<<
>>

Культурные традиции политического насилия

Существуют устойчивые различия между обществами в стилях, масштабе и уровнях политического насилия. В рамках наиболее сложных обществ некоторые группы и некоторые регионы демонстрируют типы насилия, отличные от других групп и регионов, и более высокую степень использования насилия.
Такая целостность является отчасти выражением устойчивых социетальных и субкультурных паттернов коерсивного контроля- и институциональной поддержки, которая способствует насильственному протесту. Экштейн, однако, подчеркивает обратную связь между проявлением политического насилия и развитием аттитюдных предрасполо- женностей к нему: политическая дезориентация может сопровождаться формированием нового ряда ориентаций, устанавливающих предрасположенность к насилию, которая прививается самим опытом насилия. В таких случаях внутренние войны проистекают не из конкретных объективных условий и даже не из утраты конкретным режимом легитимности, а из общего недостатка восприимчивости к любого рода легитимности. Насилие становится политическим стилем, т. е. самосохраняющим фактором, невзирая на то, что само оно носит «дезориентирующий» характер27.

Если говорить более определенно, то предлагаемые ниже свидетельства предполагают, что традиции, воплощающие эти аттитюды или «ориентации», определяют типы ситуаций, подходящим ответом на которые является коллективное насилие, устанавливают конкретные цели и способы насилия и посредством этого увеличивают нормативные оправдания насилия.

Аналитически полезно отделить воздействие событий насилия на восприятие вероятности будущего насилия от воздействия их на аттитюды оправдание насилия. Возникновение одного бунта, одного восстания или одного государственного переворота вряд ли с большой степенью вероятности приведет к возникновению широко распространенных экспектаций по поводу их повторения. Однако чем чаще они случаются и чем чаще повторяются, тем привычнее будут люди ожидать их в будущем.

Американский опыт мятежей в гетто и политического терроризма в 1960-х гг., по-видимому, расценивался американцами как редкий, феноменальный случай, практически невероятный для повторения. К 1968 г. широко распространилось убеждение, что мятежи станут обычным явлением на протяжении неопределенного периода времени. Убийство президента Кеннеди в 1963 г. считали изолированным событием, требующим своего объяснения, но повторения не предвидели. После убийства его брата в 1968 г» американцы говорили друг другу со щекочущим нервы ужасом, что терроризм стал нормой американской политики.

Экспектация насилия не обязательно ведет к его нормативному оправданию. Тем не менее в таких ожиданиях имеется что-то вроде исполнения пророчества. Они могут отвлечь внимание от корректировки повторения основополагающих причин. Кроме того, люди с неустойчивым или внутренне противоречивым комплексом норм бывают довольно восприимчивы к восприятию в качестве собственных установок чужого опыта, особенно если этот опыт выглядит достаточно привлекательным — такова, например, агрессия для тех, кто испытывает неудовлетворенность условиями своей жизни. Моска называет такую предрасположенность «миметизмом», определяя ее как «тенденцию страстей, сантиментов и убеждений индивидов развиваться в соответствии с ходом событий, превалирующих в окружении»28. Другими словами, если в обществе широко распространено недовольство, аномия становится обычным явлением, а политическое насилие — частым, то для аттитюдов ожидания насилия существует тенденция к превращению в нормы, оправдывающие насилие. Процесс ожидания насилия — это уже оправдание насилия, и оно имеет тенденцию к самоувековечиванию, которая зависит от продолжительности какого-то уровня RD и от благоприятного баланса в других смыслах между стоимостью и выгодами для его участников. Если цена для участников оказывается высокой и если интенсивность депривации уменьшается без очевидной связи с применением насилия, процесс, вероятно, будет заканчиваться.

Эта аргументация резюмируется в следующих гипотезах и выводах; «выводы» в данном случае обусловливают каузальные аргументы, из которых вытекает гипотеза J V.2.

Гипотеза JV.2.

Интенсивность и масштаб нормативных оправданий политического насилия сильно изменяется с исторически сложившейся величиной политического насилия в коллективности.

Следствие JV.2.1. Чем чаще проявление конкретной формы политического насилия в коллективности, тем больше ожидание того, что оно будет повторяться. Следствие JV.2.2. Если ожидание насилия велико, интенсивность и масштаб нормативных оправданий политического насилия будет сильно меняться с интенсивностью и масштабом относительной депривации.

Масштаб оправданий, вероятно, изменяется с прошлыми уровнями политического насилия (гипотеза JV.2) на том основании, что чем более обычным было насилие, тем больше доля людей, которые, вероятно, подвергались его прямому или опосредованному воздействию. Операциональным вопросом является период, который должен рассматриваться при оценке «исторической величины насилия» (гипотеза JV.2) и «частоты» конкретного типа события (вывод JV.2.1). Коллективная память людей о революциях и гражданских войнах более длительна, нежели о беспорядках. Хронические мятежи в сельской и городской Англии с семнадцатого по двадцатое столетие, кажется, оставили незначительный идеологический осадок в современной Британии; а вот французская революционная традиция оправдывает студенческие и рабочие акции. Для подтверждения свидетельства традиций внутренних войн необходимо изучить период по меньшей мере в столетие, поскольку одного поколения должно оказаться достаточно для оценки исторической величины беспорядков.

Различные свидетельства и аргументы косвенно поддерживают предмет дискуссии о том, что исторический опыт политического насилия в обществе оказывает воздействие на его взгляды на будущее насилие. Многие из свидетельств в равной степени применимы к разработке утилитарных оправданий насилия. Данные приводимых ниже психологических исследований позволяют выдвинуть предположения о том, как приобретаются привычки к индивидуальной агрессивности, но в этих исследованиях не проводится прямого изучения аттитюдов к агрессивности, которые, как можно предположить, приобретаются в процессе обучения.

Другие психологические исследования и опросы документально подтверждают существование коллективных оправданий различных типов открытой агрессии без идентификации их источников. Сравнительные свидетельства демонстрируют наличие характерных паттернов насилия для конкретных групп на протяжении длительных периодов времени, но редко указывают прямо, какие аттитюды и убеждения формировали типичные ответы. Такое свидетельство подразумевает важность широко распространенных нормативных и утилитарных оправданий в качестве интервентных переменных, однако не определенно, а предположительно.

Экспериментальные исследования идентифицируют некоторые паттерны, посредством которых развиваются привычки к индивидуальной агрессии. В ряде исследований одним детям указывали на других как на агрессивных, а затем помещали их в экспериментальную ситуацию. Если ребенок или взрослый, проявивший агрессию, получал вознаграждение или, по меньшей мере, не подвергался наказанию, другие дети были склонны имитировать такую же агрессию, равно как и изображать другие типы агрессивности. Если агрессивная модель поведения сопровождалась наказанием, дети не имитировали ее, если не устранялся источник наказания или запрета, в случае чего они показывали такой же уровень имитативной агрессии. Схожие результаты показывали эксперименты с юными субъектами, использующие последствия демонстрации фильма с изображением агрессии: если насилие в фильме было представлено как оправдываемое другими «субъектами, выражающими одобрение, реальные зрители становились откровенно более агрессивными»29. Другие исследования показывают, что, если индивид время от времени получал вознаграждение, у него развивались привычки к агрессии даже более сильные, чем если бы агрессия вознаграждалась всегда. Тем не менее другое экспериментальное свидетельство идентифицирует некоторое влияние катарсиса — уменьшения напряжения, сопровождающее проявление агрессии, — на развитие агрессивных привычек. Наивная аристотелевская версия аргументации катарсиса состоит в том, что, выражая эмоцию, индивид очищается.

Имеются определенные свидетельства, что агрессия, направленная против фруст- ратора, уменьшает напряжение, если ей не сопутствует вина или наказание. Однако такое уменьшение напряжения приводит к удовлетворению, а значит, к нему с большей вероятностью будет прибегать личность, когда в будущем впадет в гнев. Более того, «даже если акт его агрессии уменьшает непосредственный гнев... фрустратор может приобрести стимулирующие свойства, которые при подходящих обстоятельствах могут послужить причиной вызова агрессивных ответов со стороны его жертвы по какому-то более позднему случаю»30. Другими словами, «катарсис» не только имеет тенденцию к тому, чтобы превращать агрессию в привычку, но и равным образом к тому, чтобы делать привычными ее цели.

Релевантность этих данных для развития коллективных традиций насилия очевидна. Разгневанные люди склонны имитировать насилие по отношению к другим, особенно если у них складывается впечатление, что это насилие оправдано; такое впечатление создается либо вследствие того факта, что модели насилия помогают выиграть «соревнование», либо указаниями других на оправданность насилия. Если люди находят в насилии вознаграждение — либо через достижение своей цели, либо путем удовлетворения от выхода своего гнева без пагубных для себя последствий, они с возрастающей вероятностью будут применять насилие в будущем. И чем более обычным является такое насилие, тем более вероятно, что индивиды будут находить его вознаграждающим и, следовательно, будут готовы вовлечься в него в будущем. И чем более обычно такое насилие, тем более вероятно, что не участвующие в нем наблюдатели будут стремиться к тому, чтобы превзойти привычные модели, которые оно дает.

Данные некоторых опросов заставляют предполагать определенную степень групповых различий в коллективных аттитюдах нормативного оправдания насилия. Недавние опросы показывают, что в афро-американской культуре широко распространена терпимость к насилию. От 20 до 23 % как южных, так и северных черных согласились в 1963 и 1966 гг. с тем, что они могут добиться своих прав лишь путем борьбы по принципу «око за око, зуб за зуб»31.

От одной трети до половины жителей Уоттса, проинтервьюированных после мятежа 1965 г., одобрили тех, кто поддержал мятеж32. Другой опрос показал, что 29 % жителей Уоттса считают насилие оправданным в качестве способа привлечения внимания или единственного выхода из положения, такую же точку зрения высказали 13 % черных из Оукленда и Хаустона. Дополнительно к этому 47 %, 44 % и 24 %, соответственно, от числа проинтервьюированных в этих городах считали, что насилие оправдано при самообороне33. Другими словами, от половины до трех четвертей черных американских горожан явно убеждены в том, что насилие в определенных обстоятельствах оправдано. Если такой аттитюд представляет собой современный феномен, его можно атрибутировать скорее демонстрационным эффектам мятежей 1960-х гг. или новой протоидеологии насилия, нежели историческому опыту черных мятежей (случающихся нечасто) и насилию белого расизма (более обычному). Однако одна часть данных, полученных в ходе интервью, заставляет предположить, что эти современные аттитюды отражают давнюю традицию. После гар- лемских мятежей 1943 г. были проведены интервью с «близкими представителями»*, представлявшими собой выборку из 60 жителей Гарлема, и 30 % из них прощали мятежи, что довольно близко к данным по Уоттсу. Кроме того, принятия как утилитарного, так и нормативного оправдания, выраженные в высказываниях, имеют замечательно современное звучание: «Оно было действительно великим. Если бы таких восстаний было больше, для нас было бы лучше». «Единственный способ, с помощью которого негры могут привлечь к себе внимание правительства», «Громили магазины белых, чтобы показать им, что мы чувствуем»34.

Большинство результатов других опросов дают приблизительный стандарт для сравнения. Интервью с 41 белым американцем в Женеве и Нью-Йорке в 1964 г. заставляют предположить, что черные американцы не одиноки в своем одобрении насилия: 39% сказали, что они присоединятся к движению за насильственное свержение правительства, если его законы станут «очень несправедливыми и пагубными»; 51 % заявили, что поступят так, если президент вместе с армией распустит

То есть не участниками, а непосредственными наблюдателями. — Примеч. пер.

16-1012

Конгресс и назначит себя единоличным пожизненным правителем; и 37 % выразили желание играть активную роль в сражении35. В противоположность этому можно привести проведенный в 1963 г. опрос по поводу сепаратистских чувств среди франко-канадцев. Хотя около 40 % из них были сепаратистами, желающими независимости или объединения с Соединенными Штатами, ни один из них не одобрил использование насилия для достижения этой цели36. В 1966 г. проводились выборочные интервью с участниками маршей мира в Британии и Дании. Среди этих высоко заинтересованных в целях маршей индивидов оказались достаточно сильными нормы, направленные против насилия вообще: около половины опрошенных в каждой стране сказали, что не выйдут на марш, если будут «знать наперед, что могут оказаться разбитыми несколько окон»37.

Другой род свидетельств в пользу наличия и продолжительности культурной традиции насилия приводится в описательных исследованиях хронических беспорядков в Европе XVIII и XIX вв. Частота, с которой парижские рабочие и лавочники выходили на улицы в течение десятилетий, прошедших после «великих дней» 1789 г., служит свидетельством традиции, установленной этими journees с 1789 по 1795 гг. и находившей свое выражение во многих более поздних мятежах и демонстрациях, наиболее драматично — в революциях 1830, 1848 и 1871 гг.38 Пинкни, например, полагает, что революция 1830 г. «была выражением вечного экономического недовольства, лояльности в рамках традиционных цеховых союзов, народного негодования против символов старого режима и идей XVIII в. — свободы равенства и братства»39. Это утверждение можно было бы слово в слово применить к описанию французских мятежей и всеобщей забастовке в мае 1968 г. Столь же обычными были традиции насильственного протеста в сельской местности. Голодные бунты стали устойчивой характеристикой английской сельской жизни в XVIII в. По меньшей мере 275 из них произошло между 1735 и 1800 гг. из-за неурожаев и высоких цен на питание40. Хобсбом документирует развитие традиций милленариани- стского насилия среди южноевропейского крестьянства в виде стереотипного ответа на устойчивую депривацию: «Некоторые милленариа- нисты просто перестали ждать следующего революционного кризиса. Это, естественно, наиболее легкий вариант, когда экономические и социальные условия революции носят эндемический характер, как в Южной Италии, где каждое политическое изменение в XIX в., независимо

Днями (фр.).

от того в какой из его четвертей оно происходило, автоматически продуцировало церемониальные марши крестьян с барабанами и знаменами, чтобы занять землю, или в Андалузии, где... милленарианистские революционные волны происходили примерно с десятилетним интервалом в течение 60 или 70 лет41».

Традиция хранит память о формах и целях, равно как и о самих фактах протеста. Участники английских и французских голодных бунтов неоднократно призывали к установлению потолка цен на зерно, муку и хлеб; фермеров, мельников и пахарей либо принуждали к тому, чтобы продавать свои продукты по «справедливым» ценам, либо эти продукты у них конфисковывались, а затем продавались бунтовщиками по «справедливой» цене, а выручку отдавали хозяевам. Роуз приводит примеры такой практики в Англии в период с 1693 по 1847 гг.42 Разрушение машин в качестве ответа безработных ткачей на механизацию достигло своего пика в Луддитских восстаниях 1811-1816 гг., но оно имело место в английской традиции, и первые записи об этом относятся к 1710 г. Поджоги, в частности фермерских скирд, соломы или зерна были устоявшимися методами крестьянского насилия43. Эдварде выдвигает предположение, что «толпа открыта для предложений, которые находятся в соответствии с ее предшествующим опытом — и никаким другим», и в поддержку этого правила замечает, что «Толпы древних евреев всегда побивали свои жертвы камнями. Александрийские толпы почти всегда сбрасывали свои жертвы с крыш высоких зданий... Средневековые толпы регулярно обезглавливали тех, кого они обрекали на убийство. Американские толпы, за исключением необычных обстоятельств, пользуются лассо. Белфастская толпа могла бы быть с большим успехом втянута в линчевание негров, нежели чикагская толпа — в линчевание католиков»44.

Нетрудно найти и неевропейские примеры. Фон дер Мехден сравнивал относительные уровни и типы политического насилия в Бирме и Таиланде в XX в. Бирма характеризовалась существенно более высокими уровнями сельского аномического насилия, такого как убийства, аграрные революции, религиозно ориентированные восстания и бандитизм. Аналогично более общим явлением для Таиланда были городские мятежи и демонстрации, которые возрастали в течение последних двадцати лет. Бирма, в отличие от Таиланда, имеет также и традицию широкомасштабных восстаний. Эти различия атрибутируются главным образом разрушению традиционной политической власти под влиянием колониального правления в Бирме, и в том, что Таиланд избежал иностранного правления. Но фактически это насилие реально продолжалось, а в Бирме даже возрастало, поскольку борьба за независимость 16* предполагает, что традиции использования конкретных видов политического насилия установились на протяжении колониального периода и продолжают существовать. В Таиланде также проявлялась традиция оправдания конкретной формы политического насилия, а именно переворотов и попыток переворотов, одиннадцать из которых имели место на протяжении двадцати шести лет — с 1932 по 1958 г.45

Множество примеров социетальных традиций конкретных форм насилия дает также Латинская Америка. В Венесуэле, как указывает Гьюд, получение независимости сопровождалось столетием насильственных попыток введения конституционного правления. «Однако система стала вполне регулируемой. Применение насилия и вмешательство армии были предсказуемыми средствами политической преемственности. Таков был принятый де-факто стиль венесуэльской политики»46. Сравнивая различные ответы бразильских и доминиканских студентов на революционные ситуации 1964 и 1965 гг., Уэдж предполагает, что в первой из стран насилие сдерживалось бразильской традицией разрешения политического конфликта с минимумом насилия и потери человеческих жизней. В Доминиканской республике, напротив, каудильо неоднократно свергались в насильственных восстаниях; среди тех, кто принимал участие в баталиях апреля и мая 1965 г., приверженцев революционной идеологии было немного, но доминиканская история дает немало таких примеров47. Характеризуя это сравнение, Бьюзи показал, что бразильская традиция минимального насилия в политике не подтверждается историческими документами48. Что представляется изначальным объектом изучения в бразильском случае, так это не реальные исторические размеры политического насилия, а внутреннее убеждение самих бразильцев, что они не склонные к насилию люди.

Другие свидетельства связи прошлых и будущих уровней гражданской борьбы дает упоминавшееся выше кросс-национальное исследование борьбы в 114 странах в течение 1960-х гг. Как частная проверка этого предположения была сконструирована приблизительная мера величины борьбы в стране в период 1946-1959 гг. и скоррелирована с более точными мерами величины трех основных форм борьбы в 1961-1965 гг. Прошлая борьба коррелировала с коэффициентом 0,30 с размерами беспорядков и с коэффициентом 0,24 — с размерами заговоров, все величины статистически значимые. Сюда включены также меры RD и институциональных характеристик. Анализ каузальной последовательности, подразумеваемый в корреляционной матрице, предполагает, что прошлая борьба выступает не непосредственной, а интервентной переменной по отношению к нынешней борьбе, за исключением беспорядков,

на которые она оказывает содействующее влияние. Эти данные прямо поддерживают гипотезу о том, что коллективное насилие порождает коллективное насилие. И они согласуются с тем аргументом, что хроническая борьба отражает и вносит свой вклад в аттитюды, которые способствуют будущей борьбе безотносительно к уровням постоянной депривации или изменениям в институциональной структуре49.

<< | >>
Источник: Гарр Т. Р.. Почему люди бунтуют. 2005

Еще по теме Культурные традиции политического насилия:

  1. Онтология мира политического
  2. Политическое поведение в организованных и стихийных формах
  3. 8.7. ИДЕНТИЧНОСТЬ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЗИЦИЯ
  4. 1.5. Модельное представление о генезисе и функционировании социально-политических общностей как социально-территориальных систем
  5. 2.4. Политическая элита в современном обществе
  6. Психологические характеристики сущности политического насилия
  7. Неструктурированное индивидуальное насилие
  8. ПРОБЛЕМА ФОРМИРОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ НА ОСНОВЕ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ТРАДИЦИЙ БЕЛОРУССКОГО НАРОДА А.И. Осипов
  9. Тоталитарные и авторитарные политические режимы: основные черты
  10. Особенности политической культуры
  11. Политическая культура и социализация
  12. ПРИРОДА И ФУНКЦИИ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОТИВОРЕЧИЙ И КОНФЛИКТОВ. КОНЦЕПЦИИ НЕНАСИЛИЯ В СОВРЕМЕННОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ
  13. Психокультурные оправдания насилия
  14. Индивидуальная агрессивность