<<
>>

Знак и значение в науках о языке

Семиотика как наука о знаках оперирует понятиями знака, значения, предмета и исследует разнообразные отношения между ними: именования, денотации, означивания, коннотации, десигнации, импликации, выражения, употребления, интерпретации, понимания, осмысления.
Она включает в себя три связанные дисциплины: семантику, которая изучает отношения означивания и денотации между знаком и предметом; прагматику, изучающую отношение выражения между знаком и субъектом; синтактику, изучающую отношения импликации между знаками. Проблемы семантики очерчены так называемым «семантическим треугольником», вершины которого образуют знак, значение и предмет, а исследование их отношений приводит к уточнению понятия истины. Истоком логической семантики является простая и ясная программа, согласно которой в естественном языке образовалось множество устаревших положений, и поэтому он нуждается в логической реконструкции. Этот проект несколько напоминает ситуацию в физике, когда механика Ньютона подвергалась рациональной переработке в работах Герца, Маха, Пуанкаре и др. В качестве средства «лечения» обыденного языка был предложен критерий верификации. В соответствии с ним должен быть определен набор базисных высказываний, истинность или ложность которых не вызывает сомнения. На этой основе должны быть проверены сложные высказывания, смысл которых не очевиден. Деятельность «логических эмпиристов» была ориентирована на поиски «идеального языка», свободного от недостатков естественного словоупотребления. Допускалось, что некоторые выражения — имена, протоколы, констатации, элементарные высказывания типа «цвет потолка белый» — как бы зацепляются за саму реальность. При употреблении языка мы опираемся на внелингвистическую способность видеть, как обстоит дело в действительности. Также предполагается, что у нас есть способность единым взглядом окинуть язык и мир, если не в целом (ибо это мог бы сделать только Бог), то поэлементно, и сказать в отношении простых выражений «это так» или «это не так».
Р. Карнап призывал к необходимости достроить грамматику и логику наукой о «логическом синтаксисе». Он указывал на тот факт, что существуют правильные, но при этом ничего не значащие и бессмысленные утверждения. С точки зрения здравого смысла логично предположить, что язык как знаковая система должен состоять из таких элементов, которые обеспечивают пользователю этой системы эффективное ориентирование и деятельность во внешнем мире. Поскольку язык функционирует не только как средство познания, то в нем накопилось значительное число разного рода устаревших идиом и утративших смысл выражений. Отсюда понятно стремление очистить язык от таких слов, которые мешают ясной формулировке понятий и их четкому пониманию, и оставить лишь такие термины, которые либо имеют эмпирическое значение, либо выполняют служебную (синтаксическую или логическую) функцию в системе языка. Попытка избавить язык от всех неясных или нечетких понятий нередко расценивается как научный пуризм. На самом деле она предпринималась для построения искусственных языков. Семантика указывает на неоднозначность естественного языка, на те ловушки, в которые попадаются слишком доверчивые философы, гипостазирующие имена. Примером может служить обсуждение трудностей, связанных с существованием так называемых пустых имен, для спасения которых приходится допускать некоторые мнимые или отрицательные объекты, в результате чего понятие объекта перестает служить тем главным целям, для достижения которых оно, собственно, и было задумано. Поворот в философии языка в XX столетии вызван обращением Л. Витгенштейна к анализу обыденных речевых практик. Они отличаются от профессиональных языков тем, что в них используется множество языковых игр. В естественном языке нет универсальных стандартов истины, предписывающих, наподобие морального кодекса, некие обязательные действия, которые на практике все равно не выполняются. Поэтому Витгенштейн заменил понятие истины достоверностью: в поиске оснований исследователь упирается как лбом в стену в такие высказывания, которые являются несомненными, но тем не менее недоказуемыми.
Поводом к углубленному анализу простейших, кажущихся са- мопонятными выражений стал анализ философских проблем. Они имеют необычный характер. Философы сомневаются в существовании внешнего мира, души, другого Я. Например, Августин был озабочен вопросом о сущности времени, а Фреге болезненно переживал неудачи попыток определить сущность числа. О чем эти вопросы, разве недостаточно, что есть часы, показывающие время, и правила математики, регулирующие операции с числами? Карнап считал философские проблемы псевдопроблемами, возникающими в результате ошибочного употребления языка. Витгенштейн пришел к признанию равноправия различных, в том числе и философских, «языковых игр», каждая из которых имеет определенную область употребления, за пределами которой она оказывается бессмысленной. Например, можно указывать на недоказуемость внешнего мира в учебной аудитории, но если громко сомневаться в существовании внешнего мира на улице или в транспорте, то нетрудно угодить в медицинское учреждение. Понимание языка как игры трансформирует его понимание. В игре есть правила. Их бессмысленно расценивать как истинные или ложные. В силу их многообразия возможна путаница. Она чаще всего случается у философов. В одних играх правила навязывают нам говорить о чем-то, как реально существующем. В других играх, наоборот, имена не имеют реальных объектов. Заблуждение философов состоит в том, что они не принимают во внимание различное употребление слов в различных языковых играх. Независимо от того, идеалисты они или реалисты, философы понимают слова как имена сущностей. Они исходят из того, что если слово ни к чему не относится, то оно лишено значения. Но если они не могут указать что-то телесное или реальное, то придумывают «дух», «субстанцию» «абсолют». В эмпиристской модели языка предполагалось существование вне языка неких автономных вещей и их комплексов, простейших связей, ансамбли которых и назывались «положениями дел». Они могли обозначаться простейшими единицами языка — атомарными высказываниями.
Особенность «положений дел» и их констатаций состоит в том, что они могут быть зафиксированы и познаны независимо от других высказываний или событий. Важным является непосредственный характер их связи: элементарные высказывания как бы «приколоты» к самой реальности и поэтому называются протоколами или констатациями. Для установления их истинности достаточно лишь взглянуть на «положение дел». Высказывание «цвет этого потолка белый» может быть проверено на основе наблюдения без привлечения какого-либо иного знания. Но на самом деле истинность этого высказывания гарантируется целым рядом допущений внеопытного характера о существовании внешнего мира, вещей, свойств, отношений и т. п. Центральной проблемой семантики, по существу, оказывается проблема синонимии, решение которой достигается на основе теории аналитически истинных высказываний: именно синонимичность понятий «человек» и «говорящее существо» служит основанием истинности высказывания «человек — это говорящее существо». Оно является истинным не в силу эмпирической проверяемости, а по определению. Семантика не ограничивается понятиями, но распространяется на сферу предложений и высказываний. Под предложением понимается пропозициональная функция. Если имя означает предмет или класс, а смысл — нечто идеальное, выступающее условием референции, то предложение — это функция типа «быть отцом», «быть квадратом», выражающая «событийность» как единство идеального и реального. Под смыслом можно понимать внутренние связи знаков, а под значением — их отношения к означаемому. На самом деле это единство является, скорее, желаемым, чем действительным, и в семантике снова столкнулись прежние программы эмпиризма и рационализма, номинализма и реализма. Как в эмпиристских, так и в неэмпиристских программах значение раскрывается на основе понятия истины. Готлоб Фреге, разбирая вопрос о смысле и функции предложений, утверждал, что главным в нем является мысль, то есть истинностное значение. Он признавал у знаков, во-первых, идеальные корреляты — означаемое, а во-вторых, конкретные предметы, участвующие в отношении референции.
Фреге различал смысл и действие, но видел глубокое противоречие между ними: смысл он связывал с истиной, а действие с командами, клятвами, угрозами и т. п. Переходным понятием служит «правильность», которая составляет внутреннее условие истинности высказываний. Фреге пытался преодолеть «денотативную» семантику, в которой ядром значения являются «сами вещи». Опорой значения выступает чистая идея или «смысл». В отличие от него, значение определяется «точкой зрения» и является селекцией существенного. Оно может меняться от теории к теории, от понимания к пониманию. Различие смысла и значения у Фреге направлено на преодоление трудностей математической логики. Но оно неспособно отличить индивидуальное представление от онтологически сущего. Это сохраняется и в дальнейшем развитии аналитической философии языка. Мы предполагаем, что и другие понимают знаки, как и мы, пока на практике не столкнемся с непониманием. До этого нет причин говорить о значении знака, искать его «подлинный смысл». Можно понимать знак, не утруждая себя поисками его смысла. В случае сомнения, в каком «смысле» мы употребляем знаки, возникает проблема смысла. Она решается за счет установления связи проблематичного знака с другими знаками, смысл которых непроблематичен. Куайн замечал в этой связи, что поскольку смысл непредметен, неясно, как он передается. Ядром семантики является теория референции, которую можно определить как знание условий применения предиката «истинный» к конкретному предложению, как выявление неких правил или аксиом, управляющих употреблением слов. Теория смысла образует своеобразную «скорлупу» вокруг этого ядра и связывает способность говорящего с суждениями теории референции. Наконец, семантика развивает и собственную теорию действия, основой которой является теория речевых актов. На вопрос о том, как интерпретировать разнообразные способы употребления языка, семантика дает ответ на основе теории референции: знать смысл предложения — это значит знать условия его истинности или метод верификации.
Но дело в том, что различие истинности и ее условий не является самопонятным и содержит множество невидимых препятствий. Поэтому понятие истины не слишком способствует прояснению понятия значения, и сегодня этот скепсис доходит до того, что многие предлагают отказаться от этой опоры. Ясно, что современная теория значения должна учитывать внутренние вербальные связи самого языка, которые тоже выступают условиями истинности. Каковы процедуры разрешимости для условий истинности? Для решения парадоксов референции Рассел предложил использовать различие имен и дескрипций. Имена означают предметы, а описания выражают информацию о них. Столь же важным оказывается платоновское различие понятия и идеи. Понятия выражают то общее, что есть в предметах, а идеи — идеальные смыслы, выступающие условиями сознания или понимания. Например, «человек» — родовое понятие, обобщающее признаки человека, отличающие его от животных и других физических тел. Напротив, понятие «человечность» — это идея, выражающая то идеальное предназначение или смысл, который должен исполнять человек. Слово может выражать элементы класса или множества, но оно же выражает и внутреннее смысловое значение, задаваемое внутри языка его формальными свойствами. Понимание истины как соответствия наталкивалось на все большие трудности, которые в начале XX столетия и стремились преодолеть, в частности на основе семантического проекта. Семантика, возникшая как ответ на трудности классической теории истины, тем не менее сохраняет старое представление о языке как инструменте мышления, согласно которому человек сначала думает, а потом говорит и, соответственно, воспринимает знаки не как самостоятельные объекты, а как носители значений. Витгенштейн приложил немало усилий для прояснения ментальных состояний, чтобы избавить их от натуралистической интерпретации. Понимание — это вовсе не ментальный процесс. Выражения «я понимаю» и «я знаю» не являются сообщением о «нечто», а констатируют личную уверенность: «Я знаю, что это дерево береза», «Я знаю, что это моя рука». Если в этом сомневаться, то может рухнуть все остальное. Таким образом, ссылки на знание и понимание в эпистемологии означают не только апелляцию к личному опыту, но и выражают согласие с общепринятыми нормами. Витгенштейн подробно анализирует примеры употребления выражения «я знаю...», которые показывают, что за ним не закреплено какого-то прочного значения. «Я знаю, что это стул» может сказать слепой. Но в устах зрячего и не буйного это выражение звучит нелепо. В разных случаях употребления выражения «я знаю...» речь идет о выражении согласия с собеседником, о его убеждении, о наличии доказательств. Поворот к языку во многом был связан с затруднениями классической теории истины как соответствия. Условия истины в теории репрезентации оказываются невыполнимыми: неясно, как определить соответствие знания объекту, которое к тому же дано нам не непосредственно, а в форме опыта сознания. Перевод в языковую плоскость, казалось, снимает эти трудности. Во-первых, речь идет о значении. Во-вторых, о выполнимых условиях или критериях. Однако попытка определить значение приводила к необходимости принятия независимого «означаемого». Хотя нет одного без другого, вместе с тем в означаемом есть то, чего нет в означающем, а именно — основание, условие, критерий истины. Что дает описание языка словом «истинное»? Что означает знание условий истинности предложения? Представление о языке как картине мира, как его репрезентации предполагает отношение к тому, что репрезентируется. Использование языка как карты, помогающей ориентироваться на местности, опирается на сильные онтологические допущения вроде концепций Вселенной, которая, исходя из естественной необходимости, дает начало языку и познанию как подсистемам, которые в свою очередь необходимо составляют все более адекватные репрезентации целого. Однако допущение онтологического двойника бесполезно для объяснения того, как понимается или осваивается язык. Научение языку опирается не на исследование, доказательство и аргументацию, а на дрессуру, в ходе которой и связываются слова и вещи. ЕСЛИ ребенок спрашивает: «Почему это так?», взрослый отвечает: «Подрастешь — узнаешь». Процедура указания на объект и определения его в терминах наблюдения оказывается производной от конвенций, сложившихся в процессе совместной деятельности людей, Когда дело идет о проверке знания, то предполагается существование вещей, обладающих теми или иными свойствами и качествами. Для ученых-эмпириков утверждение, что в познании изменяются представления о том, что такое мир, вещь, качество и т. п., было ошеломляющим. Принимаемое ими определение истины как образа, отражения (адекватной репрезентации) реальных положений дел подходит для бесспорных утверждений типа «снег бел», но совершенно не годится для таких выражений, как «наша теория мира соответствует физической реальности». Соответствие не связано с онтологическими предпочтениями и может привязывать слова к любым вещам, ибо природа не имеет предпочтительных способов репрезентации. Отсюда вместо понятия единой для всех «репрезентативной схемы» современная философия языка вводит понятие «альтернативной концептуальной схемы», выражения которой могут быть истинными, но не переводимыми в выражения другой концептуальной схемы1. Вопросы о том, что является истинным или ложным, зависят от принятия того или иного концептуального каркаса. Нельзя допустить, что кому-то даны объекты сами по себе и этот кто-то может решать, чьи утверждения являются истинными. Но в таком случае мы не можем принять решение об истинности или ложности того или иного философского образа природы.
<< | >>
Источник: Марков Б. В.. Философия ДЛЯ БАКАЛАВРОВ И СПЕЦИАЛИСТОВ. 2013

Еще по теме Знак и значение в науках о языке:

  1. 1.2.2 Значение и смысл предложений
  2. 4.2.3 Языковое значение и принцип конвенциональности
  3. § 3. Роль языка в правовом регулировании
  4. § 2. Ипостаси языка и подходы к переводу От «мышления, мыслящего само себя», - к языку
  5. 1.3 Знаковая природа термина
  6. 1. Различение смысла и языка
  7. ОТКРОВЕНИЕ В АДВАЙТА-ВЦОДНТЕ КАК ОПЫТ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ДЕКСТРУКЦИИ ЯЗЫКА
  8. Философия науки как анализ языка науки.
  9. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  10. Типология знаков
  11. Свойства и принципы функционирования знаков и знаковых систем
  12. СТИЛИ ЯЗЫКА
  13. НАУКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ
  14. Знак и значение в науках о языке
  15. Лекция 7. Язык и формирование сознание
  16. § 2. Членимость языкового знака
  17. Философия лингвистики и философия языка
  18. 3.2. Проблема билингвизма в контексте возрождения родного языка
  19. 1.3 Популяризация науки как внешние научные коммуникации