<<
>>

Источники утилитарных оправданий политического насилия

Гипотеза V.3 (глава 6) связывает потенциал политического насилия с переменной восприятия, а именно с восприятием ценностно-улучшающего потенциала участников этого насилия. Имеются очевидные трудности при прямом определении того, какие из утилитарных ценностей люди прямо атрибутируют политическому насилию.

Проблема состоит в том, чтобы идентифицировать те условия, которые порождают и поддерживают ощущение его полезности. Если бы можно было предположить наличие какой-то рациональности у участников политического насилия, объективный наблюдатель мог бы сделать вывод о том, что мятежники чувствуют эту полезность, исходя из «затратно-прибыльных» расчетов последствий взаимодействия мятежа с режимом. Однако упомянутое свидетельство предполагает, что ощущения полезности обычно отражают сомнительные предположения о воздействии угрожаемого или реального насилия. Более реальный и практически осуществимый подход избегает предположений о рациональности, сосредоточиваясь на доступных прямому наблюдению социальных явлениях, которые, как можно предположить, оказывают прямое влияние на утилитарные оправдания.

Один из наиболее сильнодействующих эффектов «революционных призывов» состоит в том, чтобы убедить людей в том, что политическое насилие может обеспечить приобретение для себя ценностей, соответствующих цене риска и вины или даже превосходящих их. Революционные призывы, как правило, обеспечивают оправдание для новых или интенсифицированных ценностных экспектаций и усиливают ценностные возможности людей с помощью специфически соответствующих типов действий, которые и дают возможность удовлетворения этих ценностных экспектаций. Долгосрочные цели революционных движений нередко формулируются в таком утопическом выражении: «Новый социальный порядок зримый; институциональный хаос проложит дорогу гармонии и стабильности; зло будет исправлено; а результатом будет счастье человечества»67.

Такой утопизм помогает породить экстраординарные усилия, которые дают возможность свергнуть укрепленные режимы. Те, кто встал на революционную точку зрения, верят в то, что нет такого свершения, которое было бы им не по плечу, в то, что совершенствование человечества может быть достигнуто в рамках их движения сегодня и во всем мире завтра. «Люди, которые безудержно бросаются в вихрь обширных перемен, должны испытывать интенсивное недовольство и все же не быть совсем без средств, и они... также должны иметь весьма экстравагантное представление о перспективах и возможностях будущего»68.

Не существует родовой связи между предписаниями революционных утопий, с одной стороны, и рационализацией насилия — с другой. Однако революционные призывы часто — и почти с необходимостью, когда основана революционная организация, — включают в себя предписания относительно тактики и практической деятельности. Типы предписываемых действий — ценностные возможности, устанавливаемые участникам для достижения революционных целей, — обычно включают использование насилия. Относительный акцент на насильственные средства может варьировать. Кон, подчеркивая параллели между средневековым трансцендентализмом и современным милленарианизмом, указывает, что столь различающиеся группы как флагеллянты, анабаптисты и коммунисты твердо верили в то, что земного коллективного спасения можно достичь только через использование насильственных средств. «Социальная борьба представляется как уникально важная, отличная по своему типу от всех других видов борьбы, известных в истории, катаклизм, в результате которого мир возникнет всецело преображенным и освобожденным»69. «Коммунистический манифест» особо предписывает применение силы: «Коммунисты... открыто провозглашают, что их цели могут быть достигнуты только с помощью насильственного переворота всех существующих условий»70. Общепринятая коммунистическая доктрина также делает акцент на организационной подготовке и ожидании подходящих «объективных условий» для революции.

Наиболее насильственные из современных доктрин революционной борьбы, такие как левореволюционные доктрины китайских и латиноамериканских революционеров, и менее доктринальные призывы некоторых левых воинствующих и черных радикалов в Соединенных Штатах уделяют меньше внимания ненасильственной тактике, подчеркивая взамен этого необходимость длительной насильственной оппозиции как средства для создания условий, которые сделают возможными революционные преобразования. На противоположном конце спектра находятся ганди- анские доктрины ненасильственного сопротивления (см. выше). Однако большинство революционных призывов предписывают насилие в качестве одного из многих возможных средств. Два примера тому дает история Китая. Движение «Тай-Пин», осуществлявшее правление на большей части территории Южного Китая с 1850 по 1865 гг., основывалось на идее, производной от христианства идеологии, которая предписывала социальную, экономическую и политическую перестройку жизни Китая. Однако ее доктринально предписываемая тактика делала упор на организационных факторах; насилие здесь в принципе оправдывалось как служебная функция военной экономики, а позже — обороны территории, находившейся под контролем движения71. Доктрина «культурной революции» в современном* Китае отстаивает непрерывную революцию в создании нового типа человека и нового типа общества

Напомним, что книга была опубликована в 1970 г. — Примеч. пер.

в Китае, но при этом делает акцент на социальной инженерии и чистке ревизионистов, основанной в качестве средств достижения этой цели скорее на методах убеждения, чем насилия. Политические конфликты, связанные с культурной революцией, были не столько выражением тактики, предписываемой в официальных версиях, сколько реинтерпрета- циями доктрины Красных охранников и их оппонентов72.

Чем сильнее акцент революционных призывов на насильственных действиях — сравнительно с ненасильственными средствами достижения утопических целей, — тем больше полезности насильственным средствам будут атрибутировать все те, кто присоединятся к революционному движению.

Поскольку обычно революционные доктрины проникают в сознание рядовых участников скорее во фрагментарной, нежели связной и последовательной форме, и поскольку недовольные изначально предрасположены к агрессии, весьма вероятно, что предписываемые насильственные средства будут представляться для революционной аудитории более важными, нежели ненасильственная тактика. Эта связь представляется достаточно важной, чтобы изложить ее в гипотетической форме.

Гипотеза JV.7. Интенсивность утилитарных оправданий политического насилия умеренно изменяется с той степенью, до которой новые символические призывы предписывают политическое насилие как эффективную ценностно-благоприятствующую возможность для повышения ценностных позиций.

Понятия ценностно-благоприятствующей возможности и ценностной позиции были разработаны в главе 2. Предполагаемая связь применима только к интенсивности утилитарных оправданий, а не к их масштабу. Первичные детерминанты удельного веса коллективности, которая, вероятно, подпадет под воздействие утилитарных призывов того или иного типа, представляют собой масштаб RD (гипотеза VE.1) и характеристики коммуникационных сетей (гипотеза JV.И).

Вероятно, наиболее мощным детерминирующим фактором восприятия полезности насилия является успех людей в достижении своих целей подобными* средствами в прошлом. Психологические и сравнительные свидетельства, приведенные выше, предполагают, что люди, предъявляющие свои требования через агрессию, вероятно, будут использовать ее как тактику и в будущем. Перемежающиеся вознаграждения за агрессию ведут к формированию весьма устойчивой привычки к ней. Если агрессия в предшествующей жизни индивида всегда увенчивалась успехом, нередко бывает достаточно нескольких неудач,

То есть насильственными. — Примеч. пер.

чтобы подавить такую привычку. Но, если агрессия имела успех лишь время от времени, к ней, вероятно, будут пытаться прибегнуть повторно—в надежде, что когда-нибудь этот метод окажется успешным. Сравнительно с этим, если люди видят, что коллективное насилие их предшественников было удачным, они будут предрасположены к тому, чтобы использовать его в схожих обстоятельствах73.

«Революционеры приходят к власти, разрушители машин замедляют темпы внедрения трудосберегающей техники, мятежники добиваются смещения государственных чиновников, — пишет Тилли. — Локальные хлебные бунты, столь широко распространенные в Западной Европе, начиная с XVII и вплоть до конца XIX в., часто приводили к временному снижению цен, заставляя выбрасывать на рынки зерно и стимулируя местных чиновников на новые усилия в обеспечении хлебом». Смысл не в том, что насилие изначально эффективнее ненасилия. Скорее «оно часто достигает больших успехов за срок, достаточно короткий по меркам участников, что не дает возможности автоматически отмахнуться от него, считая отходом от рациональных расчетов»74.

Одной из основ культурных традиций является, как предполагает Тилли в своем примере с хлебными бунтами, их относительный успех. Рецидивы государственных переворотов в латиноамериканских странах можно в значительной степени приписать успехам предшествующих заговорщиков в захвате власти. Между 1907 и 1966 гг. в 20 латиноамериканских странах произошло 95 успешных переворотов, половина которых концентрируется в 5 странах (Аргентина, Гаити и Перу — по 8 в каждой; Боливия — 9; Эквадор — 13)75. Путнам предположил наличие существенных корреляций между степенью военного вмешательства в этих 20 странах в различные периоды времени, принимая в расчет не только сами перевороты, но и различия в степени влияния военных на политику. К примеру, степень вмешательства в 1951-1955 гг. коррелирует на уровне 0,71 со степенью вмешательства в 1961 -1965 гг. Паттерн более слабый, но все же значимый для гораздо более длительных периодов времени: уровни вмешательства в течение десятилетия 1906-1915 гг. коррелирует на уровне 0,46 с вмешательством в 1956-1965 гг.76

Противоположного рода иллюстрацию развития паттернов в отдельных странах демонстрирует роль военных переворотов в аргентинской и колумбийской политике. К 1930 г. Аргентина пережила более чем семидесятилетнее гражданское правление, и ее военные становились все более апатичными.

Неспособность гражданских лидеров справиться с депрессией привела в 1930 г. к военному перевороту и, начиная с этого времени, военные преуспели и в смысле политического влияния, и в смысле перераспределения бюджета. Неудача последовавшего затем гражданского режима в закреплении этих успехов привела к борьбе за власть и перевороту 1948 г., приведшего к власти Перона. Последующие его нападки на католическую церковь и угрозы со стороны его режима в адрес высших и средних классов привели к его свержению в 1955 г. военными при гражданской поддержке. Вслед за этим последовало возрастание частоты военного вмешательства. Например, восемь переворотов или их попыток с середины 1959 до середины 1963 г., имевших своей кульминацией триумф в 1966 г. растущего Колорадо или фракции военных — горилл, — которые были убеждены, что единственно правильным лекарством от болезней страны будет скорее бесконечное правление военных, нежели надзор гражданских политиков77. Рассуждая более широко, военные, которые вначале вмешались вынужденно, в силу необходимости, пришли к выводу, что перевороты — это все более удовлетворяющее средство для разрешения недовольства — прежде всего, их собственного, а также тех сегментов высших и средних классов, которые их поддерживали. Все большее число аргентинцев относилось к переворотам безропотно, особенно после 1955 г., и все большее число офицеров, благодаря своим относительным успехам в управлении страной, утверждались во мнении, что их вмешательство было оправданным с утилитарной точки зрения.

Колумбия также имела продолжительную историю военного вмешательства. Гражданское правительство пережило здесь период депрессии в начале 1950-х гг., но не устояло в 1953 г. — в контексте сельской гражданской войны, и гражданские политики выглядели скорее обеспокоенными, чем контролировавшими ситуацию. Власть принял на себя генерал Рохас Пинилья; его четырехлетнее правление было названо «может быть, самой бездарной военной диктатурой в анналах современного латиноамериканского деспотизма». На протяжении этого периода насилие в сельской местности несколько ослабло, однако экономические и политические последствия его режима были настолько губительными — не только для гражданского населения, но и в равной степени для военных, — что коллеги-офицеры отправили его в ссылку и вернули власть гражданским лидерам78. Этот военный переворот принес больше вреда, чем пользы всем его участникам — как военным, так и гражданским политикам — и породил слишком много утилитарных оправданий для будущих переворотов в Колумбии. Они, конечно, могут произойти, но, скорее, вопреки той модели, которую дали события 1953-1957 гг., а не в подтверждение ее. Конечно, не все, кто планирует перевороты, преуспевают в этом. Соотношение неудач и побед при попытках переворотов в Латинской Америке очень высокое, хотя и неопределенное, поскольку много неудавшихся попыток проходят без освещения, и поскольку в политических целях иногда сообщается о многих фиктивных попытках. Однако ценностные приобретения успешных заговорщиков в некоторых странах достаточно велики, чтобы подвигнуть на риск многих амбициозных и фрустрированных людей.

Влияние успехов, даже если они случаются нечасто, очевидны в развитии паттерна хронических беспорядков или где бы то ни было. В перуанской политике, утверждает Пейн, политический конфликт носит характер интенсивной биполярной и продолжительной конфронтации между гражданскими инкамбентами и их гражданскими оппонентами. Однако коллективное насилие становится более интенсивным, когда повышается вероятность готовности вооруженных сил выступить против действующего президента. Поэтому оппозиционные группировки регулярно работают через организации, представляющие их интересы, в частности, через профсоюзы, чтобы добиться повышения зарплаты и других выгод, используя демонстративное насилие в целях поддержки своих требований. Для уменьшения угрозы военного вмешательства президент должен идти на внушительные уступки атакующим группам. «Президент, равно как и рабочие, применяя насилие, действует так, как он должен действовать. Для них насилие — это эффективное оружие»79. Такой же паттерн получил развитие в Индии после получения ею независимости. По мере того как партия Конгресса ослабевала, ее руководству приходилось становиться все более отзывчивым на требования своих оппонентов, часто находивших свое выражение в антиправительственных демонстрациях и мятежах. Благодаря возрастанию успеха публичных протестов, политические агитаторы стали заменителями институциональных средств влияния и фактически приобрели тенденцию к их вытеснению. Бейли пишет, что здесь «может работать порочный круг. До той степени, в какой агитационная активность воспринимается как эффективная, она вносит свой вклад в снижение восприятия полезности формальных демократических механизмов, а это, в свою очередь, возобновляет искушение использовать агитацию». Он предполагает, что теперь протесты и угроза насилия отчасти институционализировались и в будущем будут носить более рутинный характер80.

До той степени, в какой политическое насилие и демонстрации протеста оказываются полезными — для их лидеров, рядовых участников, или для тех и других, — коллективное действие будет, вероятно, оцениваться с утилитарных позиций. Резюмируя гипотетически, это будет выглядеть так.

Гипотеза JV.8. Интенсивность и масштаб утилитарных оправданий политического насилия сильно меняются в зависимости от той степени, до которой коллективность в прошлом повышала средний уровень своих ценностных позиций через политическое насилие.

Здесь независимая переменная — это не частота, а степень прошлого успеха, подразумеваемого на основе психологического свидетельства того, что случайный успех представляется усиливающим оправдания по меньшей мере настолько, насколько это согласуется с успехом. Масштаб, равно как и интенсивность, считают зависимыми переменными, предполагая, что чем больше доля среднего ценностного приобретения, тем больше людей в коллективности, которые получат прямую выгоду. Не выдвигается каких-либо предположений относительно особого интервала времени, в течение которого действует этот эффект. Ценностные приобретения в непосредственном прошлом, вероятно, вспоминаются более отчетливо, чем отдаленные. Но драматические успехи предшествующих поколений, вероятно, сохраняются в групповых традициях дольше, чем потери и неудачи, и к ним в течение десятилетий или даже столетий взывают для оправдания будущих мятежей.

Относительный источник утилитарных взглядов на насилие обеспечивается демонстрационным эффектом успешного применения или угрозы насилия со стороны других групп. Выше приведено психологическое свидетельство, которое рассматривает удовлетворение других через призму агрессии, побуждая, вероятно, к соперничеству с ними. Нетрудно провести экстраполяцию к коллективному насилию. Если постоянные житеЛи одного черного гетто видят, что члены другого занимаются грабежами или с успехом протестуют по поводу своих обид против местных чиновников, они с готовностью увидят предполагаемую успешность таких же поступков со своей стороны. В 1966 г. национальный опрос показал, что каждый третий из числа американских негров был убежден, что мятежи помогли делу американских негров и лишь каждый пятый считал, что повредили81. Успешные голодные бунты в Европе времен индустриальной революции оказывали такое же воздействие на жителей соседних городов, в постиндустриальную эпоху студенческие восстания за усиление влияния на университетские дела оказывали сравнимое воздействие в рамках национальных границ и за их пределами. Возрождение региональных сепаратистских движений в западных странах аналогичным образом связывают с успехом колониальных движений за независимость. Такую параллель вызывают в памяти, к примеру, французские сепаратисты в Квебеке, отстаивающие цели большей экономической автономии и развития, что, в принципе, аналогично целям, с большим или меньшим успехом достигнутым с приобретением независимости африканскими и азиатскими народами. Уилсон говорит, что, «возможно, наиболее важной причиной возникновения сепаратизма в Квебеке было воздействие крушения колониализма»82. Эффект будет, вероятно, наибольшим, если воспринимающая группа видит существенную сравнимость между ее статусом и статусом группы, с которой она могла бы соперничать. (Смотри аналогичное определение в гипотезе VE.3 в главе 4.) Успех заговорщиков, свергающих некомпетентные режимы в государствах тропической Африки, предположительно имеет большее значение для недовольных военных и политических лидеров в других африканских государствах, нежели для черных, находящихся под колониальным правлением в Южной Африке. Источники их гнева, их средства, их противники — все иное. Представляется, что успехи мятежников в Уоттсе в 1965 г. — успешные, по крайней мере, в утверждении своей гордости — оказали большее воздействие на жителей других гетто, нежели на успехи африканцев по освобождению их от европейского правления. В свою очередь, уроки африканской независимости, кажется, оказались более убедительными, чем попытки революционных ораторов увлечь черных американцев идеей идентифицироваться с борьбой азиатских и латиноамериканских крестьян. Демонстрационный эффект успешного использования насилия другими группами, вероятно, является достаточно распространенным и важным, чтобы резюмировать его в формальной гипотезе.

Гипотеза JV.9. Интенсивность и масштаб утилитарных оправданий политического насилия в коллективности умеренно изменяется с той степенью, до которой аналогичные коллективности в любом другом месте представляются повысившими свои средние ценностные позиции через политическое насилие.

<< | >>
Источник: Гарр Т. Р.. Почему люди бунтуют. 2005

Еще по теме Источники утилитарных оправданий политического насилия:

  1. Деонтология истории
  2. ГЛАВА 8 КОНСЕРВАТИВНО-БУРЖУАЗНОЕ ТЕЧЕНИЕ И ЕГО ИДЕЙНО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОРАЖЕНИЕ
  3. 8.11. Идеологический и философский анализ процессов функционирования медиа в социуме и медиатекстов на медиаобразовательных занятиях в студенческой аудитории
  4. II. Гражданское общество и «цивильное» гражданство
  5. СОЦИАЛЬНО-КЛАССОВАЯ ПРИРОДА СИОНИЗМА
  6. ПРОЦЕСС ДВЕНАДЦАТИ
  7. ПРОБЛЕМА ФОРМИРОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ НА ОСНОВЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ТРАДИЦИЙ БЕЛОРУССКОГО НАРОДА А.И. Осипов
  8. Родоначальники славянофильства А. С. Хомяков и И. В. Киреевский
  9. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  10. Две базовые гипотезы
  11. Психокультурные оправдания насилия
  12. Культурные традиции политического насилия
  13. Политизация неудовлетворенности