<<
>>

Идеациональная согласованность

Некоторые из наиболее общих объяснений источников революции и других форм коллективного насилия приписывают его потере идеа- ционалъной согласованности: утраты человеком веры или недостатка консенсуса по поводу убеждений и норм, которые управляют социальным взаимодействием.

Идеациональная согласованность выступает и целью, и средством, и, следовательно, потеря согласованности представляет собой и снижение ценностных возможностей. Аргумент в пользу того, чтобы рассматривать идеациональную согласованность как цель, состоит в том, что люди обладают потребностью в наличии определенных убеждений, которые обеспечивают им интерпретацию мира, а также норм, которые соотносят эту интерпретацию с их каждодневным поведением. Если члены группы придерживаются ряда убеждений и норм, в правильности которых они уверены, можно считать, что они обладают достаточно высокой идеациональной ценностной позицией. До той степени, в какой они испытывают конфликт между конкурирующими идеациональными системами, они могут находить некоторые нормы иррелевантными конкретным ситуациям или утрачивать доверие к общепринятым социальным мифам, и ценностные позиции их можно оценивать как низкие. Если они придерживаются норм целеустремленного поведения, которые облегчают удовлетворение их ценностных экспектаций, тогда их ценностные возможности адекватны по определению (глава 2), хотя они не обязательно будут многочисленными или разнообразными. Но если соблюдение норм, которые люди приняли в прошлом, во все меньшей степени соответствуют достижению их целей, тогда ценностные возможности, вероятно, снижаются26.

Один из смыслов такой интерпретации состоит в том, что в социальном вакууме идеациональные системы редко теряют свою согласованность. Идеациональная дезинтеграция обычно является следствием других условий: культурного контакта с девиантными обычаями или убеждениями, либо, что встречается более часто, долгосрочное воздействие других ценностей вследствие структурных дисфункций или экологического изменения.

Некоторые авторы придерживаются именно такой точки зрения. Петти, например, отмечает, что «фрустрированные люди будут ставить под сомнение символы, которые привели их к фрустрации, и в соответствии со своими возможностями будут находить или придумывать себе новые»27. Аналогично этому Джонсон предполагает, что «инновация... в структуре ценностей продуцируется или принимается только по случаю». Он считает, что перемены, в наибольшей степени выводящие из равновесия, возникают не в самой идеаци- ональной системе, а как следствие изменений в окружающей среде или технологических инноваций, которые демонстрируют неприменимость действующих убеждений и норм28. Прецедентом такого рода может служить шумановская интерпретация успеха нацистского движения. Фундаментальной причиной здесь выступала экономическая RD, неудача разрешения которой ассоциировалась с «деградацией... символов патриотизма» и отсутствием сильной государственной власти, воплощавшей символы и принципы, заслуживающие уважения и достойные того, чтобы им подчиняться. Нацистская теория государства опиралась на Fiihreiprinzip*\ роль личного лидерства символизировала «эмоциональное удовлетворение от того, что в Гитлере был, наконец, найден символ абсолютной авторитарности...»29. Утверждение, что ощущение идеаци- ональной рассогласованности — это в значительной степени функция снижающихся возможностей для приобретения других ценностных

Принцип фюрерства. — Примеч. пер.

благ и условий, может быть принято в качестве вывода из гипотезы ID.3, которая определяет каузальную связь между долей ценностей, испытывающих воздействие RD, и интенсивностью RD.

Следствие ID.3.1. Чем больше интенсивность относительной депривации относительно ценностей благосостояния, власти, статуса и коммунальных ценностей, тем более вероятно снижение идеациональной согласованности.

В литературе рассматриваются две в определенной степени различающиеся связи между утратой идеациональной согласованности и возникновением политического насилия.

Одна состоит в том, что потеря согласованности ведет к не всегда определяемому расстройству общественного порядка, которое, в свою очередь, приводит к насилию. К примеру, Себастьян де Грациа атрибутирует насилие возникновению острой аномии, состоянию глубокой обеспокоенности, о котором говорят, что оно возникает из ухудшения и дезинтеграции систем убеждений. Он отличает такое ухудшение от простой аномии, растерянности, замешательства среди членов группы вследствие конфликта между системами убеждений, которые не имеют революционных последствий30. Геберле объясняет все социальные движения, включая революцию, с точки зрения потери «чувства общинности»: «Неудовлетворенность социальным порядком возникает, когда индивиды не рассматривают более ценностей и норм, на которых базируется порядок, как наилучшие из возможных социальных ценностей и норм, что составляет сущность социальной солидарности... Чувство общинности — это основа любого социального порядка»31.

Разновидность этого утверждения атрибутирует революцию утрате элитой или массами веры в специфически политические мифы. «Мы можем рассматривать в качестве установленного исторического закона, — писал Михельс, — что расы, законодательные системы, институты и социальные классы с неизбежностью обречены на разрушение с того момента, когда они или те, кто их представляет, утратили веру в будущее»32. Версия этого утверждения, предлагаемая Лассуэллом и Капла- ном, состоит в том, что политическая стабильность зависит от интенсивности убежденности как элиты, так и масс в правильности политических доктрин, которые поддерживают элиту33. Янош приводит важный пример: первой стадией революционного процесса является «снижение социального консенсуса. Возникают сомнения относительно политики и устремлений правящих классов, и эти сомнения сопровождаются дистанцированием и отчуждением народа»34.

Второй тип каузальной аргументации состоит в том, что потеря идеациональной согласованности сопряжена — и в качестве причины, и в качестве следствия — с появлением конкурирующих систем убеждений.

Конфликт между приверженцами нескольких систем убеждений впоследствии приводит к насилию. Дейч предполагает, что система убеждений обычно рассматривается с позиций суммарно-нулевого подхода, когда несколько систем убеждений действуют в рамках одной системы. Его аргументация заслуживает подробного цитирования. Если ряд убеждений «...предписывает соответствующий код поведения, если субъект убеждения интернализовал этот код и если он теперь воспринимает себя живущим по этому коду, он, вероятно, также будет ощущать преимущества в собственных ощущениях справедливости...

В любой момент их переживание носит для него в значительной степени внутренний характер... Однако фактически справедливость содержит значительный и часто решающий межличностный компонент. Именно от других личностей, особенно от членов своих собственных семей, и, в конечном счете, от общества индивиды учатся кодам поведения, которые они затем делают своими собственными, и из которых они затем извлекают что-то для своего самоуважения...

До той степени, в какой ценность справедливости зависит от межличностных отношений, она подвержена процессам социальной и политической аллокации (локализации) и разделения суммарно-нулевых и суммарно-изменяющихся игр. Правительства могут оказывать поддержку и придавать легитимность изучению и реализации одних моральных кодов, наказывая и фрустрируя соблюдение других или ставя их в позицию непримиримого конфликта с возможностями поиска других ценностей... До той степени, в какой общество и правительство могут лишь поддерживать, допускать или облегчать соблюдение жестко лимитированного ряда кодов, политика становится суммарно-нулевой игрой. Любое преимущество для одного кода, религии, философии или морали может привести лишь к ущербу для других»35.

Дейч указывает, что общества и правительства могут поощрять терпимое отношение людей к широкому спектру кодов поведения. Но многие согласованные общества, включая целые традиционные общества и многие группы меньших размеров внутри современных обществ, обладают весьма ограниченной толерантностью к конкурирующим кодам убеждений и норм.

Благодаря самому факту своего существования, конкурирующий код убеждений и поведения может поставить под сомнение валидность чьих-то собственных взглядов и, следовательно, вызвать депривацию.

Общие теории причин революции часто делают акцент на идеологической несогласованностй и конфликте. Примером может служить

13-1012 используемое Петти понятие «идеологического спазма». «В интегрированном обществе все человеческие желания управляются общепринятыми символами, которые конституируют общие стандарты отношений». Посредничество* этой системы или мифологии в отношении масс состоит в том, что она образует «целостную систему лидерства... Без нее не будет культурной непрерывности». Социальная солидарность и политическая власть будут наиболее слабы, когда это посредничество носит в наименьшей степени согласованный характер. Вообще «любое общество, в котором имеются противостоящие друг другу мифы, до определенной степени подвержено дезинтеграции и раздорам. Это... вносит свой вклад в спазм вследствие неупорядоченности пересекающихся целей»36. Более точно представление о типах идеациональной рассогласованности, имеющей революционные последствия, дают три современных социологических концепции. Стинчкомб, проводя суммарное сравнение, атрибутирует революционный потенциал недостатку консенсуса по поводу средств или норм межорганизационной конкуренции; Фельдман приписывает его недостатку консенсуса между организациями по поводу иерархии целей; Джонсон — конкуренции между приверженцами альтернативных идеациональных систем.

Стинчкомб утверждает, что революционный потенциал в модернизированных обществах является функцией нестабильности в системе стратификации общества; эта нестабильность вызывается переносом акцента с ранжирования индивидов или семей на ранжирование организаций. Такой перенос сопровождается нехваткой консенсуса по поводу относительных рангов организаций и слабым восприятием их лидерами норм, управляющих распределением ценностей между организациями. По моему мнению, эта идеациональная рассогласованность находит свое выражение в недостаточной сдержанности в процессе конкуренции между организациями, что ведет или к росту безудержного насилия со стороны правительства, или к росту безудержной оппозиции, или к тому и другому вместе37.

Подобно этому Фельдман фокусирует внимание на процессе социальной дифференциации в обществах, подверженных модернизации. Дифференциация включает создание новых систем, конституирующих нормы, которые «в значительной степени внутренне последовательны и внешне прерывисты» по сравнению со старыми системами. Цели этих систем, вероятно, во все большей степени приходят в конфликт между собой — не вследствие изменения целей, а в силу того, что в их подсистемах развиваются различные

В оригинале — mediation.

иерархии целей. «Когда такие изменения целей происходят сравнительно быстро или становятся относительно непредсказуемы... революционный потенциал будет достаточно высоким»38. Джонсон проявляет интерес к источникам и последствиям дезинтеграции обширных рядов норм и убеждений общества. Он говорит, что одним из двух необходимых условий возникновения революции является нарушение равновесия между окружением и «ценностными системами» — теми общими для всех знаниями, которые обеспечивают людей определениями ситуаций' и стандартами поведения.

Системы ценностей создают оправдания для разделения труда и легитимации власти; они также, как правило, включают в себя нормы, с помощью которых могут быть разрешены конфликты. Паттерны синхронизации ценностей с окружением могут ухудшаться вследствие экзогенных источников изменения, т. е. разного рода внешних демонстрационных эффектов, или эндогенных источников изменения, особенно артикуляции новых систем ценностей или символов инновативных индивидов или групп. Следствием таких изменений, если они носят внезапный или интенсивный характер, может стать нарушение процедур, необходимых для самоподдержания, и повышение восприимчивости человека к новым идеологиям, которые содействуют рассинхронизации системы. «Располагая достаточным количеством времени... идеология заставляет разбалансированное общество разделиться на группы — с одной стороны союзников, стремящихся к изменению структуры системы, с другой — тех, кто стремится удержать ее в том же состоянии»39.

В качестве примера восстания, спровоцированного конфликтом между системами убеждений, можно привести антиправительственное движение членов религиозной секты Лумпа в Северной Родезии на протяжении июля и августа 1964 г. Эта сепаратистская африканская церковь ратовала за «очищение и надежду, интенсивную групповую идентификацию, чувство личного достоинства и самоаккомодации» для тех, кто оказался под давлением культурного изменения. Однако среди Лумпа эти убеждения испытывали постоянное давление со стороны Объединенной Партии Национальной Независимости (UNIP% равно как и ортодоксальных религиозных сил, начиная с конца 1950-х гг. Формально Лумпа

Определение ситуации (definition of the situation) — это социальная ситуация, рассматриваемая с «субъективной» точки зрения конкретного социального актора, группы или субкультуры. Как указывал У. Томас, который ввел это понятие в социологию, «если кто-то определяет ситуацию как реальную, она и будет реальной по своим последствиям». — Примеч. пер.

в 1963 г. отошла от политической деятельности по тем идеологическим основаниям, что «политика есть разновидность земного колдовства». Однако UNIP продолжала настаивать, чтобы Лумпа присоединилась к этой партии и назначила дату — 20 июля 1964 г., когда члены Лумпа должны были покинуть деревни, огороженные частоколом, который они поставили в качестве коллективного ответа на оказываемое давление. Фернандец интерпретирует это восстание как «реакцию на сложившуюся для движения ситуацию возрастания опасности перед лицом растущей политической и ортодоксальной миссионерской враждебности»40. С точки зрения этого анализа, требования [/MP были главной угрозой согласованности убеждений, которая помогала соплеменникам приспособиться к депривациям, причиняемым социоэкономическими изменениями.

В равной степени важной характеристикой конкурирующих систем убеждений, воздействующих на генезис коллективного насилия, является то, что они устанавливают общие линии социального раскола и мишени для насилия, которые могут происходить из других источников. Эффект демонстрации приверженцам других убеждений иных кодов поведения может сам по себе представлять лишь умеренную угрозу, еще не превышающую порог насилия. Но если приверженцев одних убеждений невзлюбили представители другой группы, они сами могут стать мишенью насилия, возникающего в результате последующих деприваций, какими бы ни были подлинные источники этих деприваций. Психологический базис такого фокусирования, или эффект «козла отпущения», в межгрупповой враждебности обсуждается в следующей главе.

История отношений между группами различных социальных убеждений дает множество примеров геноцида, гражданских войн, общинных мятежей, репрессий, дискриминации и уходов в глухую оборону. Она дает также достаточно примеров ассимиляции и корпоративного взаимодействия, чтобы продемонстрировать, что идеациональная согласованность одной группы не обязательно представляет собой угрозу убеждениям другой группы. Группы, придерживающиеся различных социальных мифов, иногда оказывались способными к сосуществованию в тесной ассоциации, не осуществляя насилия друг над другом, поскольку в некоторых случаях они перетолковывали мифы таким образом, что они представлялись взаимно совместимыми; в других случаях — благодаря нормам терпимости к различным убеждениям в одной или обеих группах; а во всех остальных случаях, включая гетерогенные западные общества, — вследствие того, что многие люди становились привычными к убеждениям и обычаям своих соседей вследствие регулярного их наблюдения41.

Статус

В качестве источников коллективного насилия часто указывают на неудовлетворенные групповые статусные устремления и сопротивление, оказываемое таким устремлениям со стороны более высоких статусных групп. В своем анализе ценностной гибкости Дейч говорит о престиже (статусе), что его аллокация является суммарно-изменчивой игрой, «настолько долгой, насколько быстро могут быть приведены в действие дополнительные способности к взаимному вниманию, коммуникации и отзывчивости...»42. Свойства статуса могут быть в абсолютном смысле гибкими, но в относительном смысле вершину иерархии статусов может занять только одна группа. Если сам относительный статус оценивается выше, чем такие специфические статусные свойства, как взаимное внимание и отзывчивость, то статус выступает в качестве сум- марно-нулевой ценности, и игры ради него будут иметь в потенциале насильственные последствия, что хорошо отражено в современной и исторической литературе.

Истоки фашистских движений в Западной Европе лежат в относительной утрате статуса маргинальными группами средних классов. Липсет утверждает, что основная поддержка австрийского, германского и итальянского фашизма в 1920-х и 1930-х гг., а также пужадиз- ма и маккартизма в 1950-х гг. исходила от «мелких самостийников» сельских районов и провинциальных городков, «приходящих в упадок "либеральных классов", проживавших в приходящих в упадок областях. Мелкая буржуазия в этих районах страдала не только от депривации вследствие относительного ухудшения положения своего класса, но они также являлись гражданами общин, статус и влияние которых быстро снижался в рамках более крупных обществ». Снижение ценностных позиций ведет к снижению ценностных возможностей и росту неудовлетворенности, а неудовлетворенность, в свою очередь, «ведет их к принятию иных, иррациональных, протестантских идеологий»43. Фрустрация устремлений низших классов к социальной мобильности также ведет к политическому протесту. Липсет атрибутирует возрастание протестов левых неудовлетворенным потребностям в сохранении дохода, в устраивающей работе, в «социальном признании чьей-то ценности, а также свободы от дискриминации в социальных отношениях, приводящей к деградации»44. Когда рабочие требуют для себя статуса, которого им не предоставляют высшие классы, поскольку это создает угрозу их собственному статусу и престижу, мы имеем ингредиенты классической суммарно-нулевой игры, которую Альфред де Грациа называет «классовой войной» современных европейских наций: «Противостоят друг другу рабочий класс, апеллирующий к принципу всеобщего равенства, и средние классы, ощущающие ускользание своего собственного ранга. В то время как многие индустриальные рабочие организуются, добиваясь более высокой оплаты и лучших условий своего труда и провозглашая, что им принадлежит будущее, многие члены средних классов обнаруживают, что канцелярские умения ценятся реже и ниже, чем в прошлом. Они теряют свое финансовое преимущество перед работниками физического труда и приходят к выводу, что продвижение в позициях собственности и более высокого дохода достигается со все большим трудом. Высшие слои также испытывают прямую угрозу: почтительность, поклоны, уважительное обращение, веками оказывавшиеся их статусу, в процессе классовой борьбы становятся все более проблематичными... Использование насилия одним классом против другого становится более понятным, когда осознается угроза, которую создает рабочий класс для классов, стоящих над ним»45.

Неспособность удовлетворить свои статусные экспектации, переживаемая восходяще мобильными африканцами и азиатами, была и остается источником побуждения к насилию в колониальных и постколониальных обществах. Крестьяне, мигрировавшие в колониальные города, часто достигали определенных ценностей благосостояния, которые служили компенсацией за межличностные депривации, порой весьма жестокие, от которых они страдали; их дети, получавшие западное образование, часто развивали статусные экспектации, удовлетворение которых наталкивалось на решительное сопротивление со стороны белых обществ. Примером этого могут служить лидеры Ньясалендского «восстания» 1915 г., первого из более модернизированных, нежели традиционных, мятежей в тропической Африке. Эти лидеры были «образованными родственниками» или просто «интеллектуалами-маргиналами», которые стремились к получению образования из-за тех личностных и социальных преимуществ, которые оно давало. Многие из них владели торговыми лавками и небольшими имениями, а Джон Чилем- бве, вождь мятежа, был основателем и директором процветающей миссии. И все же эти люди, излишне амбициозные, по мнению европейцев, в отношении экономических благ, неоднократно испытывали на себе воздействие предрассудков и враждебности европейцев. Эти воздействия были мелкими, порой жестокими: белые считали, что если уж африканцы-ньяса осмеливаются носить шляпу, «обезьянничая под европейцев», то они должны снимать ее при встрече с белыми; владельцы магазинов отказывались обслуживать африканцев, одетых по-европейски. Чилембве и его жена были изгнаны из местного белого общества; три его миссии были сожжены на том основании, что они могли быть центрами агитации против управления на соседних европейских плантациях. Ясно, что многие представители этой нарождающейся буржуазии «испытывали сильную фрустрацию, которая отчасти могла быть результатом их собственных неудач в попытках перенять европейские манеры столь эффективно, как им хотелось бы, а отчасти проистекала из экономических, политических и социальных обстоятельств Протектората, который не создал благоприятных условий для быстрого прогресса пробуждающейся Африки»46.

<< | >>
Источник: Гарр Т. Р.. Почему люди бунтуют. 2005

Еще по теме Идеациональная согласованность:

  1. Относительная депривация и аналогичные причины политического насилия
  2. Идеациональная согласованность
  3. Ценности власти и политическое насилие
  4. Использование власти
  5. Детерминанты интенсивности относительной депривации
  6. 2.1. Культура как регулятивная система высшего уровня
  7. 1.3 Модели идентичности личности в психологии и социологии