<<
>>

Трансформация Нового Завета в эпоху Просвещения

С коммуникативной точки зрения христианство весьма необычно. В его основе лежит послание невидимого, трансцендентного Бога, которое противоречит всему тому, что знает человек из собственного опыта.
Послание Бога резко отличается от научных сообщений, которые можно проверить фактами, а также от приказов, которые отдаются земной властью и выполняются в случае, если она сильна и авторитетна и может наказать ослушников. Император видим, и его власть ощутима. Бога же не видел никто. Тем не менее он находит путь к душам людей и отправляет с посланием своего собственного Сына, который обречен стать жертвой земной власти. Это обстоятельство превосходно можно наблюдать на примере развития ранней отечественной религиозной литературы. Основной пафос «Поучения» Владимира Мономаха или «Сказания о Борисе и Глебе» состоит в том, что для объединения разрозненных княжеств и враждующих друг с другом князей в единое русское царство Борис и Глеб становятся не просто святыми, жителями Божьего царства, а боевыми символами, защитниками Руси. Смысл такой этнонарциссической операции состоит в том, что с ее помощью русские люди выходят на широкий простор истории и равняются на деяния греков и римлян. Дальнейший рубеж и пункт прибытия — «Москва — третий Рим». Таким образом, русская версия Евангелия имеет важный политический смысл. Следует подчеркнуть, что эта идеология обретает поэтическую и евангелическую форму одновременно. Поэтика империи и Божьего царства слиты в них воедино. Даже сегодня эти тексты оказывают на читателей магнетическое воздействие. Летописец славит одновременно Бога, князя и народ, которые пребывают в трогательном единстве. При этом песнопевец-летописец отождествляет себя с объектом воспевания. Сам язык понимается как инструмент славословия. Отсюда стремление сделать его все более изысканным и напевным. Здесь существует только одна трудность, которая наглядно проявляется, например, в «Житии протопопа Аввакума»: древнеславянский язык содержал простонародные грубые идиомы, не соответствующие задаче мелодического воспевания Бога.
Эта же проблема решалась при переводе священных текстов на древнеславянский язык. К сожалению, переводчики были иноземцами, да и сама письменность создавалась именно ими. Но, к счастью, русские летописцы нашли мужество и силу соединить евангелические и народно-эпические мелодии. В сказаниях о земле русской былинный эпос соединяется с христианскими идеями, и по своему значению это сравнимо с лютеровским переводом Библии. Когда наступила эпоха ученых, сложилась новая евангелическая традиция, которая, в конце концов, привела к научному подходу к религии. Проблема исправления и улучшения Евангелия стояла в том, что вместе с восславлением коллектива необходимо было и возвышение индивида. За эту задачу взялся, в частности, не кто иной, как сам Томас Джефферсон, президент США и редактор американской Декларации независимости. Он принялся за редактуру Евангелия с вполне определенной прагматической целью — ««вмонтировать» американцев в семью «всемирных народов». США — это не только продукт независимости и борьбы против господства британской короны, но и самостоятельное органическое образование. Естественно, что христианское послание было использовано для прославления Америки. Джефферсон в годы своего президентства нашел время для сравнения греческой, латинской, французской и английской версий перевода Евангелия и составления на их основе текста, названного «Жизнь и мораль Иисуса из Назарета» и известного как «Библия Джефферсона»1. Критерии его редактирования определялись попыткой соединить христианский монотеизм с идеями Просвещения. Самое удивительное состоит в том, что утонченный представитель эпохи Просвещения вынужден был прибегнуть к риторике исторических Евангелий. Тот, кто воспитан на идеях французской и американской революций, не может пользоваться библейским языком. И все же это произошло — по той причине, что язык старой Библии использовался для глорификации гражданина и гуманиста. Неудивительно, что реконструированный Христос представляет собой носителя евро-американского просвещения.
От заповедей остался один моральный кодекс, уместившийся на 64 страницах. Джефферсон писал, что стремился отделять золото от шлаков и среди многих, приписываемых Христу изречений, отобрал лишь те, которые не кажутся непонятными, абсурдными, не соответствующими действительности. И все-таки главное для Джефферсона — не реконструкция реального, рационального, исторически существовавшего Иисуса, а утверждение морали, соответствующей эпохе Просвещения. Аналогичным образом действовал Л. Н. Толстой, искавший особый русский путь слияния религии и просвещения. В небольшой статье «Как читать Евангелие и в чем его сущность?» (1896) он писал: «Я читал Евангелия и нашел в них вполне доступную истину... Для того чтобы понять всякую книгу, необходимо выделить из нее все вполне понятное от непонятного и запутанного, и из этого выделенного понятного составить себе понятие о смысле и духе всей книги, и тогда на основании вполне понятного выяснить для себя места не вполне понятные и запутанные»84 85. Толстой, разочаровавшись во всех толкованиях религии, в конце концов, берет на себя функцию нового евангелиста. Он, подобно Августину, описывает свою жизнь: до пятидесяти жил, ни о чем, кроме удовольствий, не думая, а затем перед лицом болезни и смерти впал в отчаяние. Тогда стал читать Евангелия и выделять в них то, что соответствовало требованиям разума и сердца. Это даже не откровения Христа, а то, что совпадает с мнением лучших представителей человеческого рода: Моисея, Исайи, Конфуция, древних греков, Будды, Сократа, Паскаля, Спинозы, Фихте, Фейербаха. Ответ на вопрос о смысле жизни, данный ими и найденный самостоятельно, Толстой хочет передать людям. «И потому побуждает меня к тому, что я делаю, не корысть, не слава, не мирские соображения, а только страх не исполнить того, чего от меня хочет Тот, Кто послал меня в этот мир, к Которому я каждый час жду своего возвращения»86. Толстой писал о «вечном начале истины и добра», которое проходит через него. Дистанцирование от страдания, отказ от признания чуда делают невозможным признание Апокалипсиса секуляризированной публикой.
Многие евангелические высказывания звучат угрожающе: если кто хоть немного усомнится в вере, пусть сразу наденет на шею мельничный жернов и бросится в море (от Марка 9.42). Печаль, страх — вот источник возвышенных речей. Оптимизм Просвещения непримирим с Апокалипсисом Библии. Чтобы «добрые послания» продолжались и принимались, необходимо избавиться от страха, питающего ранние послания. Фактически проект Просвещения и манифест коммунистов и были компромиссом библейской стилистики с новыми ожиданиями. А может быть, компромиссом старых ожиданий с новой риторикой. Древний эпос, Евангелия, наконец, выдающиеся произведения искусства, которые написаны на языке рода человеческого — все эти тексты защищают человека от ужасов бытия, оправдывают его жизнь и примиряют людей друг с другом. В целом, как классическая мудрость, так и теоретический дискурс современности, то есть Просвещения, оказались плохими системами речи. Они служили средством клеветы на власть, человека и мир и подавляли способность занять достойную позицию сильного и счастливого, гордого и самоуверенного существа. Старая стратегия борьбы с грехом гордыни в скрытом виде продолжалась и в эпоху гуманизма. Сегодня, в жестокую эпоху, кажется спасительным вернуться к языку Писания, к гуманизму, рационализму. Но, во-первых, эти языки исключают друг друга. Во-вторых, они уже содержат вирусы морального рессентимента и не могут быть лекарством от отчуждения. Каков же выход? Обычно меняли один язык на другой. Сначала право транслировать послания человечеству узурпировала церковь. Потом этим занялись от лица государства институты образования, использовавшие языки метафизики, науки и идеологии. Они противопоставили потустороннему миру мир действительный, собственно, в снятии противоположности между ними и состоял хороший эффект таких речей. Однако сегодня замечено, что эти прогрессивные хорошие послания утратили свою эффективность. За дело взялись масс-медиа, они-то и дают современному человеку надежду на чудо, которого он по-прежнему ждет.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме Трансформация Нового Завета в эпоху Просвещения:

  1. Глава 18 Гибельное перенапряжение
  2. 1. Информационно-психологические войны
  3. И.Д. Осипов,
  4. Д.И. Дедов,
  5. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века)
  6. Глава 3 О пользе и ущербности универсальных ценностей
  7. Глава 17 ГУМАНИТАРНОЕ СОЗНАНИЕ: ГЕОГРАФИЯ
  8. Г ерменевтика как одна из ведущих когнитивных практик
  9. Трансформация Нового Завета в эпоху Просвещения
  10. 2.1. Закономерности генезиса образовательных систем при прогнозе развития этнокультурной системы образования
  11. Философские основания: полемика с предшественниками
  12. 2. Пройденный нами путь и полученные результаты
  13. §1. Феномен социального в историко-философской ретроспективе
  14. 1.6 Эсхатологическое сознание как источник утопической традиции