<<
>>

Воздействие альтернативных доктрин политического насилия

Группы, оказавшиеся в незнакомых и депривирующих обстоятельствах, обычно подвергаются воздействию многих новых доктрин. Число и степень разработанности таких систем убеждений зависит от природы и интенсивности депривации, изобретательности в формулировках, предшествующего опыта и концептуальных способностей потенциальной аудитории и доступа авторов формулировок к каналам коммуникаций.

Уиллер и Золашан отмечают, что в предреволюционные эпохи, которые характеризуются существованием таких малых групп, чьи «крайние нужды» или обиды не выражены, «вначале формируются идеологии, которые могут конкурировать на "рынке идей" по уровню своего восприятия»28. Марксизм был лишь одной из многих революционных доктрин, имевших хождение в России до 1917 г.; среди них имели широкую поддержку и воплощались во множестве организаций доктрины Кропоткина и Милюкова29. В Европе XIX в. недовольные могли выбирать из многих идеациональных схем действия, среди которых были либерализм, нейтивизм*, социализм, синдикализм, анархизм и несколько их разновидностей30. Обращения к недовольству черных американцев в 1960-х гг. включали в себя защиту революционного терроризма, программы ухода в оборону и сепаратизма, утверждение черного братства и культурной автономии, а также более приглушенные обращения к интеграционалистской доктрине, произрастающей из американского эгалитаризма.

Относительная эффективность таких доктрин изменяется с той степенью, до которой они обеспечивают людям объяснения, как нужно действовать по поводу их собственные неудовлетворенностей; они выполняют это до тех пор, пока их потребности совместимы с интересами и опытом депривированных слоев, фокусируют их гнев на вероятных агентах ответственности и способствуют чувству общей осведомленности о них. (Четвертый фактор — спецификация привлекательных целей, исследуется отдельно в разделе об утилитарных источниках удовлетворения.) Не все новые убеждения и идеациональные системы одинаково хорошо отвечают этим функциям.

Те, которым это удается наилучшим образом, с наибольшей вероятностью убеждают недовольных

Nativism — 1) теоретическая позиция, которая делает акцент скорее на важности наследственности, биологических оснований человеческого поведения, нежели воздействии социального окружения; 2) негативная ориентация на любую туземную популяцию иммигрантов (Jary D.tJaryJ., Collins Dictionary of Sociology, 2nd edn. — Glasgow: HarperCollins Publishers, 1995. — P. 436).

людей; до той степени, в которой они требуют использования насилия против политических мишеней, они увеличивают нормативные оправдания политического насилия. Предлагается резюмирующая гипотеза.

Гипотеза JV.6. Интенсивность нормативных оправданий политического насилия сильно изменяется со степенью, до которой символические призывы предлагают правдоподобные объяснения источников относительной депривации, определяют политические мишени насилия и дают символы групповой идентификации.

Гипотеза применима только к воздействию новых убеждений о политическом насилии на интенсивность нормативных оправданий. Их масштаб, т. е. доля населения, которая, вероятно, воспримет новые идеи, санкционирующие насилие, является функцией масштаба RD (см. гипотезу VE.1 и вывод V.3.1) и протяженности и открытости сетей коммуникации, по которым могут быть распространены новые идеи (см. гипотезу J V.l 1). Многие из поддерживающих эту гипотезу свидетельств относятся к доктринам и убеждениям о коллективном насилии вообще, но основополагающие связи в равной степени применимы к убеждениям, оправдывающим политическое насилие.

Предназначение. Новые институциональные оправдания насилия эффективны до той степени, в какой они создают смысл для недовольных людей с точки зрения их специфических деприваций и того, что у них было в прошлом. Чем более специфичны новые идеи относительно идентификации источников депривации и предписаний акций для их смягчения, тем более вероятно обращение к источникам к группам, испытывающим высокоспецифичные депривации и тем менее вероятно обращение к другим неудовлетворенным группам.

Так, например, Тох говорит, что социальные движения преуспевают в привлечении сторонников до той степени, в какой призывы движения предлагают решения, подходящие к конкретным ситуациям аудитории. В качестве примера движения, использующего метод «сатурации'», дающего разнообразные призывы для удовлетворения разнообразных нужд, он ссылается на движение нацистов31.

Свидетельство из кейз-стади и сравнительных исследований иллюстрирует связь между применимостью новых идей о насилии к условиям тех, кто пользуется ими, а также доктринами, усвоенными недовольными в различных эпохах и культурах. На протяжении периодов чумы и голода волны хилиастического возбуждения охватывали средневековую Европу, в которой изобиловали слухи, предзнаменования и проповеди. Но, как указывает Кон, ересями, которые наиболее эффективно

Насыщения. — Примеч. пер.

мобилизовали недовольных, были те, которые удовлетворяли требованиям или могли быть сформулированы соответственно состояниям их ума. «Разнообразные "ереси" могли взывать ко многим различным нуждам и делали это многочисленными способами. Например, некоторые из великих, которые обращались к катарсису, явно были мотивированы эмоциональными конфликтами, такими, которые в наши дни привели бы их к психоаналитику... Но когда эти и подобные им эсхатологические доктрины проникали в лишившиеся корней и отчаявшиеся массы в городе и деревне, они приобретали новую редакцию и заново интерпретировались, пока, наконец, не оказывались способны инспирировать движения особо анархического толка»32.

Подобным образом были способны к модификации и исправлению доктрины Французского Просвещения — для того, чтобы соответствовать нуждам своих приверженцев. «Каждый класс пользовался этими доктринами и интерпретировал с их позиций свою собственную конкретную ситуацию. Аристократия... взывала к правам человека и гражданина, чтобы защитить своих членов от посягательств Короны»33, средний класс и чиновничество подобным образом интерпретировали на этом языке свои условия, а для парижской бедноты схожие взгляды оправдывали насилие черни.

Нацистская идеология имела успех отчасти благодаря тому, что она оправдывала этнические предрассудки и поиск «козлов отпущения» через теорию расового превосходства и экономическую программу, которая что-то обещала всем недовольным группам. Но ее эффективность в идентификации в «качестве козлов» отпущения евреев изначально опиралась не на непосредственное правдоподобие аргументации или врожденную потребность в жертвоприношении. Доктрина получила широкое восприятие, поскольку, как показал Пульцер, в период с 1867 по 1918 гг. развилось и получило организованное выражение чувства антисемитизма; нацистское движение просто эксплуатировало предрассудок, уже утвердившийся в сознании многих немцев34.

Доктрины апокалипсического или сверхъестественного изменения, которое будет свершаться через насилие, с наибольшей вероятностью коренятся среди людей, привыкших к стабильному образу жизни и испытывающих интенсивные и разнообразные депривации из неопределенных источников. Так, Джонсон пишет, что «когда источники дисфункции неясны или когда тот, кто имеет реальное ощущение дисфункции, не получает ясного понимания своей собственной социальной роли относительно других ролей, одним из способов выражения изменений, требуемых для того, чтобы уменьшить дисфункцию, является принятие веры в то, что изменение произойдет с помощью сверхъестественных сил»35.

Последствием восприятия такой доктрины будет, вероятно, «миллена- рианистское восстание». Широкое распространение милленарианистских доктрин в Южной Европе в XIX в., благодаря обещаниям Дня Перемен и наступления Нового мира, в котором блага будут разделяться поровну между всеми, Хобсбом объясняет соответствием этих обещаний настроениям крестьян и предполагает, что недовольство, лежащее в основе таких примитивистских реформистских движений, могло служить также развитию социальных революционных движений36. Кон проводит параллели между популярным в средневековой Европе апокалипсическим учением и идеологиями коммунизма и нацизма, и те и другие наделяют «социальные конфликты и устремления трансцендентальным значением» и тем самым обеспечивают и оправдание, и пророчество насилия37.

С ними схожи милленарианистские верования бродячих нищих пилигримов северо-восточной Бразилии в середине XX столетия, чья вера в возвращение короля Себастьяна периодически приводила к обширным насилиям в сельской местности38.

Краткое сравнение марксизма-ленинизма с доктриной гандизма могло бы дать современную иллюстрацию этого тезиса и показать, что эффективность идеологий нередко зависит от объективных обстоятельств, в которых оказываются их аудитории. Марксистская доктрина в ее изначальной формулировке ближе всего соответствовала условиям жизни городских рабочих индустриальных обществ*. Она выводила источник их обид из экономической системы, а также основанных на ней социальной структуры и политических институтов; она способствовала их общей осведомленности об этом и утверждала неизбежность использования революционных средств. Эта доктрина на протяжении прошлого столетия приобрела приверженность значительной части европейских рабочих; но ее обращения к большинству крестьян, порабощенных этнических меньшинств и к объектам колониального правления была малоэффективна вплоть до ее реинтерпретации Лениным, Мао и Че Геварой. Эти реинтерпретации не повысили уровня ее эффективности. Они были отвергнуты почти всеми умеренными и большинством воинствующих черных американцев: первыми, вероятно, вследствие фундаментального восприятия систем убеждений господствующей культуры; вторыми же — вследствие более распространенных расистских доктрин, созданных в противовес аналогичным белым теориям39. Другой пример: марксизм-ленинизм не был воспринят

Причем только в западноевропейском или североамериканском вариантах. — Примеч. пер.

и не смог получить широкого распространения в Латинской Америке даже в маоистской и геваристской интерпретации. Причиной здесь может быть то, что в качестве оперативной доктрины выдвигался антитезис некоторым общепризнанным в латиноамериканской культуре темам. В марксизме делается теоретический акцент на подчинении индивидуальных интересов и производительных способностей интересам общества, тогда как латиноамериканская культура подчеркивает желательность сильной формальной власти, которая дает возможность широкого диапазона для индивидуального отстаивания своих притязаний и гордости, но не поддерживает сильное коммунальное или общинное чувство.

Поэтому коммунистическая доктрина в Латинской Америке стала скорее игрушкой интеллектуальных радикалов. Куба была, по сути, исключением. Здесь марксистская доктрина была навязана уже после того, как власть была захвачена, и к тому же подверглась коренному пересмотру в качестве действующей доктрины.

Напротив, гандийская доктрина свершения двойной революции — гуманитарной и социальной — через ненасилие оказалась весьма привлекательной для подчиненных групп, которые чувствовали свое относительное бессилие перед лицом отчетливо обозначенных угнетателей. Для колониальных субъектов и американских негров на разных этапах движения за гражданские права пассивное сопротивление представляло технику выражения недовольства, обещавшую успех в согласии с групповыми нормами о нежелательности открытого насилия против могущественных правителей. И марксистские, и ненасильственные доктрины исторически имели как успехи, так и неудачи. Однако современная' привлекательность доктрин ненасилия ослаблена драматическими свидетельствами того, что в Алжире, на Кубе и во Вьетнаме насилие оказалось более эффективным, однако редко бывает так, чтобы успехи сопоставлялись с неудачами. Поскольку неудовлетворенность фундаментальным образом предрасполагает к агрессии, ceterus paribus, доктрины, оправдывающие насилие, вероятно, будут казаться более подходящими, а значит, приобретут еще большее распространение40.

Спецификация источников депривации. Если источники депривации неясны, эффективность новых доктринальных оправданий насилия увеличивается до тех пределов, в которых они дают правдоподобную идентификацию этих источников. Оправдание политического насилия возрастает до той степени, в какой идентифицируются политические агенты ответственности; чем более конкретно идентифицируется источник,

Напомним, что эта книга увидела свет в 1970 г. — Примеч. пер.

с тем большей эффективностью сфокусируется на нем гнев. «Истеблишмент» — это неуловимый оппонент, и таковы же бестелесные сущности наподобие «духов зла» и «безбожного коммунизма». Абстракции оправдывают насилие главным образом в глазах революционных интеллектуалов; для того чтобы мобилизовать массовую поддержку и дать действительные мишени насильственной акции, требуются реальные злодеи. Эдварде писал, что артикуляция революционной идеологии создает «давление психоза», которое «превращает предшествующее, более или менее пассивное недовольство в активную эмоциональную ненависть к угнетателям. Ненависть к общему врагу — это наиболее могущественное средство группового единства. Публицисты своими предшествующими атаками указали на угнетателей как на общего врага. Недовольство большинства угнетенных превращается в ненависть к угнетателям...»41.

В равной степени хорошо осознают этот принцип и революционные деятели. «В любой революции должен быть непосредственный, хорошо известный враг, которого мог бы ненавидеть каждый, и в нашей революции это французская полиция, — говорил один студент репортеру в июне 1968 г. — Наша цель состоит в том, чтобы сбросить правительство и изменить общество, но мы сражаемся с полицией, чтобы напомнить Франции, кто мы есть и чего мы хотим»42.

Одно из требований эффективной специализации состоит в том, чтобы цели были уязвимы для атаки в нормативном и физическом смысле. Если недовольные убеждены в том, что их угнетатели неизмеримо могущественны, вряд ли они предпримут атаку на них. В таких обстоятельствах недовольные становятся склонны к изобретательству и восприимчивости альтернативных интерпретаций зла. Знать средневековых государств часто оправдывала свои мятежи против налогообложений со стороны королевской власти, опираясь на идею о том, что король введен в заблуждение дурными советниками. Для представителей знати такое атрибутирование зла было отчасти вопросом тактики: они имели имущественный интерес в сохранении политической структуры, связанной с институтом наследственного дворянства. Оно имело также нормативную функцию для них и их последователей. Монархия в средневековой мысли была божественно санкционированным институтом и нападать на личность короля или на его положение было равносильно нападению на Бога. А относительно таких же нападок на его советников такого рода последовательных теологических запретов не было43. Это одна из устойчивых тем истории Запада. Шесть анализируемых Мерриманом революций середины XVII в. совершались во времена широко распространенного недовольства, но ускорявшие их обиды носили фискальный характер и атрибутировались народом скорее непопулярным министрам, нежели монархам, которым они служили. Революционеры убеждали себя, что на их стороне король и старинные права, оправдывая таким образом свои нападки на министров44. К такого же рода убеждениям были склонны французские и американские революционеры, оказывая во имя короля сопротивление неправильной политике королевских агентов. Но когда правитель не защищен аурой божественности или власти, ему, вероятно, приходится нести ответственность за великое множество деприваций: люди имеют обыкновение атрибутировать ответственность за свои депривации неопределенного происхождения, прежде всего тем, кто, по их мнению, обладает властью, чтобы смягчить их.

Люди также бывают восприимчивы к тем убеждениям, которые они идентифицируют в качестве источника депривации, и, следовательно, они могут выбрать в качестве мишени для атаки этнические, религиозные, политические или племенные меньшинства. Говорят, что в 30-х гг. Гитлера спрашивали, считает ли он, что евреев необходимо уничтожить. В ретроспективе его ответ звучит с гротесковой ироничностью. «Нет, — сказал он. — Тогда нам пришлось бы их придумывать. Суть состоит в том, чтобы иметь не абстрактного, а осязаемого врага»45. Некоторые из видов межгрупповых насилий, поддерживаемых такими убеждениями, можно атрибутировать переносу с других объектов. Многие из современных психологических исследований предполагают, что ряд других факторов оказывает влияние на эффективность убеждений, оправдывающих поиски «козла отпущения». Одним из них является предшествующая ассоциация людьми внешней группы со своей враждебностью, например, рассматривая ее как источник внешних фрустраций или мишень для предстоящей агрессии. Если люди по тем или иным причинам уже не любят внешнюю группу, они становятся восприимчивы к слухам и верованиям, которые связывают с этой группой их нынешнее недовольство46. Другой фактор — это возможность наблюдать внешние группы. Чем более они обозримы или «различимы», с тем большей готовностью люди признают внешние и ментальные намеки, которые ассоциируют такие группы с их недовольством. Предвосхищение вознаграждений или наказаний также играет важную роль при выборе внешних групп в качестве мишеней; чем более беззащитной кажется группа, тем легче приписывается ей вина и тем охотнее направляется против нее агрессия47. Наконец, возникновение открытой враждебности, исходящей из внешней группы, также может поощрять насилие против нее48. Хотя большинство исследователей касалось враждебности к группам меньшинств, такие же характеристики, вероятно, применимы и в общем к спецификации подвергаемых атакам источников депривации.

Чувство общины. Эффективность новых оправдательных убеждений относительно политического насилия также варьирует в тех пределах, в которых они обеспечивают недовольных чувством общинности. Это чувство может быть создано или подкреплено использованием символов, которые дают людям осведомленность об их общих недовольствах, о достоинствах, которыми обладает их группа или организация, и о потенциале их совместного действия против угнетателей. Шварц утверждает, что революционные призывы успешны в тех пределах, в которых они дают чувство «исполненной гордости исторической общности, даже если она вымышленная: она объясняет отчуждение с точки зрения утраты этой общности и утверждает, что община может быть воссоздана через революционное движение»49. Готтшалк утверждает, что вторая «причина революции — это кристаллизация общественного мнения, т. е. осведомленность недовольных о том, что в равной степени недовольны и другие, и они, вероятно, присоединятся ко мне в выражении моего недовольства. Взаимная осведомленность о возмущении... создает тот род требований перемен, который становится эффективным при свершении революций»50.

Такая взаимная осведомленность питается символами общности, наподобие марксова изречения относительно того, что все рабочие подвергаются эксплуатации. Постоянной темой нацистской идеологии, неизменно подчеркивавшейся на бесчисленных церемониях, была историческая общность и особые достоинства народа Германии. Традиции, символизирующие германское единство, оживлялись или создавались заново, прославлялась германская культура, а силы зла в германском обществе проецировались на негерманские группы — евреев, международных банкиров, коммунистов, враждебные международные силы. Руде полагает, что философия Французского Просвещения давала основу для сравнимого чувства единения разнообразных групп французского общества, поскольку «...для свершения революции оно требовалось в большей степени, чем ощущение экономической нужды и фрустрации политических и социальных амбиций. Чтобы дать солидарность неудовлетворенностей и устремлений широких социальных слоев, должно было существовать какое-то объединяющее воплощение идей, общий словарь надежд и протеста... В этом случае почва была подготовлена писателями Просвещения»51.

Сравнимый пример приводит Хобсбом, подчеркивая практическую функцию милленарианистских верований в процессе мобилизации сельских жителей на насилие через взаимную осведомленность. Такие верования «...помогали организовывать массы неорганизованных до того времени людей в национальном масштабе и почти одновременно... Атмосфера высокой экзальтации чрезвычайно способствовала распространению новостей. Она окутывала даже малейшие организационные достижения ауры непобедимости и предстоящего триумфа, и нет ничего более заразительного, чем успех. С помощью таких средств движение может почти одновременно мобилизовать массы на обширных пространствах»52.

Революционный символизм редко подвергался сравнительному анализу или связывался с развитием и результатами революционных движений. Шубе в своем пионерском исследовании проделал контент-анализ почти 2000 речей, памфлетов и других документов, выпущенных в период генезиса американского революционного движения 1760-1776 гг., а также движения Суарах в Индии в 1925-1945 гг. Были учтены три типа символов и оценено их содержание: символы групповой включенности, такие как «братство» и «товарищество»; символы «благородного членства», такие как «нация» и «Ганди», которые ассоциировались с глубоко укоренившимися культурными нормами и, следовательно, давали стороннику революционного движения чувство принадлежности к достойной группе; символы цели наподобие «миролюбивой ассамблеи» и «единства».

Затем были проанализированы изменения во времени их содержания и частоты употребления. Оба движения характеризовались примечательно схожими паттернами в развитии революционных призывов. Содержание символов включенности заметно и регулярно возрастало от низких до очень высоких на протяжении обоих периодов. Содержание «благородного членства» было первоначально предельно высоким, снижаясь к середине периода в обоих случаях и опять возрастая в моменты, непосредственно предшествовавшие началу массового революционного действия. Шубе предполагает, что эти паттерны, вероятно, отражают желание лидеров раскрыть этот зонт насколько возможно шире. Кроме того, частота употребления всех этих символов заметно возрастала в периоды 15-20-летней революционной подготовки; число их в обоих случаях приблизительно утраивалось53. Такого рода анализ выдвигает предположения о том, какие типы символов воспринимаются аудиториями. Он показывает, что оба успешных революционных движения широко использовали символы, явно избранные для того, чтобы породить чувства солидарности и группового достоинства среди своих потенциальных сторонников, и делали это с возрастающей интенсивностью, по мере того как они продвигались к массовым акциям.

<< | >>
Источник: Гарр Т. Р.. Почему люди бунтуют. 2005

Еще по теме Воздействие альтернативных доктрин политического насилия:

  1. § 2. Формы и реалии существования уголовного права
  2. §3. Межобщинные переговоры 1968-74 гг. и турецкое вторжение
  3. ТОМАС ХЕМФРИ МАРШАЛЛ Гражданство и социальный класс133
  4. § 1. Пограничная безопасность: проблема формирования концептуальных основ
  5. Философские исследования в постсоветский период
  6. §4.2. Тест на зрелость планетарной цивилизации (Очерк сценария выживания)
  7. Глава 3 О пользе и ущербности универсальных ценностей
  8. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  9. Глава 17 ГУМАНИТАРНОЕ СОЗНАНИЕ: ГЕОГРАФИЯ
  10. Глава 25 СТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОГО НАРОДА. ГЛАВНЫЕ УСЛОВИЯ
  11. Конфигурация американского общественного мнения в отношении иранской проблемы в 2000-е годы
  12. § 5. Преступные последствия
  13. ГЛАВА СЕДЬМАЯСЕКС: ВЫСШЕЕ СВЯЩЕННОДЕЙСТВИЕ
  14. Идеациональная согласованность
  15. Воздействие альтернативных доктрин политического насилия
  16. Глава 3 ПОЛИТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ НЕПОЛИТИЧЕСКИХ ФИЛОСОФИЙ
  17. К. Райт. ВОЙНА И МИР В ЖИЗНИ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
  18. 10. Таксономия доступа
  19. ОБЩЕСТВЕННАЯ СФЕРА
  20. §1.2. Понятие субъективности в философии постструктурализма