<<
>>

ЭВОЛЮЦИЯ ПОНЯТИЯ «знание»

Термины «знание» и «познание» многозначны, что связано с разнообразием познавательных практик. Чтобы усвоить общее значение этого термина, необходимо разграничить различные словоупотребления.
Так, в древнегреческой философии основным было различение знания и мнения. Знание считалось раскрытием сути бытия, его устойчивых и неизменных законов и поэтому было носителем свойств истинности, а также всеобщности, необходимости и общезначимости. Мнение, напротив, расценивалось как выражение частного интереса, как обобщение чувственного или практического опыта, отражающего мир изменения и становления. Знание как постижение сути бытия наделялось в древнегреческой философии также ценностными характеристиками. Истинное знание служило основой государственной политики и частной жизни. Сообщая о порядке космоса, знание обеспечивало мудрость в любых делах, гарантировало благо и счастливую жизнь. Высшей формой знания греки считали теорию (усмотрение, созерцание). В отличие от мнений, которые опираются на практический опыт, теория — незаинтересованное созерцание сущности. Но было бы поспешным отождествлять такое философствование с современным теоретическим знанием. Мудрость греческих философов озаряла личную жизнь людей, не столько задавала ее общий смысл или цель, сколько открывала способы ее конкретной организации в форме советов и наставлений. Древний учитель заботился прежде всего о душе ученика и постепенно посвящал его в такие истины, которые он сам постиг и проверил собственным опытом. По мере развития культуры все более актуальными становились инструментальные знания о природе. Для Аристотеля образцом знания служит не столько жизненная мудрость, сколько наука, которую он определяет как систему всеобщего и доказательного знания, опирающуюся на небольшое число общезначимых утверждений — аксиом. Истина у Аристотеля оказывается свойством знания, которое соответствует тому, о чем оно сообщает.
Образцом точного, обоснованного знания в античности считалась Евклидова геометрия. Ее исходные положения относятся к идеальным фигурам, которые неизменны, в отличие от эмпирических объектов, и поэтому имеют всеобщий и необходимый характер. При этом геометрические фигуры могут быть выполнены, например, в чертежах, с помощью циркуля и линейки, а потом благодаря этому при строительстве зданий теоретические положения оказываются применимыми к реальности. Вера в возможности теории связана с тем привычным для нас, но на самом деле удивительным фактом, что возможен перенос знаний, полученных при анализе идеальных моделей, на реальные объекты, что математические расчеты и вычисления подтверждаются наблюдениями и измерениями. Это обстоятельство объяснялось древними философами на основе допущения невидимых чувственному зрению пропорций и закономерностей, которые постижимы лишь умом. В Средние века господствующим стало различение знания и веры. К прежней дифференциации знания и мнения добавилась новая противоположность видимого сотворенного мира и непостижимого умом человека замысла Творца. Знание в рамках такого противопоставления понималось как человеческая способность постигать устройство сотворенного Богом мира, основанная на опыте и логических умозаключениях. План же мира, его цель и смысл недоступны человеку и остаются достоянием божественного интеллекта. Его совершенство, добрая воля и бесконечная мощь превосходят возможности человека, который решительно неспособен понять, как Бог сотворил мир из ничего. Оппозиция знания и веры не оставалась неизменной. Уже в Средние века она опосредовалась в ходе жарких споров схоластов — ученых Средневековья — и богословов другими противоположностями, такими как интуитивное и дискурсивное, интеллектуальное и чувственное, умопостигаемое, априорное (доопытное) и опытное, аналитическое и синтетическое знание. Как ни странно, споры о соотношении знания и веры способствовали не столько уяснению феномена веры, сколько полному и точному определению феномена знания, что и выражалось в установлении все более тонких различий между его многообразными формами и видами.
Это обстоятельство оказалось очень важным, когда бурное развитие механико-математического естествознания вызвало актуальные философские дискуссии о природе, структуре и функциях научно-теоретического знания. Любая познавательная доктрина так или иначе касается проблем выявления условий и обоснования истинности знания. Решение этих проблем тесно связано с ответами на вопросы: кто познает, что познается, каким образом осуществляется познание и что представляет его конечный результат. Совокупность этих вопросов и составляет содержание всякой теории познания, возникающей в поле постоянного логического напряжения между сторонами гносеологического отношения — познающим субъектом и познаваемым объектом или, иначе говоря, отношения между мышлением и бытием. Первый тип представлен в философии досократиков (Гераклит, Парменид) и знаменует эпоху слитности бытия и мышления, когда мышление как бы растворено в бытии и выступает именно как мышление бытия, как непосредственная открытость бытия мышлению, еще не отягченная роковой раздвоенностью бытия и сущего. Второй — представляет линию, идущую от Платона и Аристотеля, через Декарта, вплоть до Гегеля и Гуссерля. Здесь мышление уже не слито с бытием, но отделяется от него и само онтологизируется, превращаясь в абсолютный «субъект», противостоящий миру сущего как универсальному «объекту». Именно вторая модель отношения познающего к познаваемому становится наиболее привычной для европейской культурной традиции, в русле которой и разрабатывались основные теории познания, восходящие в своих истоках к учениям Платона и Аристотеля. Данная традиция исходит из признания одной-единственной истины, представляющей подлинное знание, противопоставляемое неподлинному мнению, а правильное рассуждение ведется от имени некого надличностного субъекта согласно строгим логическим законам, которые, будучи раз открытыми, остаются вечными и неизменными. Каждая отдельная мысль при этом выступает как некое очередное звено в общей цепи доказательств, а само познание понимается как постепенное проникновение сознания к некоторой глубинной сущности вещей, непосредственно не представленной в обыденном опыте.
Таким образом, формируется представление о «двуслойности» бытия: под внешней поверхностью явления скрывается глубинный «мир сущего», выступающий основанием и причиной всего происходящего на поверхности. Именно он становится действительным объектом, на который направлена познавательная активность субъекта, стремящегося «прорваться» сквозь обманчивую видимость явлений к скрытой сути бытия. Галилей и Декарт еще более резко обозначили это противопоставление субъекта объекту в новоевропейской философии. С одной стороны, физика Галилея обосновывает радикальное отличие научной картины мира от мира обыденных представлений. С другой стороны, Декарт, утверждая субстанциональный характер как протяженности, так и мышления, проводит столь же резкую черту между идеями, составляющими содержание нашего сознания, и внешним миром. В понимании сути субъектно-объектных отношений первая из этих установок ориентирована прежде всего на объект, вторая — на активность субъекта, а в совокупности обе они воспроизводят классическую теоретико-познавательную дилемму: есть ли наше знание «отражение» объекта или субъективная «конструкция». Вопрос формулируется так: можем ли мы на основании «познавательных образов» делать заключения о свойствах внешнего мира, скрытого «за» нашими идеями, или мы познаем только наши собственные идеи? Сторонники объективного подхода исходят из того, что существует независимый от человеческого сознания (и свободный от всякой субъективности вообще) объективный мир, непосредственно «данный» нам в формах чувственного опыта. Идеи нашего сознания представляют отражение этого мира, возникающее как результат воздействия объектов на органы чувственного восприятия. Активная роль в познавательном отношении принадлежит объекту, тогда как субъективной стороне приписываются преимущественно рецептивные функции. Представители субъективизма, напротив, считают, что не существует никакой совершенно независимой от сознания действительности. Человеческое познание в конечном итоге есть воспроизведение в индивидуальном сознании образов и идей, уже имеющихся в содержании некого надчеловеческого, трансцендентального субъекта.
Поэтому, строго говоря, нет никакой чистой объективности, в которой отсутствовали бы субъективные моменты. Активная роль принадлежит здесь субъекту, который формирует «образ» внешнего мира в соответствии с имманентно присущими ему познавательными способностями. Возможна и третья позиция, от умеренного скептицизма до крайнего агностицизма: существует независимый от сознания мир «вещей- в-себе», но он недоступен человеческому познанию, которое касается только явлений, то есть внешних форм обнаружения этого мира. Если даже и имеется существующая сама по себе «объективная действительность», то она доступна нам не прямо, а только косвенно, через посредство каузального умозаключения типа: если есть мысль, то ей непременно должно что-то соответствовать; то, что породило ее и сделало такой, какова она есть. Материалист предполагает, что «материя» как объективная реальность, воздействующая на наши органы чувств и порождающая ощущения, является последним предметом теоретического знания. В процессе познавательной деятельности субъект превращает реальный предмет в знание, в идею, в субъективную цель; в процессе практической деятельности он, напротив, материализует (опредмечивает) то, что первоначально было чисто субъективной целью, знанием, проектом. Главным элементом познавательного отношения считается объект. Субъект вторичен по отношению к объекту, но в то же время оба они существуют самостоятельно, независимо друг от друга. Для идеалиста субъект первичен по отношению к объекту, но, образуя стороны устойчивого отношения, они взаимно предполагают друг друга, подобно двум полюсам магнита. В идеалистическом направлении можно выделить две линии философствования. Первая — так называемый объективный идеализм — опирается на признание логической природы реальности, познание которой есть воспроизведение в индивидуальном сознании некого рационального проекта, предшествовавшего бытию предметного мира и составляющего его истинную сущность (Платон, Гегель). Вторая линия представлена так называемым субъективным идеализмом, основной тезис которого: «Быть — значит быть воспринимаемым».
Это означает, что вне субъекта бессмысленно толковать о бытии. С точки зрения представителей данного направления, познание всегда опосредовано впечатлениями и идеями, которые принадлежат внутреннему миру субъекта. Философские споры идеалистов, материалистов и агностиков в значительной мере корректировались наукой. Феномен европейской науки, возникновение которой связывают с Галилеем и Ньютоном, характеризуется пластичным соединением двух ранее изолированных традиций — эмпирического естествознания и логического анализа. По мере практического внедрения механических изобретений постепенно пересматривается статус механики. Если в греческой философии механические изобретения считались «хитростью», нарушающей закон природы, то Галилей, внимательно изучавший расчеты инженеров Арсенала, пришел к выводу, что именно в механических устройствах законы природы получают свое наглядное воплощение. Так на место естественного опыта и здравого смысла в науку приходит экспериментирование, связанное с созданием искусственных устройств, с изоляцией «мешающих факторов» и созданием необходимых для существования теоретических объектов условий. Большинство описанных Галилеем экспериментов имеют «мысленный» характер. Для подтверждения основного закона механики: «Если на тело не действует никакая сила, то оно движется равномерно и прямолинейно» — Галилей ссылается на движение абсолютно круглого ядра, движущегося по отполированной плоскости в условиях отсутствия трения и сопротивления воздуха. Ясно, что в реальном мире не существует тел, «на которые не действует никакая сила». Однако в реальных расчетах помимо этого второго закона механики учитываются и такие «мешающие» его реализации факторы, как сопротивление воздуха, сила трения и т. п., что позволяет довольно точно предсказать поведение движущегося тела. Экспериментальная проверяемость исходных теоретических положений дает возможность широкого использования логико-дедуктивного метода, применявшегося прежде только в геометрии, а теперь и при построении физики. Механика Галилея и динамика Ньютона обретают теоретическую форму благодаря использованию метода, которым построена геометрия Евклида. Научная теория — это удивительное достижение человеческого разума. Ученый, опирающийся на небольшое количество аксиом, использующий в процессе рассуждения экспериментальные обобщения, при помощи логических правил выводит все возможные эмпирические следствия. Особенно наглядно это проявляется в том случае, если закон записан в математической форме, связывающей постулат с необходимыми условиями существования «идеального объекта». Неудивительно, что начиная с Ньютона, между теоретиками и экспериментаторами возникали не только конкуренция, но и конфликты. Например, Ньютон часто исправлял данные астрономов-на- блюдателей, и это вызывало неприязнь: люди, проводившие все свое время за наблюдениями и измерениями, не могли понять той «легкости», с которой теоретики, сидящие за письменным столом, вычисляли и предсказывали действительные события, за которыми они долго и старательно охотились. Но на самом деле труд теоретических исследователей был не таким уж легким. Исаак Ньютон долгие годы исправлял свое главное сочинение «Математические начала натуральной философии» и при этом, разумеется, учитывал наблюдения и измерения, полученные астрономами-наблюдателями. Одна из максим великого ученого звучит: «А гипотез я не измышляю». Правда, самопонимание не всегда оказывается объективным, и постепенно стало выясняться многообразие допущений, в том числе и не эмпирического характера, необходимых для построения классической механики. В этом процессе обнаружения большого числа гипотез, предположений и допущений, которые казались вполне естественными, но недоказуемыми научным путем, важную роль играла теория познания. Как философская дисциплина, сменившая лидировавшую ранее онтологию — науку о бытии, она формируется и развивается начиная с XVII века. У ее истоков лежат споры так называемых эмпириков и рационалистов о приоритете опытного и теоретического знания. Речь шла о том, что вначале: теория или опыт. Опыт оказался весьма сложным феноменом. У Бэкона он выступал продуктом экспериментальной деятельности, а у Локка связывался с внутренним опытом восприятия идей. Аналогично те, кто настаивали на приоритете разума — Декарт и Лейбниц — раскрывали экспериментальную реализацию теоретических объектов. Таким образом, результат этих споров состоял не в победе одного направления над другим, а в выявлении связи чувственного и рационального, теоретического и эмпирического знания. Важнейшая роль в развитии теории познания принадлежит Канту, который открыл существование, наряду с эмпирическим и теоретическим, фундаментального знания, которое сегодня называется предпо- сылочным. Речь идет о доопытном, или, как говорил Кант, априорном знании, которое предшествует опыту, выступает условием его возможности и не поддается принятым в науке способам доказательства и проверки. К нему Кант относил, прежде всего, особые формы чувственного представления предметов — пространство и время: человек воспринимает мир как существующий в пространстве и времени. Рациональное познание также опирается на специфическую сеть понятий, категорий и принципов, которые выступают условиями возможности понимания мира. Наука познает и объясняет реальность, открывает законы и причины явлений. Но что такое доказательность, причинность, законосообразность? Такие категории потому и называют предельными, что мы как лбом в стену упираемся в них, не в силах доказать их правомерность, Действительно, докажите, что надо доказывать. Так, после Канта современная теория познания открывает значительное число вненауч- ных предпосылок естествознания и обществознания, которые неявно принимаются учеными в силу их принадлежности к той или иной культурной среде. Наука решительно претендует на ведущую роль в решении современных человеческих проблем, так как считает вырабатываемые в ней знания объективными и экспериментально проверяемыми. Однако слепая вера в непогрешимость науки ничуть не лучше фанатичной религиозной веры, которая вопреки здравому смыслу («На Бога надейся, да сам не плошай») буквально во всем полагается на провидение. Научное естествознание возникает в определенной культурной и социальной среде и ориентируется на преобразование природы для удовлетворения человеческих потребностей. Сегодня стало очевидным, что наука развивается в интересах техники и экономики, которые, в свою очередь, становятся все более самостоятельными и не только не служат человеку, но уже требуют преобразования его способностей и реорганизации его жизни для того, чтобы он мог эффективно обслуживать общественную мегамашину. Тот факт, что научно-технический прогресс выявил противоречия науки с природой, общества с человеком, которые выражаются в экологическом кризисе, росте психических и иных заболеваний, часто используется для отрицания науки (антисциентизм). На самом деле речь должна идти о границах научного познания. Оно вовсе не беспредельно и опирается на целый ряд положений, выступающих обобщением опыта человеческого выживания. Именно на эти традиции и направляет свое внимание современная философия. Не все из них абсолютно верны и универсальны. Критический анализ исторических традиций и предпосылок, с одной стороны, и выявление границ применения науки с другой — так можно обозначить задачу современной теории познания. Знакомство с различными познавательными парадигмами открывает многозначность понятия «знание». Классические философы видели в этом настоящее несчастье. Более того, позитивизм и феноменология, как раньше эмпиризм и рационализм, претендовали на окончательное и строгое определение. Если какая-то проблема долго не решается, пора задуматься о том, правильно ли она поставлена. Может быть, критерий строгости и однозначности, применимый в одном из видов познания, а именно в научном, не так уж необходим в других формах познания? В конце концов, философы могли бы брать пример с математиков, которые пережили кризис оснований своей науки и сегодня уже не считают единство мнений по главным проблемам свидетельством благополучия. Наоборот, такое единство означало бы безжизненную стагнацию. Поэтому наличие альтернативных направлений в теории познания — это условие ее творческого развития, и не следует думать, что философы могут знать то, чего не знает никто.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме ЭВОЛЮЦИЯ ПОНЯТИЯ «знание»:

  1. Глава 14. Рассуждения, используемые в гуманитарных областях знания
  2. § 1. Методы построения идеализированного объекта и оправдания теоретического знания
  3. Методы построения и оправдания теоретического знания
  4. § 2. Понятие предпосылочного знания. Основания и предпосылки научного познания
  5. § 2. Философия как тип знания. Методы философствования
  6. I. ПОНЯТИЕ НАУКИ И КЛАССИФИКАЦИЯ НАУК
  7. § 3. Власть-знание: от археологии к генеалогии
  8. 1.1 Термин - единица языкового и специального знания
  9. 2.7 Связь системы понятий и системы терминов
  10. Основные понятия
  11. §3. Существует ли идеальное знание?
  12. Сократово знание: абсолютная ценность нравственного намерения
  13. Эволюция понятия качества. Динамика качества (tQm)
  14. Научное и нарративное знание с позиции языка и языковых игр