<<
>>

Дисциплинарное общество

Во Франции в 1950-х годах царствовали Сартр и Мерло-Понти, а в моде была смесь марксизма и экзистенциализма. Центральной темой оставалась проблема «смысла», в конфронтации с которой и зарождалась структуралистская традиция.
Споры марксистов, экзистенциалистов и структуралистов заронили в умы студентов сомнения относительно существования секуляризированной телеологии смысла и единого субъекта, контролирующего его критерии. Башляр выводил субъекта не из автономной трансцендентальности, а из операций. Так сформировалось поколение структуралистов: Леви-Стросс, Дюмезиль, Лакан, Барт, Альтюссер. Они пришли от марксистского «производства» к структурам, усвоили новый взгляд на историю, определяемый перспективой исторической школы «Анналов» и этнографией, которые интересовались переплетением разнообразных (демографических, идеологических, экономических) факторов. Несомненно, наиболее продуктивным и влиятельным философом постмодернизма остается М. Фуко54. Родившийся в семье врача, он увлекался не только позитивными науками, но и литературой, искусством, и особенно у сюрреалистов он много заимствовал из того, что составило фундамент его онтологических воззрений. Успех книги «Безумие и общество» открыл ему путь в ведущие журналы. Не без влияния Р. Барта он много писал о литературе, а язык и наука составляли главные темы его исследований. Важнейшим достижением следует считать его опыты депсихологизации и демистификации литературного творчества. Реконструкция машин языка, осуществляющих производство фантазии, определяющих обмен, консервирование текстов была его главной заслугой. Фуко написал наиболее яркие страницы о «смерти Бога»: теология нашего времени как наука о несуществующих сущностях принципиально отличается от традиционной. Не требуется верить в бога, и его отсутствие не мешает религии, которая озабочена структурой, то есть формой веры. По мнению Фуко, теология функционирует как релятивизация человеческого божественным, конечного — бесконечным.
Под влиянием Бланшо, создавшего новый литературный дискурс о смерти, то есть об абсолютно другом, написан «Порядок вещей». Здесь выявился тот факт, что работать следует не с «книгой», а с «библиотекой» и «архивом». Это радикально видоизменяет вопрос об авторе: если книга-феномен библиотеки, то как должен быть поставлен вопрос об авторе? Что есть автор, кто или, вернее, что пишет, видит и говорит? Фуко считал недостаточным объявить о «смерти автора», необходимо описать это пустое место как пучок и переплетение функций, которые связаны с циркуляцией, функционированием дискурса. В антропологически-гуманистическом стиле мышления XIX века философ выступал как центральная фигура знания и культуры, охватывающая действительность тотальностью мысли. Именно эта фигура универсального субъекта познания, власти, оценки, ответственности ставится постструктурализмом и, в частности, Фуко под вопрос. Философия не должна стремиться реализовать себя как дискурс о тотальном. Ее субъект, скорее, маргинальная, чем центральная фигура истории, представляющая ограниченные и локальные практики с определенными конкретными предметами. Он располагается на краях того, о чем он пишет. Его нельзя мыслить как некий полюс или силу, преодолевающую сопротивление объекта. Субъект определяется тем, о чем он пишет, и не только как наблюдатель и рассказчик о том стоит впереди под его пристальным взором, но как участник жизненного повседневного мира, обнимающего и захватывающего невидимыми сетями порядка снизу, сбоку и сзади, за спиной. Он не остается неизменным во времени трансцендентальным субъектом, а трансформируется вместе с объектами. Различие субъекта и объекта не фронтальное, как, например, в метафизике свободы и необходимости, а локальное и микроскопическое. Вопрос о субъекте не сводится к связи истины и индивида, а обсуждается в рамках функционирования дискурса. Индивид может быть носителем различных дискурсов. Таким образом, речь должна идти о многообразии субъектов, функционирующих в различных дискурсивных режимах и практиках.
Если раньше субъект письма выделялся из анонимности, задавался как ответственная фигура автора, то у Фуко он растворяется в анонимности, точнее, вписывается в нее. Поскольку нет единого субъекта, а существуют полиморфные, спонтанно возникающие формы субъективности, то возникает задача описания тех пограничных зон, в которых возникают из безымян- ности случайные субъекты и снова растворяются в дискурсивных практиках. В своей первой работе «Психология и душевные болезни» (1954), раскрывающей невроз как спонтанную энергию либидо, Фуко пришел к патологическому миру индивидуума. Частые ссылки на Бисвангера создают впечатление, что он вместе с ним движется от Ясперса к Хайдеггеру. Однако мир Фуко — это спонтанный и случайный, а не трансцендентальный мир. Анализируя тему «Общество и безумие», он описал дискурсивные и недискурсивные практики, посредством которых в Европе конституировалось безумие. К числу дискурсивных практик он относил психологию, которая в XIX веке оформилась именно как побочный продукт попыток определения безумия. Этим он отрывает эту науку от ее метафизической саморепрезентации как дисциплины, изначально изучающей сознание. На самом деле это произошло позже: сначала психология функционировала как наука, а потом как исторически обусловленная форма знания. Понимая психологию как негуманитарную науку, Фуко тем не менее включал ее, наряду с этнографией, археологией знания и психоанализом, в комплекс дисциплин, которые он охарактеризовал как «противонауки». В этом проявилась конфронтация с позитивистским определением науки как технологии практики: наука — не поиск ответов на загадки мира, а его моделирование, которое реализуется техникой. Исходя из мертвого наука постигает живое: анализ бессознательного помогает понять сознание, а изучение безумия раскрывает разум лучше, чем непосредственные попытки философов описать универсальную рациональность. Так, позитивность психологии раскрывается в ходе изучения производства негативного — перверзий и отклонений.
В «Истории безумия» он показал, что нет резкого различия между разумом и безумием, а есть лишь история все время меняющихся форм рациональности. Дискурс о безумии играл не приписываемую ему роль защитника разума, а совсем иную, и далеко не благовидную, а именно: управление опытом страдания, но уже не методом пыток и телесных наказаний, а иными средствами. В «Истории клиники» клиника — это место локализации и вербализации безумия, место, где формируется и функционирует специфический взгляд врача, направленный в сердцевину болезни, отыскивающий ее причину, парадоксальным образом локализующий болезнь в тело, которое для врача выступает как мертвое анатомическое тело. Важным моментом истории клиники кажется то обстоятельство, что здесь исследуется не столько знание, сколько дисциплинарное пространство с его интерьерами и вещами: скальпель, клизма, стетоскоп и сами стены больницы, как такие структуры, которые заставляют видеть, говорить, переживать и вести себя определенным, заданным больницей образом. И это бесконечно важнее дискурса медицины. В «Порядке вещей» Фуко выявляет большие, но изменяющиеся дискурсивные формации — эпистемы, задающие различия трансцендентального и эмпирического, идеального и реального, универсального и конечного. Они не возникают из опыта, но и не предшествуют ему. Эмблемой классической эпистемы для Фуко является картина Веласкеса «Менины», на которой место короля оставлено пустым. Современная эпистемология усадила на этот божественный, королевский трон человека, наблюдателя и интерпретатора мира. Наиболее тонкого подхода требует понимание власти. Фуко не был политическим революционером или идеологом. Он писал о «полях власти», о ее игре и стратегиях этой игры, главной парой в которой являются знание и власть. Познавательные процессы обусловлены изоморфизмом властных и когнитивных полей соответствующей культуры: знание сплетено с властью, оно лишь тонкая маска, наброшенная на структуры господства. Дискурс может представать то в качестве программы некой институции, то, напротив, в качестве элемента, позволяющего оправдать и прикрыть практику, которая сама по себе остается немой, или же, наконец, функционировать как переосмысление этой практики, давать ей доступ в новое поле рациональности.
Для характеристики единства знания и власти Фуко вводит понятие диспозитива, выполняющего преимущественно стратегическую функцию. Наиболее обстоятельно Фуко раскрывал диспозитивы власти, то есть такие дискурсивные практики, благодаря которым обосновывается власть, которая по природе своей чужда языку. Благодаря им темное насилие, агрессия получают оправдание и одновременно ставятся в определенные границы. Особенно ярко это видно на примере права как основного диспозитива власти XVII-XVIII веков. Например, тюрьма — это такой диспозитив, где установление ущерба преступления, осуществление наказания, политика и технология тела соединяются в конгломерат, охарактеризованный по образцу «паноптикума Бентама», то есть места всеобщего досмотра. Точно так же диспозитивы сексуальности, обычно рассматриваемые как меры предосторожности против эксцессов, у Фуко выступают как способы управления ею и выполняют задачу не только подавления, сколько интенсификации. Так сходятся поиски нулевого пункта исторического становления, генезиса в генеалогии и археологии Фуко и пустого пространства в его утопии свободы как перехода в мир возможности, как возможности быть другим. Однако постоянная кристаллизация возможности в действительность, сопровождающаяся различениями разумного и неразумного, нормального и ненормального, не оставляет пустоты. Собственно, всякая программа, даже если это утопия, то есть нечто относящееся к пустому пространству, ведет за собой закон и порядок. Сам Фуко, как человек и мыслитель, по-видимому, понимал это достаточно хорошо и стремился обеспечить свободу необходимости выбора.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме Дисциплинарное общество:

  1. Государство и общество
  2. Статья 91. Управление в обществе с ограниченной ответственностью
  3. Лекция 4 Содержание правовых отношений в обществе
  4. В. А. Мартинович ОТНОШЕНИЕ СЕКТ К ОБЩЕСТВУ
  5. ПСИХИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ, КУЛЬТУРА И ИЗМЕНЕННЫЕ СОСТОЯНИЯ СОЗНАНИЯ: МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОЕ ПОЛЕ ИССЛЕДОВАНИЯ* Э. Бургиньон
  6. § 5. Управление в хозяйствующих обществах, имеющих целью извлечение прибыли
  7. о.и. кирчик дисциплинарные границы как границы символические: случаи аграрной экономики
  8. 2. Научно-психологическое обеспечение дисциплинарной деятельности в части (подразделении)
  9. Гл а в а 1 ПОНЯТИЙНЫЙ СТАТУС, САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ
  10. Оценка обществоведческой экспертизы