, ослепительно яркими красками для возбуждения боевых инстинктов народа. Но, как бы разнообразны, как бы искусны и тонки, как бы грубы и кричащи ни были методы, которые пускаются в ход, их действие всюду сводится к возбуждению грубых страстей, жажды властвовать над людьми; несмотря на цивилизацию, эти страсти продолжают жить в скрытой форме у всего человечества, и ими пользуются для преследования политики, связанной с материальными выгодами сплоченного меньшинства, выдающего свои желания за волю народа.

<< | >>
Источник: Дж. Гобсон. Империализм. 2010

Еще по теме IV.: