<<
>>

Политизация неудовлетворенности

Одной из решающих характеристик гражданской борьбы в современном мире является степень, в которой ее участники обладают политическими мотивами и направляют свои требования на политические цели.
Данные о численности, типах, декларациях по поводу целей и явных мотивов, исходящих от инициаторов событий гражданской борьбы в 114 странах за 1961-1965 гг., показывают, насколько сильной и распространенной является эта связь. Из 56 войн, определенных в главе 1 как внутренние, 49 возникли из переворотов или крутых изменений политической системы; 7 были «частными войнами», затянувшимся и распространившимся насилием между членами враждебных этнических или в нескольких случаях политических группировок. Отмечено около 200 насильственных заговоров, все они, за крайне редким исключением, носили политический характер. Случаи насильственных мятежей включают 315 изолированных вспышек и 122 ряда связанных событий. В целом 71 % носили характер антиправительственных мятежей и локализованных бунтов, 15 % представляли собой столкновения между политическими противниками. Остальные были неполитическими схватками и бандитскими стычками.

Таким образом, если основываться на одной лишь форме, около 90 % отмеченных вспышек коллективного насилия были «политическими». Неполитическое насилие могло, вероятно, остаться вообще незафиксированным, особенно если оно носило локализованный и спорадический характер. Однако можно почти уверенно утверждать, что почти все широкомасштабные взрывы коллективного насилия носили политический характер, равно как и большинство событий более мелкого масштаба.

Это обобщение подтверждается информацией о целях и мотивах участников. Были идентифицированы около 1000 случаев борьбы, включая ненасильственные события, такие как демонстрации, общие забастовки и заговоры. Таблица 4 показывает категоризацию мотивов, приписываемых в общем виде их участникам в сводках новостей.

«Политические» мотивы включают требования к режиму или противостояние ему,

его представителям, его государственной системе, иностранным правительствам или конкурирующим политическим группам. «Экономические» мотивы включают в себя требования материальных благ и оппозицию экономическим деятелям (работодателям, конкурентам). «Социальные» мотивы включают продвижение идеациональных систем и коммунальной поддержки, оппозицию представителям иных систем убеждений (верований) и общин (языковых, этнических, религиозных и т. д.) и требования самореализации и межличностных ценностей. Во всех формах борьбы явно преобладают политические мотивы. Возможно, что источники новостей избирательно сообщают о политических мотивах, и очень вероятно, что они соглашаются с тем, как излагают эти мотивы лидеры или представители правительственных кругов. Однако анализ мишеней насилия — тех личностей или символов, которые подвергаются нападкам, — показывают тот же паттерн. Политические деятели были среди этих объектов или подвергались угрозам открытого насилия в 83 % зафиксированных случаев беспорядков и в 93 % внутренних войн, в то время как политические символы, такие как правительственные здания, оказались мишенями во многих из этих событий и некоторых других50.

Таблица 4

Явные мотивы гражданской борьбы (1007 случаев в 114 государствах в 1961—1965 гг.а)

Мотивы

Беспорядки Заговоры Внутренние войны
(л = 653) (л = 295) (л = 55)
Политические 90% 93% 98%
Экономические 18 8 36
Социальные 43 32 87

а Из Ted Robert Gurr, «Comparative Study of Civil Strife», in Graham and Gurr, eds. Сумма процентов превышает 100 вследствие того, что участникам атрибутируются множественные мотивы.

События и данные о «мотивах», которые неизвестны, исключены из п и процентных соотношений.

Определенная часть информации наводит на мысль о том, насколько общим явлением была эта политизация насилия в другие эпохи. Изучение беспорядков в Европе с XVII до конца XIX в. отчетливо показывает, что беспорядки были в гораздо большей степени мотивированы коммунальными и экономическими проблемами и были направлены против

непосредственно ответственных за это конкурирующих ремесленников, жителей соседних деревень, булочников, спекулянтов и промышленников51. Главные восстания этой и более ранней эпох имели политические цели, как и современные внутренние войны, но экономические мотивы проступали более отчетливо, нежели в настоящее время. Весьма вероятно существование исторической тенденции к политизации коллективного насилия; менее определенной является ее степень. Естественный вопрос — почему это происходит? Один из возможных ответов состоит в том, что преобладание политического насилия в двадцатом столетии — это отражение лежащих в основе его неудовлетворенностей: насилие является политическим, потому что большее число людей и в большей степени, нежели прежде, получают депривацию в отношении власти, нежели в отношении экономических и межличностных ценностей. Однако данные кросс-национального опроса, анализируемые в главе 3, наводят на мысль, что в 1950-х и 1960-х гг. люди значительно чаще проявляли озабоченность своей экономической участью, нежели по поводу политических проблем. Более непосредственно — в кросс-национальном исследовании условий гражданской борьбы в начале 1960-х я обнаружил, что композитная мера экономической депривации в какой-то мере более плотно коррелировала с общей величиной гражданской борьбы (г = 0,44), нежели мера политической депривации (г = 0,38).

Смысл здесь состоит в том, что большая часть недовольства в современном мире не столько политическая, сколько политизированная. Две характеристики современных обществ внесли свой вклад в фокусировку самых разнообразных видов недовольства на политической системе: неопределенность источников многих деприваций в усложняющихся обществах; фактическое расширение масштабов ответственности правительств в экспектациях населения по поводу разрешения конфликтов, связанных с распределением ценностей и производством новых ценностей52.

Последствия неопределенности изучались в психологических исследованиях связи фрустрация-агрессия. Действительно ли фрустрация имеет место после агрессии — это зависит от наличия стимулов, ассоциируемых с источником фрустрации. Другими словами, во фрустрирующей ситуации должен быть какой-то намек, подсказывающий, кто или что несет ответственность за возникновение препятствия53. В экспериментальной ситуации источник фрустрации обычно хорошо виден. Однако в современных и модернизирующихся обществах источники многих деприваций неясны. Самый осведомленный гражданин может затрудниться в определении того, какая группа или институт несет ответственность за инфляцию, безработицу, падение религиозной морали или статусную неустойчивость. Если оно одновременно испытывает и сильное недовольство и не в состоянии обнаружить конкретные источники ответственности в его социальном окружении, он становится высоко восприимчивым к новым доктринам, которые дают каузальное объяснение54, — характеристика идеологий, рассматриваемых в следующей главе.

Возрастающая социализация ролей и функций в современных обществах и соответствующее развитие комплекса социальных и экономических взаимозависимостей, охватывающих все большие территории, внесли свой вклад в увеличение неопределенности источников социально-экономического недомогания. Политическая система является институтом, на который с наибольшей вероятностью будет возлагаться ответственность в современной и модернизирующейся стране не просто за невыполнение обязательств, но и вследствие широко распространенных и порожденных элитой экспектаций относительно того, что государство принимает на себя ответственность не только за узкий ряд регуляторных и защитных функций, а за общее благосостояние своих граждан. Гессос утверждает, что как следствие этих процессов социального и экономического изменения в движении модернизирующихся обществ «социальная жизнь становится интегрированной таким образом, что ри одна локальная проблема не может быть решена без сопутствующего действия на более обширной социальной сцене, и никакая, даже ограниченная, цель не может быть достигнута без радикальной трансформации почти всех основных аспектов социальной жизни».

Единственный институт, который, как представляется, управляет ресурсами и обладает полномочиями, необходимыми для такой трансформации, — это государство. Конечным следствием становится то, что «политическая система становится ведущим средством, равно как и главной целью действия»55. Ахмед описывает этот процесс как «трансформацию частных проблем в общественные проблемы». Сельские жители в развивающихся обществах, полагает он, все сильнее испытывают на себе влияние развитых урбанистических центров и зависимость от них, в процессе чего местная община теряет многие из своих традиционных политических и экономических функций, переходящих к новым, часто политическим организациям. Одним из результатов этого является то, что люди начинают ощущать себя частью большего общества и атрибутировать свои частные и локальные проблемы более широкой системе, которая терпит неудачу в своих попытках улучшить их жизнь и жизни сравнимых групп. Другой результат — это радикализация конфликта. Для людей, только что узнавших как об общих проблемах, так и о потенциале для их решения на национальном уровне, политика воспринимается не как состязание офисов, а как сила, способная трансформировать или не трансформировать общество в целом56.

В нескольких исследованиях содержатся сведения об условиях, в которых имеет место политизация недовольства. Данцигер проанализировал «будущие автобиографии», написанные учащимися черных средних школ Южной Африки в различные периоды. Он обнаружил, что в силу социальных и политических ограничений, налагаемых политикой апартеида, интерес учащихся к индивидуальному экономическому успеху был пониженным и их устремления в возрастающей степени выражались в политических терминах57. Этот процесс аналогичен описанным Гессосом и Ахмедом; в Южной Африке политическая система создает жестко ограниченные возможности для приобретения учащимися ценностей в будущем и, таким образом, делает для них более очевидным, что их перспективы зависят от политических возможностей.

Уиллнер предполагает, что индонезийские демонстрации протеста имели тенденцию к тому, чтобы сфокусироваться на единственной проблеме, которая символизирует базовый источник неудовлетворенности и которая атрибутируется культурному предпочтению минимизации открытого насилия. Поэтому демонстрация против повышения цен на рис может отражать фундаментальную неудовлетворенность общим паттерном экономической политики правительства, а демонстрация против конкретной парламентской политики может быть основана на желании ее лидеров произвести фундаментальные изменения в структуре режима58. Этот пример наводит на более общую мысль о том, что различные виды недовольства, возникающие из экономических и межличностных, равно как и властных деприваций, ясных или неопределенных по своим источникам, могут быть каналированы в действие протеста, которое имеет отчетливо узкую политическую направленность. Характеристикой политического режима, которая вносит свой вклад в политизацию недовольства, является степень, до которой власть и ресурсы концентрируются в конкретных политических институтах. Пейн предполагает, что вследствие высокоцентрализованной природы перуанского правительства «президента рассматривают всецело полноправным и, следовательно, всецело ответственным... и когда что- либо совершается неправильно, исполнительную власть обвиняют в грехе превышения полномочий или бездействия». В результате группы, побуждаемые депривациями любого мыслимого типа, склонны организовываться и фокусировать насилие на единственной цели — исполнительной власти59.

Некоторые из этих интерпретаций и примеров подразумевают, что недовольство, вероятно, политизируется до той степени, в которой режим воздействует, или считается, что имеет возможность воздействовать на жизни всех или большинства граждан. Чем больше его демонстрируемая или перспективная способность предпринять какие-то корректирующие действия и чем больше число групп и диапазон проблем, с которым ему приходится иметь дело, тем более вероятно, что он будет рассматриваться как способный на решение других проблем и смягчение недовольства других групп. Таким образом, эффективность деятельности по решению одного рода проблем, вероятно, порождает или поддерживает существующие нормативные экспектации, что он должен иметь дело и с другим рядом проблем, и утилитарные экспектации, что он может это. Если прошлые свершения режима были обширны по масштабам или сравнительно эффективны, ему, вероятно, придется иметь дело с новыми требованиями. Если требования, выраженные через общепринятые каналы, ведут к откликам, которые покажутся тем, кто недоволен, неадекватными, они с возрастающей вероятностью прибегнут к демонстративной, иногда насильственной тактике. В экстремальной ситуации, когда люди испытывают интенсивную неудовлетворенность и убеждены, что политическая система обладает возможностью и ресурсами для снятия их депривации, но чувствуют, что со стороны должностных лиц не будет предпринято никаких эффективных действий, они, вероятно, прибегнут к революционной или заговорщической тактике для того, чтобы увеличить свой контроль над режимом и поставить его на службу своим интересам. Трудности этого аргумента, гипотетически резюмированные ниже, состоят в том, что чем более эффективной была политическая система в разрешении прошлых проблем, тем больше экспектации населения, что так оно будет и в дальнейшем, и тем больше вероятность того, что недовольные граждане почувствуют оправданным как по нормативным, так и по утилитарным основаниям прибегание к политическому насилию, чтобы привлечь внимание к нерешенным проблемам.

Гипотеза JV.3. Интенсивность и масштаб нормативных и утилитарных оправданий политического насилия умеренно изменяются с эффективностью и масштабами прошлой деятельности режима, направленной на смягчение относительной депривацию.

Предшествующий режим был эффективным до той степени, в какой он осуществлял политику, направленную на смягчение RD. Масштаб такого рода деятельности — это доля населения, которая получала выгоды от распределения ценностей.

Гипотеза выглядит парадоксальной в том смысле, что подразумевает, будто политические системы, которые эффективно разрешали проблемы в прошлом, более восприимчивы к будущему политическому насилию, нежели те, которые не имеют такого прошлого. Но отметим, что она применима к развитию аттитюдов, оправдывающих насилие, причем эти аттитюды, вероятно, действительны лишь тогда, когда система, успешно справлявшаяся с решением проблем в прошлом, терпит неудачу в принятии эффективных мер в ответ на нынешние проблемы. Недавняя борьба во Франции и Соединенных Штатах может быть выражением другого аспекта этой связи: политические системы и во Франции с 1958 г., и в Соединенных Штатах с 1930-х гг. продемонстрировали свою способность к разрешению проблем, но и та и другая были избирательны в отношении проблем, на решение которых направлялись ресурсы. В обеих странах группами, прибегавшими к коллективным акциям, были те, чьей неудовлетворенности уделялось меньше всего внимания: рабочие, студенты и фермеры во Франции, черные и пацифисты в Соединенных Штатах. Эти примеры предполагают наличие одновременной связи, аналогичной той, что показана в гипотезе JV.3, а именно: если политическая система одновременно выделяет экстенсивные ресурсы на решение одного типа проблем (в этих двух примерах на поддержание международных позиций), но оставляет мало ресурсов на решение других, то неудовлетворенные под влиянием нерешенных проблем с большей степенью вероятности найдут оправдание для своих насильственных ответов.

Гипотеза JV.4. Интенсивность нормативных и утилитарных оправданий политического насилия умеренно изменяется пропорционально разности в размещении ресурсов режима для смягчения относительной депривации различных групп.

Если, например, политические шаги посвящены тому, чтобы обеспечить компенсаторные ценности для половины RD одной группы, но только 10 % другой, группа, оказавшаяся в менее благоприятном положении, вероятно, прибегнет к протесту, чтобы увеличить свою долю ценностей. Эта связь является отдельным случаем эффекта, идентифицированного гипотезой VE.3 (глава 4), и поддерживается параллельными аргументами: члены группы склонны устанавливать свои ценностные экспектации в соответствии с ценностными экспектациями тех групп общества, чье положение улучшается наиболее быстро. Эта связь относится к различным группам, повышающим свои ценностные позиции, каковы бы ни были источники этого повышения; гипотеза J V.4 утверждает, что если несколько групп испытывают депривации, а источником возрастания ценности, в которой заинтересованы, является политическая система, то те группы, которым не повезло, почувствуют себя оправданными в направлении своего гнева на ответственных за это агентов системы. Масштаб воздействия не является внутренне вызванным разницей в приращении ценности, а определяется размерами ущемленной группы.

<< | >>
Источник: Гарр Т. Р.. Почему люди бунтуют. 2005

Еще по теме Политизация неудовлетворенности:

  1. 3.3. Новые моменты в политических отношениях между СССР и МНР во второй половине 1980-х гг.
  2. Неструктурированное индивидуальное насилие
  3. Идеология в глобализирующемся мире
  4. Имидж государства как инструмент идеологической борьбы
  5. 1. Политико-экономические и социокультурные детерминанты развития образования на Севере и Юге
  6. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА. ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ, ГОСУДАРСТВО. ГЕОПОЛИТИКА: КЛАССИЧЕСКАЯ И НЕКЛАССИЧЕСКАЯ МОДЕЛИ
  7. К интегрированной теории политического насилия
  8. Политизация неудовлетворенности
  9. Легитимность политической системы
  10. Резюме
  11. Философские основания: полемика с предшественниками
  12. ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН, ИЛИ НОСТАЛЬГИЯ
  13. Развитие национальных культур в современном мире