<<
>>

Личность и право

Личность приобрела особую ценность в эпоху Ренессанса. Если у Платона и Аристотеля человек сам выбирает «парадигму» жизни и стремится к совершенному благу, но обладает лишь свободой выбора, а не способностью к творчеству самих норм, которые принадлежат объективному порядку Космоса, то самоощущение эпохи Возрождения проникнуто чувством свободы творчества и переживанием уникальности положения человека в мире.
Будучи образом Бога и зеркалом мира человек может осуществить не одну, а множество возможностей. В немецкой классической философии происходит существенное ограничение в понимании свободы: Кант исходил из понятия долга и сводил свободу к автономии. Только Кьеркегор нашел смелость поставить человека в ситуацию изначального творчества и указал на его одиночество в великом выборе «или — или» между божественным и земным. Свобода самопроектирования ограничена наличным бытием, и поэтому человеческое существование характеризуется чувством заброшенности. Наиболее радикально эта идея была продолжена Сартром: у человека сущность не предшествует существованию, и он проектирует себя сам, он обречен на свободу, и это налагает на него особую ответственность. Идеи экзистенциальной философии, к родоначальникам которой относятся и русские философы Бердяев и Шестов, проистекают из крайне развитого в европейской цивилизации чувства индивидуализма и наделяют человека некоторыми искусственными желаниями, выдавая их при этом за естественные. Исходя из допущения Ницше о безграничной пластичности человека, экзистенциальные философы недооценивали цивилизационное значение культурных форм повседневности и считали их репрессивными, подавляющими индивидуальную свободу структурами власти. Творчество действительно связано с преодолением необходимости и освобождением от природного и социального принуждения. Но именно поэтому оно легко переходит в произвол, а разрушение сложившихся форм культуры нередко оборачивается властью утопий и фантазий.
Платон, Аристотель, Кант, Гегель и другие философы- классики ограничивали волю человека идеальными, божественными или нравственными нормами. Но в XX веке человек занял место, ранее принадлежавшее Богу, он сам стал считать себя творцом и ниспровергателем ценностей. Между тем творчество — это не просто создание нового, но и исполнение необходимого, служение тому, что выше человека, и его смирение перед ним. Только в случае признания ценности природы, других людей и уже имеющихся культурных традиций и произведений возможно сохранение и развитие человечества. Сегодня мы мыслим свободу в рамках противоположности всеобщего и индивидуального. Само слово «свободный» означает автономную, самостоятельную личность — обладающую собственностью, распоряжающуюся финансовым или символическим капиталом. Различие христианского и буржуазного понимания свободы остро переживал Гегель. В работе «Дух христианства и его судьба» он отмечает недостаток формального законодательства, который видел в универсализации частного интереса и одновременно в подчинении индивидуального общему. Он показывает, что в результате исполнения формальной справедливости преступник и жертва остаются не примиренными. Как эффективную форму признания он выбирает любовь, прощение и примирение. В зрелом периоде своего творчества Гегель связывал самость человека не столько с духовными практиками, сколько с социальными, экономическими и юридическими институтами. Прогресс свободы видится в достижении такого состояния, при котором человек минимально подвергался, не говоря о принуждении, разного рода опеке. В Западной Европе уже в эпоху Просвещения философы выступили против абсолютизма и предложили идею не столько запретительного, сколько разрешительного права. При этом люди становились все более чувствительными к попыткам регламентировать порядок жизни даже со стороны таких безусловных и авторитетных инстанций, как право, наука и мораль. Собственно, история свободы, если брать ее в аспекте «свободы от», представляется, начиная с лозунга о «смерти Бога», цепью последовательных освобождений.
Личность — сравнительно позднее понятие. Буквально оно происходит от слова «личина», означающего маску, которую надевали древнегреческие актеры. Лицедейство довольно точно отражает социальную природу человека, который, подобно актеру, играет в обществе ту или иную роль, однако в отличие от него осознает свое поведение не как игру, а как форму жизни. Старинные определения человека исключали индивидуальность и произвол и понимали свободу как следование необходимости. Пожалуй, перволичностью в истории культуры был Бог, выступавший для человека образцом подражания и высшей ценностью, по направлению к которой люди должны осуществлять духовный подъем. Понятие личности начинает играть особо важную роль в новейшем периоде истории, когда оно дополняется понятием индивидуальности. Раньше слово «индивидуум» имело биологический смысл и означало примерно то же, что означает слово «особь» применительно к тому или иному представителю класса живых существ. В современном смысле понятие индивидуальности развивалось в философии Просвещения и имело своей почвой становление рыночных отношений, в которые человек втягивался как отдельный товаропроизводитель, конкурирующий с другими. Очень важно и понятие автономности, независимости, которое также есть нововведение Нового времени, выражающее самостоятельность человека, освобождение от гнета религиозных и феодальных традиций. Автономность связывается с рациональностью. Именно благодаря разуму человек может существовать как индивидуальность и вместе с тем вступать в коммуникацию и нравственные отношения с другими людьми. В частности, Кантово понятие долга объясняло, каким образом индивидуум, принуждаемый экономикой к эгоистическому поведению, может быть моральным существом. Если в философии центром личности считалось сознание, отождествляемое с разумом, который, наподобие хозяину, управлял психическими аффектами и телесными желаниями, то в психоанализе был выявлен «подводный» пласт бессознательного. С одной стороны, над индивидуальным сознанием довлеет общественное надсознатель- ное — социальные и моральные нормы, которые Фрейд, основатель психоанализа, называл «Сверх-Я».
С другой стороны, человек испытывает давление чувственно-телесных желаний (их систему Фрейд называет «Оно»), которые разум стремится подавить, но в результате добивается лишь «вытеснения» их в подсознательное. В результате поведение человека оказывается настолько сложным, что это дало повод говорить о «невротической личности XX столетия», патологически- агрессивное поведение которой объясняется репрессивностью разума и общественной морали в отношении телесных желаний. В социологической литературе принят ролевой подход к определению личности. В соответствии с ним в той или иной общественной структуре человек играет роль, предписываемую институтами. Быть отцом или руководителем предприятия — значит исполнять определенные требования и вести себя соответственно общепринятым представлениям об отце или руководителе. На первый взгляд такой подход слишком формален. Однако ролевой подход к человеку следует расценивать не как окончательный ответ на вопрос о загадке человека, а как рабочее определение, схватывающее особенности нашего существования. Действительно, каждый из нас, будучи неповторимым и уникальным существом, тем не менее, участвует в жизни как общественно полезная личность. Неверно думать, что исполнение общественных ролей превращает человека в винтик или функцию социальной системы. В отличие от актерской игры, исполнение социальной роли чаще всего и есть то, что называют жизнью, поэтому человеческие качества, чувства, переживания, надежды люди связывают с добросовестным исполнением своих ролей. Другое дело, если человек всю жизнь вынужден играть одну и ту же, к тому же тяжелую или неблаговидную роль. Но зависимость развития человека от развития социальных отношений проявляется как раз в том, что постепенно человек становится носителем все более разнообразных и сложных ролей. Его свобода и ответственность будут определять тот или иной выбор, который он должен совершить между долгом и чувством, между формальными правилами и конкретными обстоятельствами. Социологическое понятие личности оказывается полезным при объяснении социальной динамики.
Это понятие означает возможность развития человека по социальной лестнице. Право — это не только запрет, как обычно думают в России, но и разрешение, право на нечто позитивное. Отсюда вытекает связь права с личностью, которая характеризуется ответственностью, связанной как со свободой воли и необходимостью отвечать за свои поступки, так и с взаимным признанием «Я» и «Другого». Личность как автономная и разумная сущность, имеющая право на свободу и ответственность, способная контролировать свое поведение, формируется на основе доверия и уважения. Щедрый кредит и строгий спрос — вот границы, между которыми находится многообразие правовых и этических оценок. При этом можно предположить, что право — это как бы сами границы, переход которых недопустим и наказуем, но одновременно это и свобода «передвижения» в заданных рамках. Право задает пространство свободы, и оно должно быть достаточно широким. Его объем зависит от многих других внешних, прежде всего социальных, экономических и политических параметров. Право, ориентированное на личность, антиавторитарно, оно исключает обращение с людьми как с «винтиками» государственной машины даже якобы во имя самого человека или народа. Неверно представлять право только как «минимум морали» или ее формальное выражение, как то, что вытекает из долга. На самом деле право — это некая самостоятельная «машина», о которой нужно заботиться, беречь и умело эксплуатировать. Как ни покажется странным, сбои в функционировании этой машины могут возникнуть именно по причине абсолютизации морали, справедливости, правды и т. п. Пресекая наиболее опасные формы зла, право оставляет маневр для неморального и вместе с тем необходимого для жизни поведения. Тем самым оно служит заслоном не только против насилия, но и против принудительного давления со стороны традиций и моральных норм. Переворот в запретительном понимании права, по-видимому, относится к XVIII веку. Фуко назвал этот переворот отказом от «права на смерть» в пользу «права на жизнь», когда власть не запрещает, а напротив, рекомендует и советует.
Особенно яркого выражения эта тенденция достигла сегодня, когда прежний недостаток «блага», порождающий экономию и аскезу, запрет и контроль, сменился излишком вещей, что привело к рекламе потребления и кредитной системе. Современный человек от рождения получает самый широкий кредит, но платить за него приходится не менее жестко. Отсюда упадок аскезы, сдержанности, экономии и одновременно интенсификация ответственности и самодисциплины. В эпоху абсолютизма, причинами которого было ужасное брожение в странах Европы, терзаемых мятежами и разбоями, не было и речи о признании прав личности и сущность права видели в уголовном наказании, подразумевая, что каждый разумный человек уступает свои права монарху, чтобы получить защиту. При этом уголовному наказанию подлежало и «неморальное» поведение, например распущенность, чревоугодие, пьянство и т. п. Медицина и право, как показал Фуко, были переполнены жесткими морально-религиозными нормами. «Секуляризация» права активно протекала в XVIII веке, хотя и тогда в юридической системе оказалось множество незаметно встроенных, точнее, вросших моральных норм, определявших установки самих законодателей. Однако у просветителей мы находим яркое осознание того факта, что моральная, запретительная, сословная «законность» на самом деле не уменьшала, а увеличивала количество преступлений, а главное, сковывала инициативу людей жесткими традиционными формами. Большим злом стала считаться и нераздельность правительственной и судебной власти. Это приводило к «кампаниям», в ходе которых набиралась нужная рабочая сила (по существу рабы), а также устрашалась остальная часть населения (публичные казни). Беспощадное наказание не уменьшает преступлений. Необходимо было отличие преступления от проступка, достигнутое в формуле «Все, что не запрещено, разрешено». Поэтому просветители отстаивали лозунг, согласно которому лучше десятки ненаказанных злодеяний, чем наказание хотя бы одного невиновного. Законы должны охранять жизнь каждого гражданина не только от прямого насилия, но также и от вмешательства государства, идеологии, религии, морали. Вместе с тем разделение морали и права привело к ряду негативных тенденций, о которых говорил Гегель в своей критике формального законодательства, призывая к «одухотворению» государства. Хотя российская интеллигенция также осуждала формализм европейского права, надеясь построить «русский социализм» (Достоевский), минуя стадию буржуазного правового государства, в русской философии редко можно найти подобные призывы. Наоборот, еще Константин Аксаков утверждал, что русский народ — негосударственный, не ищущий политических прав и поэтому позволяющий бесконтрольно властвовать правительству. Однако это вовсе не рабство, ибо взамен политической свободы русский народ культивирует в себе нравственную свободу. То, что эта внутренняя свобода нереализуема без внешних условий, осознавалось не сразу. Так, даже у Льва Толстого решение социального вопроса достигается личным нравственным подвигом, то есть в полном соответствии с христианской схемой личного спасения и святости. Владимир Соловьев в последнем периоде своего творчества все острее осознавал необходимость правового благоустройства общества для развития свободы и нравственности. Он писал в «Оправдании добра»: «Правом и его воплощением — государством — обусловлена действительная организация нравственной жизни в целом человечестве, и при отрицательном отношении к праву как таковому нравственная проповедь, лишенная объективных посредств и опор в чуждой ей реальной среде, осталась бы в лучшем случае только невинным пустословием, а само право, с другой стороны, при полном отделении своих формальных понятий и учреждений от их нравственных принципов и целей потеряло бы свое безусловное основание и в сущности ничем уже более не отличалось бы от произвола»77. Практическое понимание сбалансированного равновесия права и нравственности складывалось у русской интеллигенции постепенно. В частности, прямое внедрение моральных норм и «справедливости» в политическую практику привело к негативным последствиям. Так, внутри союзов и партий, боровшихся за освобождение народа, по сути, господствовали жесткие репрессивные нормы. Победившие партии прибегли к «якобинскому террору» и судили народными трибуналами в том числе и тех, кто действовал при прежнем режиме на основе его законов. Некоторых это приводило к пессимистическому выводу о безнадежности соединения права и морали. Однако тоталитарные идеологические режимы, фанатические религиозные государства — это примеры господства «морали» над правом. Речь же должна идти о коммуникации дискурсов силы и справедливости, причем не только на макро-, но и на микроуровне, то есть не только в «большой политике», но и в повседневном общении. В том и другом случае нужно рассуждать о «встраивании» этических дискурсов в экономические, политические, юридические и социальные программы, а также в разного рода советы и рекомендации, которые дают ученые, медики, юристы, экономисты отдельным людям, испытывающим затруднения в реализации своих планов. Уважение к свободе личности предполагает недопустимость навязывания ей советов и рекомендаций, но тем не менее сегодня мы не можем и шагу ступить без такого рода «мягкой» опеки. В современных определениях права чаще всего используются понятия «регулирования», «управления», «регламентации». «Право, — полагает Эрих Соловьев (р. 1934), — это система установленных или санкционированных государством общеобязательных норм, обеспечивающая совместное граждански-политическое существование людей на началах личной свободы и при минимуме карательного насилия. Право предполагает также законодательные ограничения возможных репрессивных действий со стороны самого государства в отношении личности, то есть конституцию. Конституция как выражение воли народа образует фундамент правовой системы, ибо она определяет взаимные обязанности государства и граждан, ограждает их от полицейского и иного произвола. Главным в ней являются права человека, и их расширение — свидетельство развития социального государства»1. Право можно понимать формально, как порядок и равновесие, в смысле пропорции Аристотеля или равенства современных утопистов. Но всякая форма есть форма чего-то. Оттого естественным образом всплывает не менее спорная проблема справедливости и равенства. Аристотель сформулировал так называемую «пропорциональную» теорию справедливости: люди не равны, поэтому каждому полагается свое. Но кто положил меру? Несомненно, этот самый главный вопрос приходил в голову Аристотелю, и поэтому он придерживался идеи природного происхождения государства. Природой устроено так, что существуют разные люди, и они занимают различное положение и выполняют различные функции в государстве. Именно этот естественный порядок отражают справедливые законы. Авторитет и сила законов получают здесь природное оправдание. Оно же применяется и по отношению к морали: дружба скрепляет общество духовными узами. Христианство заменило эту систему оправдания другой моделью, в которой авторитет и сила законов связываются с Богом, но постепенно в ходе секуляризации роль авторитетной инстанции заняла мораль. Автономные теории права и морали оказываются несоединимыми, но в жизни право и мораль должны найти точки слияния. Даже в том случае, если право освобождено от силы, то есть выступает как справедливость (мыслимая, например, как равное возмещение ущерба), то оно все-таки слишком формально и не обеспечивает решения главной задачи, для решения которой задумывалось. Этой задачей выступает единство общества. Чтобы выжить и достичь единства, люди заключают естественный договор, согласно которому отказываются от прав на насилие и передают их своим представителям, исполняющим государственную власть. Допустим, что эти представители не воспользуются переданными правами для удовлетворения собственных потребностей, а встанут исключительно на страже справедливости, то есть будут осуществлять наказание, соразмерное преступлениям. Но формальная справедливость, достигаемая наказанием преступника, на самом деле не примиряет, а разъединяет людей: обе стороны остаются обиженными и сохраняют ненависть друг к другу. Только взаимное признание друг друга обеспечивает единство общества. В русской литературе не было работ, подобных «Духу законов» Монтескье, «Общественному договору» Руссо или «Философии права» Гегеля, не было и имевших широкий общественный резонанс споров, подобных европейским дискуссиям о естественном и историческом праве или о социальной защите. Гуманитарная интеллигенция в России считает право неким этическим минимумом, а политики — формой принуждения. Если принять во внимание отсутствие правопорядка на уровне повседневности, то неудивительно в целом нигилистическое отношение к праву. Поскольку государство было несправедливо по отношению к человеку, постольку последний не испытывал угрызений совести, когда нарушал или, как говорят у нас, «обходил» закон. Этот недостаток русского правосознания славянофилы превратили в достоинство. К. С. Аксаков считал его залогом того, что русский народ, пренебрегающий государством и правом, продвигается путем поиска «внутренней правды». Это убеждение перешло и в идеологию народников, основанную на вере в возможность непосредственного перехода к лучшему, высшему порядку, минуя срединную стадию европейского развития, стадию буржуазного государства. Я. К. Михайловский писал: «Я никогда не мог поверить и теперь не верю, чтобы нельзя было найти такую точку зрения, с которой правда-истина и правда-справедливость явились бы рука об руку, одна другую дополняя»78. В нашей литературе высказывается мнение, что либерально-демократическая концепция функционирования гражданского общества принципиально не согласуется с культурно-историческими, национальными и духовными традициями России. Поскольку патерналистская политика государства стала нормой, то общественное сознание россиян и сегодня отвергает либеральные и неолиберальные ценности. Между тем либеральная идеология в России имеет достаточно давние исторические корни. Принципы свободы личности, законности, вера в необходимость социального прогресса и реформирования общества отстаивались А. С. Хомяковым, К. Д. Кавелиным, Б. Н. Чичериным, П. И. Новгородцевым и др. Кавелин настаивал на автономии морали, Чичерин — на автономии права, Новгородцев — на автономии политики. Но при этом следует иметь в виду непоследовательность теоретиков либерализма и главное — их недемократичность, так как они считали, что власть должна принадлежать элите. Переход от власти силы к власти права остается самой насущной потребностью для России. Какие можно отметить сдвиги правопорядка на уровне повседневности? Прежде всего — это постепенное разделение моральных норм и законов. Как ни странно, но господство первых над последними и есть одна из причин правового нигилизма. Считая право инструментом власти, русский обыватель оценивал поступки по моральным критериям. Отсюда и непонятная для посторонних наблюдателей жалость к правонарушителям, которые воспринимаются народом как пострадавшие от неправедной власти. Нельзя сказать, что на основе аргументов правозащитников в повседневном сознании укрепилось мнение о дисциплинирующей роли права, о понимании его как условия свободы и возможности цивилизованного общества. Однако длинные очереди в юридические консультации, судебные процессы о нарушении прав потребителей и т. п. — все это свидетельства формирования в России новых дисциплинарных пространств, реализующих равенство людей перед законом и формирующих правосознание. Это, может быть, гораздо важнее, чем разговоры о правовом государстве, которые ведет интеллигенция. Именно в этом видится залог того, что свободные люди будут не только знать о правах, но и действовать в соответствии с ними.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме Личность и право:

  1. 1.5 Основные концепции правового образования
  2. § 3. Субъекты права в системе универсалистской модели мира
  3. § 1. Право как общественный идеал
  4. § 4. Юридическое лицо н правовой нигилизм
  5. § 1. Понятие правовой системы
  6. § 1. Понятие правовой культуры
  7. 3.1. Определение права
  8. 10.5. Действие права. Правовое регулирование
  9. 16.1. Общая характеристика правосознания и правовой культуры в государственно организованном обществе
  10. 16.2. Правовая идеология и правовая психология
  11. 18.3. Роль законности и правопорядка в жизни общества
  12. Лекция 4 Содержание правовых отношений в обществе
  13. Е. Г. Позднякова роль ПРАВОСЛАВНЫХ сми в ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОМ РАЗВИТИИ личности (НА ПРИМЕРЕ «ПРАВОСЛАВНОЙ ГАЗЕТЫ» г. КУРГАН)
  14. РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ ПРАВА В.В. БИБИхИНА