<<
>>

Теория речевых актов

Если слова не получают силу от вещей, то как они воздействуют на поведение человека? Если знаки идут не от бытия или Бога, то, может быть, авторитет высказываний зависит от говорящего человека.
На то или иное использование, применение высказываний, на то, что значения отсылают не только к идеям или понятиям, но и к действиям, координатором которых выступает язык, указывает прагматика. Общая схема прагматики строится на том обстоятельстве, что знаки употребляются и понимаются в определенном практическом контексте, в рамках социального жизненного мира. Они, конечно, отличаются Теория речевых актов от сигналов, вызывающих реакции непосредственно. Слова, которые мы слышим, могут восприниматься как команды, просьбы, советы, пожелания и т. п. Конечно, при этом они должны быть поняты. Стало быть, знаки проходят стадию понимания, и поэтому они не свободны от ментальных переживаний. Но важно и то, что понимание связано не только с внутренним, но и с внешним планом деятельности. В противоположность феноменологии, аналитическая философия понимает «истинность» не как очевидность опыта сознания, а как достоверность правил языка, закрепленных институтами. Джон Серль64 попытался скоррелировать речевые акты с интенционалъными состояниями (вера, страх, надежда, желание, любовь, ненависть, симпатия, неприязнь, сомнение, удивление, удовольствие, восторг, уныние, гордость, раскаяние, скорбь, огорчение, виновность, наслаждение, раздражение, замешательство, одобрение, прощение, враждебность, привязанность, ожидание, гнев, восхищение, презрение, уважение, негодование). Однако попытка решения проблемы обоснования речевых актов ссылками на интенциональные состояния оказывается весьма затруднительной. Само выражение «речевой акт» требует некоторой корректировки. Прежде всего оно наводит на ассоциацию с действием, с деятельностью. В бихевиоризме язык рассматривается как сигнал, стимулирующий в конкретной ситуации правилосообразные действия.
Он не должен вызывать какого-либо самостоятельного аффекта (удовольствия, как в поэзии или в музыке, рефлексии, как в науке или в философии, гипнотического состояния, как в гипнозе, экстатического видения и мистических переживаний, как в религии). Слова и предложения — вспомогательные средства деятельности, ее необходимые орудия. Они содержат информацию о цели, результате и условиях протекания эффективного действия. Язык — это схема действия. Однако человек — это не бездушная машина, а эмоциональное существо. Коль скоро существуют желания и влечения, страдания и удовольствия, то все это как-то выражается в языке в форме приказов и угроз, просьбы и мольбы. От нас и от говорящего, а не от «объективного положения дел», зависит то, выполнятся или нет угрозы и обещания. Проблема в том, что их нельзя проверить по рецепту теории соответствия. Не только слушающий, но и говорящий не знает о том, исполнится ли то, что обещают, а поверить обещанию нужно тогда, когда его произносят. Если сообщения о фактах могут быть проверены наблюдением, то обещания и клятвы не могут быть проверены независимо от переживающего эти состояния субъекта. Выражая их, говорящий сообщает, информирует о том, что он действительно переживает. Таким образом, вопрос о «значении» таких сообщений можно поставить как вопрос о соответствии используемых форм грамматических наклонений действительным переживаниям и намерениям говорящего. Но как отличить фигуру искренне говорящего актера от актера, который клянется, угрожает, страдает, переживает, так сказать, «понарошку»? Когда он на сцене кричит «Пожар!», это не следует воспринимать как речевое действие, призывающее спасаться. Как в случае с театром, шире с искусством, не следует путать вымысел с реальностью, так нельзя смешивать и правила одной языковой игры с правилами другой. Для названия системы этих правил и их применения можно использовать понятие «коммуникативной стратегии», понимая ее как совокупность форм и приемов, при помощи которых говорящий доносит свои намерения до слушателей.
Тогда проблема значения ставится и решается относительно языковых игр. Например, сообщение истины тоже может рассматриваться как речевой акт. Его индексом, вероятно, и служит выражение «я знаю, что...», которое оказывается непонятным в том случае, если мы исходим из понимания единственной языковой игры по правилам теории соответствия. Если я обещаю или говорю истину, то критерием значения обещаний и сообщений как речевых актов является не соответствие внешнему положению дел, а соответствие моему намерению или состоянию уверенности. Проблематика значения речевых актов упирается в решение проблемы искренности говорящего. Как убедиться в том, что говорящий искренен? Нельзя ли ввести какой-либо формальный индекс? С одной стороны, существует форма выражения искренности: «Истинно, говорю я вам, что...» С другой стороны, нет никаких конвенциональных правил для выражения искренности и тем более для как бы автоматической реализации ее как значения обещания и намерения. В силу трудностей с установлением значимости речевых актов на основе внутренних состояний и переживаний говорящего субъекта, на которые указывал еще Витгенштейн, вероятно, стоит пытаться искать основание их значения не в сознании, а в каких-то внешних инстанциях, стоящих за высказываниями. Действительно, допущение ментальных состояний искренности в качестве диспозиций оказывается недостаточным в том отношении, что говорящий не всегда может выполнить на практике свои намерения потому, что или не обладает достаточными мужеством и терпением, или не может преодолеть сложившиеся условия имеющимися для достижения поставленных целей средствами. Но стоит ли принимать во внимание субъективные намерения, если их выполнение зависит от объективных обстоятельств? Теория речевых актов при всех ее проблемах все-таки представляет собой значительный прогресс в понимании связи языка и действия, языка и таких состояний сознания, как искренность, справедливость, доверие и т.п. В сущности, прямо эти интенции не выражаются.
То есть, конечно, можно сформулировать клятвы, угрозы, проклятья, моральные осуждения в так сказать прямой форме, но вряд ли они будут действовать на тех, кто разделяет другие -«языки игры». Например, непонятно, как Раскольников перешел от прагматизма на позицию морального осуждения. По сути, возможно несколько способов объяснения этого. Допустим, начитавшись социалистов, Раскольников стоял на инструменталистских позициях и совершенно искренне считал, что достижение великой цели оправдывает убийство старушки-процентщицы. Затем, испытав -«христианское» влияние со стороны Сони, он столь же искренне стал думать, что убийство человека ничем не может быть оправдано. Обычно полагают, что более позднее по времени мнение считается правильным. Однако логически можно допустить возможность искренности обоих мнений. Кажется, что человек, который думает, что можно убить одного человека ради счастья остального человечества, и одновременно осуждает убийство, не является искренним. Достоевский убедительно показал, что убийство — это смертный грех. Но неопределенное отношение к смертной казни доказывает, что убийство не всегда и не везде считается грехом. Даже священники, напутствующие приговоренного или воина, разве они тем самым не участвуют в -«тихой смерти»? В каком же случае мы искренни? При каких условиях клятвы, обещания, осуждения действительно выражают соответствующие ментальные состояния говорящего или, точнее, дают основания слушателям доверять говорящему, думать, что обещание является искренним. Сол Крипке в статье «Загадка контекстов мнения»1 приводит такой пример. Пьер, живущий во Франции, слышал, что Лондон красивый город. Отсюда можно сделать вывод: Пьер считает, что Лондон красивый город. Позднее он переезжает в Англию и поселяется в малопривлекательной части Лондона и не выезжает за ее пределы. Английский он изучает прямым методом, общаясь с жителями квартала, и в ходе этого усваивает, что Лондон некрасивый. Отсюда другой вывод: Пьер считает, что Лондон некрасивый город.
При этом он не меняет своего Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 18. — М., 1986. «французского» представления о Лондоне, ибо считает, что место, где он живет, и город его мечты — это совершенно разные вещи. Очевидно, что оба искренних высказывания исключают друг друга. Как преодолеть это затруднение? Можно ли сказать, что Пьер изменил свое мнение? Нет. По-французски он совершенно искренне считает Лондон красивым, а по-английски — некрасивым. Но он не видит в этом противоречия, так как воспринимает эти города разными. Таким образом, получается, что у него вообще нет никакого мнения, ибо он откровенно считает оба утверждения истинными. Более того, противоречие допускает не Пьер, а мы, так как это мы видим противоречие в том, что Пьер как носитель французского языка считает Лондон красивым, а как носитель английского — некрасивым. Итак, мы не можем ответить на вопрос, каким считает Пьер Лондон: красивым или некрасивым. Обычный способ приписывания мнений субъекту оказывается явно недостаточным. Мы имеем дело с двумя наборами правил, то есть с двумя языковыми играми, каждая из которых описывает ситуацию по-своему. Идет ли речь при этом о разном наборе дескрипций в описании имени? Можно ли решить проблему с помощью различия имен и описаний? Крипке делает вывод: подобно тому, как всякая теория истинности сталкивается с парадоксом лжеца, так и всякая теория контекстов мнения сталкивается с подобной загадкой.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме Теория речевых актов:

  1. 5.4 Теория речевых актов Дж.Остина
  2. 5.5.4 Интенционализм Серля: теория речевых актов
  3. 7.3 Холистичность теории интерпретации Д.Дэвидсона
  4. 10.7 Когерентная теория истины
  5. 12.4.2 Трансцендентальная прагматика
  6. НА ПУТИ К СИНТЕТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ РАЦИОНАЛЬНОСТИ, СОЕДИНЯЮЩЕЙ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ, ПОЛИТЭКОНОМИЧЕСКИЙ И СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ А.Н. Шуман
  7. С.С. Ляпидевский        Логопедия и смежные науки (Роль иадчиоги естествознания и медицины в теории и практике логопедии]            
  8. Психология искусства как теория.
  9. Теория речевых актов
  10. Лингвистические и психологические основы
  11. Н.А. Бернштейн НАЗРЕВШИЕ ПРОБЛЕМЫ РЕГУЛЯЦИИ ДВИГАТЕЛЬНЫХ АКТОВ
  12. Дискурс и речевой акт в новой онтологии
  13. 5.1. РЕЧЕВЫЕ АКТЫ В АНАЛИЗЕ ЯЗЫКОВОГО ОБЩЕНИЯ
  14. Структура речевого акта