<<
>>

Неопозитивизм и прагматизм

Позитивизм — это влиятельное, оставившее заметный след в интеллектуальной культуре нашего времени направление, которое продолжает давнюю традицию позитивизма. Его первую манифестацию связывают с Огюстом Контом (1798-1857), провозгласившим ориентацию философии на научное познание и рациональное действие.
В развитии человечества он выделил три стадии развития, которые характеризуются ориентацией сначала на религию, затем на метафизику и, наконец, на науку. Позитивная философия, по мнению Конта, должна была способствовать переходу общества на стадию научной рациональной деятельности, и именно поэтому он стремился сделать социальные науки столь же точными, как и естественные. Идейным источником неопозитивизма можно также считать классический эмпиризм с его ориентацией на опыт. Однако наиболее действенным фактором его становления оказался интерес к языку, обусловивший перевод онтологических тем философии в плоскость логики и семантики, которая исследует проблемы значения. Язык обсуждался в классической философии как орудие мысли, как обозначение внешних предметов или описание душевных явлений, то есть как нечто вспомогательное по отношению к миру и познанию. В XX веке он из периферийного превращается в центральный фактор осмысления мира. Человек понимает его настолько, насколько это позволяет сделать язык. Осознание того факта, что выделение тех или иных сущностей, их классификация, сравнение, обобщение и т. п. обусловлены логико-грамматическими и семантическими (смысловыми) структурами, привело к своеобразной революции в философии, которую иногда называют лингвистической. Она состоит в радикальном изменении самого способа философствования. Если в рамках онтологической парадигмы считалось вполне бесспорным и естественным ссылаться на мир и его устройство при обосновании философских утверждений, то новая, сформировавшаяся при деятельном участии сторонников неопозитивизма, лингвистическая парадигма приковывает внимание к творческой смыслообразующей роли языка.
В этом состоит некоторое сходство с гносеологической парадигмой, которая также ставила решение вопроса о бытии в зависимость от возможности его познания. Различие состоит в том, что на место сознания и рациональности ставится язык и его логико-синтаксические и смысловые структуры. Переворот классического соотношения языка и мира, согласно которому вещи, факты, события существуют до и независимо от языка и лишь обозначаются его средствами, был осуществлен родоначальниками неопозитивизма Б. Расселом и Л. Витгенштейном, которые выделение фрагментов действительности — фактов — поставили в зависимость от существования в языке элементарных предложений. Эта идея была подхвачена участниками так называемого Венского кружка М. Шликом и Р. Карнапом и привела к доктрине «логического эмпиризма*. Факты и их комплексы, образующие эмпирические положения дел, которые всегда казались чем-то вполне понятным и достоверным, превратились в рамках данной доктрины в особые языковые сущности. Необычный и своеобразный характер подобного превращения виден на примере спора между реалистом Д. Муром и Л. Витгенштейном. Мур указывал на достоверные высказывания, которые могут быть названы фактами («Я знаю, что это моя рука», «Я знаю, что это дерево береза») на том основании, что они подтверждаются чувственным опытом. Витгенштейн, напротив, видел источник достоверности такого рода высказываний, которые действительно являются несомненными, в особенностях языка. Язык кажется подвижным и изменчивым, но подобно двери, вращающейся на петлях, у него также имеются свои стержни, свое несомненное, благодаря чему возможны наши вопросы и ответы, и даже само сомнение. Над этим стоит задуматься: как бы мы ни были критически настроены в отношении прописных истин, они все- таки существуют, и даже не потому, что их подтверждают наши опыт или разум, как это полагали представители классической философии, а потому что без них мы не могли бы нечто оспаривать или утверждать. Такие истины специально не проверяются, они вообще не являются продуктами специального познания, ибо сильно напоминают детский вопрос «Почему мир существует?», на который взрослые догматически отвечают: существует, и все тут.
Естественно, что философы не могли не заметить подобных достоверных истин, которые тем не менее не поддаются обычному доказательству. Если учесть при этом, что такие положения имеют основополагающее значение для обоснования всех остальных утверждений как научного, так и философского характера, то становится понятным то упорство, с которым осуществлялись поиски способов их проверки. Классическая философия знала два критерия: опыт и разум, оставляя веру для религии и традицию для жизни. Неклассическая философия постепенно освобождается от некритического отношения к этим источникам знания. Но можно ли сомневаться во всем? Этот вопрос Декарта остался актуальным и для философии XX столетия. В неопозитивизме эта проблема решалась двойственно и не вполне последовательно, что, впрочем, свидетельствует о ее сложности. Стоит вникнуть в споры представителей неопозитивистской философии для того, чтобы углубить свои представления о природе эмпирического и теоретического знания, о соотношении философии и науки. Наиболее последовательно лингвистическая позиция проводилась ими в отношении философии. С этой точки зрения ее проблемы оказались неправильно поставленными. Они направлены на предметы, в то время как их смысл заключается в проверке способа употребления слов. Спрашивая о причине мира или бессмертии души, философу следует отдавать себе отчет, что он должен не искать некую таинственную мировую или духовную субстанцию, а проанализировать функционирование самого понятия субстанции, не превращая ее при этом в некую непостижимую и таинственную вещь. Вообще, большинство затруднений философии, полагали Л. Витгенштейн и Р. Карнап, проистекают от того, что она приписывает своим понятиям «вещное» значение и полагает, что добро и зло, время и пространство — это некие реальные сущности. Между тем это большое заблуждение. Выражение «потерял совесть» навязывает мысль, что совесть — это своеобразная вещь, которую можно найти или утерять, но философия как раз и должна обратить внимание на метафорический характер подобных положений, чтобы избавить людей от иллюзий языка1.
Таким образом, согласно неопозитивистам философские проблемы — это свидетельство неправильного употребления языка. Такие часто употребляемые слова, как «число», «качество», «состояние», «время», «причина» и т.п., не обозначают реальных сущностей. Например, в словосочетании «состояние усталости» термин «состояние» лишь указывает на принадлежность слова «усталость» к определенной синтаксической категории. Наряду с логико-синтаксическими проблемами, конечно, существуют и содержательные, но ими занимается не философия, а наука. Для решения такого рода проблем недостаточно соблюдения правил логики и грамматики и требуется знание объективного положения дел. Одной из заслуг аналитической философии является тщательное изучение эмпирических высказываний, в ходе которого выявилась Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. — М., 1994. — С. 321-407. их необычайно сложная природа. Первоначально факты рассматривались как высказывания о непосредственно наблюдаемых событиях и определялись как их констатации. Они исключают сомнение и позволяют легко решить вопрос об истинности или ложности на основе наблюдения, измерения и эксперимента. Такие проверенные утверждения образуют базис научного знания и используются для обоснования гипотез. В качестве критерия их научной состоятельности была первоначально предложена так называемая верификация (подтверждение). Подтверждаемость вовсе не такой простой критерий, если речь идет о сопоставлении вещей и слов, ведь они, с одной стороны, совершенно непохожи друг на друга, а с другой — неразрывно связаны в человеческом познании, что и создает реальную опасность подмены событий словами, не имеющими реального значения. Поскольку факты отбираются и интерпретируются на основе теорий, верификация как согласованность, соответствие, сведение их друг к другу оказывается беззубой, безобидной процедурой, которая не обеспечивает выдвижения смелых гипотез и их жесткой проверки. С этой целью давним оппонентом лидеров Венского кружка К. Поппером была выдвинута процедура фальсификации (опровержения).
Опро- вергаемость представляется более жестким критерием оценки теорий, ибо кажется, что факты, противоречащие теории, не зависят от нее и поэтому могут расцениваться как выражение самой реальности, ее сопротивления попыткам реализации неадекватных гипотез. С другой стороны, фальсификация имеет отрицательное значение и непонятно, как она может способствовать росту знания. Эти вопросы были поставлены так называемыми постпозитивистами Т. Куном, И. Лакатосом, П. Фейерабендом34. Они указали на неустранимую «нагруженность» эмпирического знания теоретическим контекстом и обозначили проблему проверяемости и обоснования знания с учетом не только эмпирических и логико-методологических, но и социально-культурных критериев. Как показал Т. Кун, научные революции представляют собой смену парадигмы, включающую, помимо теории, систему философско-мировоззренческих предпосылок, и поэтому происходят в результате не только «решающих экспериментов», но и культурных новаций. Это открытие освобождает от узких допущений неопозитивизма, ограничивавшегося анализом соотношения теории и опыта, и выводит на более фундаментальный уровень развития науки, где она взаимодействует с другими формами культуры: искусством, религией, философией, с формами повседневной жизни. Прагматизм, лидерами которого считаются американские философы Чарлз Пирс (1839-1914) и Джон Дьюи (1859-1952), часто отождествляют с позитивистским движением. Они имеют много общего, прежде всего, эмпиризм и использование техники анализа языка. Вместе с тем нельзя не замечать и существенного различия между ними. Неопозитивисты привержены традициям научной строгости и рациональности. Прагматисты, исходящие из принципа полезности и практической реализуемости, напротив, часто попадают в ловушки релятивизма. Они считают критериями познания практический успех и наличие общего консенсуса, что делает их философию более чувствительной к социальному контексту науки, ведь наука и язык — это не только форма знания, но и социальные институты. Значение научных положений устанавливается не изолированными в своих лабораториях исследователями, имеющими дело только с фактами, а на форуме ученых и общественности, где вопрос о приемлемости той или иной концепции решается с учетом экономических, технических, социальных и жизненно-практических интересов людей.
Несмотря на упреки в философском эклектизме и релятивизме, внимание к этим интересам составляет заслугу прагматической философии. Другое дело, что и они не должны абсолютизироваться, так как могут содержать значительное число иллюзий, заблуждений, стереотипов и устаревших традиций. И поэтому речь должна идти о включении прагматической установки в более широкий философский контекст, где взаимодействуют как классические, так и современные методы. Эмпиристы предполагают возможность установить некоторые привилегированные, обладающие особыми гносеологическими преимуществами высказывания. Как констатации объективных положений дел они были бы совершенно несомненными. Кажется, что такие утверждения существуют: -«Рука, которой я пишу этот текст, глаза, которыми я его вижу — это органы моего тела», «Внешний мир существует, и он существовал задолго до моего рождения», «Я обладаю сознанием» и т. п. Наоборот, в аналитической философии такие высказывания понимаются как конвенции, сложившиеся в процессе социальной практики. Сведение истинности к обоснованию, предоставлению гарантий, легитимации означает релятивизацию понятия истины по отношению к языку. Но, строго говоря, философы, имеющие нечто сообщить о гарантиях, точно так же как и философы, озабоченные сообщением истины, одинаково намереваются сообщить нечто большее, чем обычно говорится о фактах. Что нам дают понятия истины и блага, и что бы мы потеряли, если бы их устранили? Большая часть написанного об истине на самом деле посвящена обоснованию. Понятие истины, независимое от обоснования, нужно для объяснения надежности методов и процедур исследования, для объяснения конвергенции теорий. Если мы угадываем, когда теоретизирование заводит в тупик и дает неверные эмпирические результаты, то для объяснения этого факта ссылок на кон- венциональность, соответствие традициям явно недостаточно. Приходится допускать существование внешней реальности. Но вопрос в том, как возможны принципиально новые теории? По мнению Р. Рорти, разговоры о них являются прикрытием того факта, что вся новизна состоит в решении головоломок, и всякий, кто изобретает действительно новую теорию, заканчивает свою жизнь в сумасшедшем доме35. У. Куайн выявил «две догмы эмпирицизма». Первая — «эссенциа- лизм» — представление, согласно которому следует различать, о чем говорят люди, и что они говорят об этом, открыв сущность обсуждаемого объекта. Истина — вот что обеспечивает возможность перевода различных языков, если удастся выявить сущность референтов терминов того и другого языка. Вторая догма заключалась в том, что необходимое для перевода аналитическое предложение о тождестве объектов различных наблюдателей подтверждается при помощи «нейтрального языка наблюдения», описывающего искомый референт. Куайн показал несостоятельность простой модели усвоения чужого языка при помощи соотнесения его слов с наблюдаемыми объектами. Последние являются конструктами, и поэтому мы не можем быть уверенными в сходстве понятий, даже если они относятся к похожим предметам. Куайн поставил вопрос: каков критерий различия того, действуем ли мы под влиянием опыта или значения? Отсутствие внятного ответа заставляет усомниться в теории репрезентации, или соответствия, которая отвечает нашему здравому смыслу, однако требует невозможного и невыполнимого. Дэвидсон указал на третью догму эмпирицизма, а именно на дуализм концептуальной схемы и содержания, структуры и того, что должно быть структурировано. Согласно Дэвидсону вопрос о том, «как работает язык», не связан с вопросом о том, «как работает познание». Он считает невозможным решить проблему значения на пути выделения и сопоставления атомарных фактов с атомарными предложениями. Все, чем должна заниматься философия языка — это выявлять ясные отношения между использованием одних предложений и использованием других. Важным нововведением Дэвидсона является преодоление ошибочного представления о философии как о дисциплине, которая находит основания и дает их познанию. Философия не определяет список «вечных идей» и привилегированных тем, а участвует в разговоре человечества и концентрирует внимание на некоторых общих предпосылках, не вызывающих сомнения.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме Неопозитивизм и прагматизм:

  1. 7. Контрольный конспект лекций преподавателя, отражающий содержание и уровень лекционного материала, материала практических (семинарских) занятий, задания на выполнение курсовых работ и проектов, варианты индивидуальных заданий, контрольные вопросы по отдельным модулям и в целом по всей учебной дисциплине
  2. АФ — это философия, последовательно устраняющая из аргументации метафоры и произвольные аналогии.
  3. СЛОВАРЬ
  4. СОВРЕМЕННАЯ БРИТАНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ
  5. ЗАРУБЕЖНЫЕ ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ТЕЧЕНИЯ
  6. ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ НАПРАВЛЕННОСТЬ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ НА ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОЕ СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ Бурняшева Л.А.
  7. Историко-философские, этические и эстетические исследования
  8. 1. Междисциплинарные аспекты сравнительной педагогики
  9. 4. Логический позитивизм
  10. 9. Прагматизм
  11. Дальнейшая судьба прагматизма
  12. Глава 3 ПОЗИТИВИЗМ И ПРАГМАТИЗМ XIX — начала XX в.
  13. § 2. Позитивизм и неопозитивизм. Прагматизм